Песнь гор

ПУТЬ К СЧАСТЬЮ

Ханой — Нгеан, 1956–1965

Когда господин Зяп, золотых дел мастер, нырнул в толпу, внутри у меня всё сжалось.

В ожидании его возвращения я учила Санга ходить — водила его за ручку по тротуару. А когда Сангу надоело, купила ему мороженого. И только когда он его доел, вернулся господин Зяп. Он извинился за то, что думал, будто я украла золото и серебро у своих работодателей. Господин Тоан объяснил ему, что без моей помощи они бы разорились и что щедрая выплата была сделана в знак благодарности.

Мне и по сей день не верится, что те монеты и впрямь изменили мою судьбу до неузнаваемости. Я сразу купила хибарку на окраине Ханоя и разрешение на перемещение. Господин Ван помог мне арендовать машину и нанять шофера — его знакомого, которому можно было доверять.

Но самый счастливый день моей жизни был и самым страшным. Это случилось третьего марта 1956 года, когда я уехала из Ханоя искать Миня, Дата, Нгок, Тхуана и Хань. С нашей последней встречи минуло почти пять месяцев, и время, точно птичка, так и норовило ускользнуть от меня и унести на своих крыльях мой шанс снова увидеть детишек.

— Trâu, — Санг указал на водяного буйвола, который возвышался над лугом, словно холм. За ним тянулись рисовые поля, залитые солнечным светом.

— Водяной буйвол, — повторила я за Сангом, прижимая малыша к груди.

Водитель опустил оконные стекла, и мои ноздри наполнил запах буйно цветущих полей и лугов. Я всматривалась в лицо каждого, кто встречался нам по пути, в надежде найти Миня.

К полудню мы подъехали к деревне Кидонг в провинции Тханьхоа. Я попросила шофера подождать нас в сторонке от деревни и, взяв Санга на руки, вошла в нее. Из-за машины меня приняли бы за богачку, а это не к добру.

Мысленно я не раз возвращалась в это селение. А теперь память повела меня по извилистым улочкам. Я укрылась в тени дерева и стала внимательно рассматривать дом за плотной лиственной изгородью. Догадываешься, куда я пришла, Гуава?

Да… Я стояла напротив дома, в котором жила твоя мама.

Напряженно прислушалась, но не уловила ни звука. Стала ждать, но никто так и не вышел. Казалось, за это время меня успели покусать тысячи муравьев.

— Нгок? — позвала я.

— Нгок! — вторил мне Санг.

Никакого ответа. Я вошла в открытые ворота и пересекла двор.

От злобного рева я так и подскочила на ходу. У порога возник грозного вида мужчина. Он напомнил мне грабителей, с которыми я столкнулась в Ханое.

— Чего надо? — рявкнул он, приставив ладонь ко лбу козырьком.

— Моя дочь Нгок… она тут?

— Что ей делать в моем доме? — он обнажил кривые зубы. — Прочь отсюда, сумасшедшая.

Я шагнула ближе.

— Господин, несколько месяцев назад сюда пришла пятнадцатилетняя девушка в поисках работы. Кажется…

Тут за спиной у мужчины появилась девчушка — та самая, которая играла с Нгок в прятки, — и что-то зашептала одними губами, энергично указывая куда-то рукой.

Мужчина обернулся.

— Дура, а ты тут что забыла?

Девочка тут же убежала.

— Она знает мою дочь! — воскликнула я.

— Выметайся отсюда. Сумасшедшая.

Я стояла на дороге с плачущим Сангом на руках и клубком тревожных мыслей в голове, когда из-за плотной изгороди появилась маленькая фигурка. Девчушка побежала к нам. Я встретила ее на полпути.

— Сестра Нгок убежала от папы! — сообщила она, пытаясь отдышаться.

Я стиснула зубы.

— А ты не знаешь, где ее найти?

Девчушка заплакала.

— Несколько дней назад я видела, как она просит денег на деревенском рынке. Пожалуйста… отыщите сестру Нгок! — взмолилась она и поспешила обратно к дому.

А я — на рынок.

Там было пусто. Все разошлись и попрятались от полуденного зноя. Остался только островок голой земли.

И какая-то горка лохмотьев под одиноким деревом. Присмотревшись, я различила человеческую фигуру под рваным одеялом. Уж не моя Нгок ли это?

Я опрометью кинулась к дереву, упала на колени, приподняла одеяло и увидела личико, которое часто мне снилось, губы, которые звали меня, ноги, которые делали первые шаги под мои аплодисменты.

— Нгок, любимая моя дочурка! — Я посадила Санга рядышком и крепко обняла ее.

— Мама! Мама! — Нгок уткнулась мне в грудь. Ее дрожь эхом отдавалась в моем сердце.

Мы плакали и смеялись. Смеялись и плакали.

Нгок настояла на том, что сама понесет Санга, и мы направились к пагоде. Всю дорогу я обнимала ее за талию, боясь, что всё это мне только привиделось.

— Сколько же ты жила на улице, милая? — спросила я.

— Пару недель, мама.

— Мне очень жаль. Этот мужчина сделал с тобой что-то плохое, да?

— Пытался. Но я не далась. Отбилась и убежала.

Я стиснула кулаки. Мне хотелось сделать этому негодяю больно, и я знала как. Но это грозило нам опасностью. К тому же я верила, что его накажут небеса. Không ai trốn khỏi lưới trời — ни одно злое дело не ускользнет из небесной сети.

Я обняла дочку крепче, обещая себе, что буду лучше о ней заботиться и возмещу все пережитые ею беды.

Мы добрались до старинной пагоды. Выглядела она так, словно прошло вовсе не несколько месяцев, а целые годы. Поросшая мхом крыша просела, кое-где с нее попадала черепица, обнажив ее хрупкий остов.

Во дворе нас окружили детишки. Их босые ноги были все в грязи, а кости так и торчали. Я обвела взглядом их лица. Тхуана среди них не было.

— Он там, тетушка! — сообщил кто-то из толпы, указывая на сад, превратившийся в бурый, истоптанный клочок земли. Там сидели на корточках два мальчика и рылись в грязи.

— Тхуан! — крикнула я, и один из них обернулся. Лицо у него было перепачкано. Его рот открылся, а лицо исказилось гримасой. Спотыкаясь, я побежала к нему.

Его теплое тело приникло к моему. Моя плоть и кровь, моя жизнь! Я прижала его к сердцу. Сцеловывая слезы с его щек, я думала о том, что готова умереть в любой момент, лишь бы мой сын жил дальше.

Монахиня Хиен была в комнате — она сидела у постели больного мальчика, гладила его по спине и напевала колыбельную.

Когда я вошла в приоткрытую дверь, ее исхудавшее лицо просияло в полуденном свете.

— Зьеу Лан?

Она вышла во двор и извинилась за то, в каком состоянии теперь пребывают дети. Правительство продолжало усиливать контроль за религией. Почти все перестали ходить в пагоды и молиться. А без пожертвований монахине и ее подопечным приходилось побираться, чтобы хоть как-то прокормить себя.

Тогда я узнала, что твоя мама приносила еду Тхуану и другим ребятишкам.

— Я так благодарна тебе за помощь! — монахиня сжала ладонь Нгок. — Мне жаль, что я не смогла оставить тебя с нами.

Я отвела монахиню в сторону и дала ей немного денег.

— Вот мой скромный вклад, госпожа. — Она пыталась отказаться, но я настояла, сказав, что это всё для детей.

— Тогда я тоже кое-что вам подарю. — Монахиня Хиен провела меня в пагоду, зажгла благовония, стала молиться о моем благополучии.

Я опустилась рядом с ней на колени.

— Госпожа, прошу, предскажите мне будущее еще раз.

Монахиня взяла меня за руки, но лишь затем, чтобы сложить ладони в кулаки.

— Бессмысленно его узнавать, дитя мое. Все испытания даются нам для чего-то. Те, кто их преодолевает, но остается при этом добр к ближнему, смогут воссоединиться с Буддой в нирване. Вы сильная женщина, Зьеу Лан. И выдержите всё, что ниспослано вам судьбой. — Она улыбнулась и протянула мне деревянный колокольчик. — Вот мой подарок. Будда услышит ваши молитвы, придет и непременно принесет утешение.

Теперь ты понимаешь, почему мне так дорог мой молитвенный колокольчик, Гуава. Это священный символ сострадания меж незнакомцами.

Хотелось бы мне навестить монахиню Хиен вместе с тобой. Но несколько лет назад я вернулась в те края и обнаружила, что пагоду сровняли с землей. Бомбы камня на камне не оставили. Жители деревни рассказали, что нашли монахиню Хиен под руинами. Она погибла, прижимая к себе ребятишек. Огонь изуродовал их всех до неузнаваемости.

Я часто молюсь за монахиню Хиен. Она спасла не только нашу с Тхуаном жизнь, но и мою душу. Вдохновившись ее примером, я стала буддисткой. И начала исповедовать Nhẫn — принцип терпения, учащий любить ближних. Только любовью можно прогнать с земли мрак зла.

Следующая наша остановка была у деревни, окруженной рисовыми полями, по которым бежали бойкие ручейки. Нгок, Тхуан и я с Сангом на руках пошли к дому госпожи Тхао. Дверь была закрыта. Пруд искрился, и по нему плавали яркие желтые лепестки цветков дыни.

Я постучала в ворота.

— Есть кто дома?

— Хань! Сестрица Хань! — позвала Нгок.

Дверь приоткрылась. Наружу высунулось личико. Хань, Гуава, это была твоя сестренка Хань! Мы стали наперебой звать ее. Мы все!

Она кинулась к нам. Ее длинные волосы развевались у нее за спиной, на глазах блестели слезы. Я удивилась, до чего она выросла.

— Мама! — она бросилась мне в объятия. Девочка моя. Моя прекрасная принцесса.

В доме было прохладно и уютно, как и прежде. Только теперь стены украшали яркие картины, и обстановка была веселее.

— Ты одна дома, милая? — спросила я.

— Мама Тхао и папа Тьен на работе, — Хань говорила о них так естественно, словно речь шла о родных родителях. А потом, просияв, указала на рисунки. — Это всё я нарисовала! Мне мама Тхао помогла!

Рисунки и впрямь были потрясающие. На них были изображены счастливые семьи, цветы, птицы, животные. Я и сама знала, что у Хань есть способности к рисованию, но должна признать, что госпожа Тхао позволила им сполна раскрыться. Было видно, что Хань хорошо в этой семье, что тут о ней заботятся. Захочет ли она вообще уйти вместе со мной?

— Хань! — позвал голос. Я выглянула в окно и увидела у ворот госпожу Тхао. Та с улыбкой просунула руку в щель и сдвинула засов.

— Моя Тхао! — Хань поспешила к своей новой маме. Та наклонилась, подхватила ее на руки и закружила.

Хань приникла к ее уху и что зашептала. Госпожа Тхао повернулась к дому. Наши взгляды встретились, и она крепче обняла мою дочку.

Я вышла во двор.

— Извините…

Госпожа Тхао прошла мимо, стиснув руку Хань. В доме она встала перед семейным алтарем, отвернувшись от нас и не выпуская руки моей девочки.

— Меня зовут Зьеу Лан, — сказала я. — Простите, что оставила дочку с вами. Теперь я обзавелась новым домом и хочу забрать Хань.

Ответом мне была тишина. Хань подошла ближе к учительнице.

— Мама! Мама Тхао!

— О, моя милая… — госпожа Тхао упала на колени и заключила Хань в объятия. А когда встала, в ее голосе послышалась злость. — Уж не знаю, что и думать! Мне казалось, что дочь вам больше не нужна, раз вы за ней не вернулись! Столько времени прошло.

— Простите, сестра. Надо было рассказать о моем положении.

— Расскажите сейчас!

Дети наблюдали за мной, округлив глаза. Лгать больше не было сил, но я боялась, не рискованно ли говорить правду. Как-никак, муж госпожи Тхао был чиновником. Но я видела, что она искренне полюбила мою девочку.

— Я была работящей крестьянкой с шестью детьми, — пояснила я. — Когда Земельная реформа добралась до нашей деревни, меня оклеветали, заявив, будто я эксплуатирую других. Моего единственного брата убили, а старшего сына пленили. Чтобы выжить, мне пришлось бежать вместе с детьми.

— Это всё ваши? — госпожа Тхао кивнула на Нгок, Санга и Тхуана.

Я кивнула.

— Нам осталось найти моего сына Дата. А где старший, Минь, я даже не догадываюсь.

Госпожа Тхао опустила голову.

— Земельная реформа зашла слишком далеко. Столько людей пострадали невинно. Я расспрашивала Хань о вашей семье. Эгоистично, конечно, но я надеялась…

Она долго еще обнимала Хань, потом поцеловала в лоб.

— Я всегда буду любить тебя, мое солнышко. А теперь иди и будь своей храброй маме хорошей дочкой. — Она повернулась ко мне. — Забирайте Хань и уходите скорее, иначе мой муж вас не пустит.

Я вполголоса пела Хань песни, чтобы ее утешить. Когда машина унесла нас прочь, она горько-горько расплакалась.

За все эти годы я не раз возила твою тетушку к госпоже Тхао. Учительница так и осталась ей второй матерью, а ее любовь — это по-прежнему плодородная почва, что удобряет жизнь Хань.

В тот день, когда я увидела бамбуковую рощу и кирпичные башни, поросшие мхом, сердце снова быстро забилось. Дети взяли меня за руки на извилистой грунтовой дороге и потянули на рынок. Время было уже послеобеденное, и нас тут же окружила толпа.

Когда я увидела ресторанчик, где подавали лапшу, полный посетителей, душа моя восторжествовала.

Некоторые даже стояли в ожидании, когда освободится какой-нибудь столик. Я обошла посетителей и увидела мальчика, разносившего дымящиеся миски, худого и смуглого. Это был твой дядя Дат, Гуава. Твой дядя Дат.

— Дат! — позвала я.

— Милый Дат! Милый Дат! — Нгок, Тхуан и Хань радостно запрыгали.

Дат поднял глаза и замер. Миски выскользнули у него из рук, упали на пол и разбились.

Он вздрогнул и со всех ног побежал к нам. Мне на глаза тут же навернулись слезы, и всё кругом застлал туман. Он рассеялся только тогда, когда я обняла твоего дядю, зарылась лицом в его густые волосы, вдохнула его смех.

— Что тут творится? — крикнул кто-то.

Это пришла торговка. Она смерила взглядом Дата.

— Эй, придурок, а ну, за работу!

— Нет, — возразила я. — Он пойдет с нами.

— Мой ресторан что, приют, где можно бросать детей, когда они не нужны? — крикнула женщина.

— Потише, прошу вас. — Я вложила ей в руку стопку банкнот. — Это вам на новые миски и помощника.

Торговка сощурилась и стала пересчитывать деньги.

— Давай еще столько же. Этот недоумок кучу посуды перебил.

— Неправда! — возмутился Дат. — Это первый раз, когда я что-то разбил, к тому же вы заставляли меня работать сверхурочно, но не платили!

— Не вздумайте сюда возвращаться, — рявкнула женщина. — Только попробуйте…

Но нас уже и след простыл.

В машине дети со слезами и смехом говорили о том, как сильно они скучали друг по дружке и как страшно им было. Я следила за ними, и меня переполняла радость. Я была точно древесный ствол, отрастивший новые ветви, точно вновь оперившаяся птица. Казалось, надо мной наконец загорелась счастливая звезда, и потому я была уверена, что скоро воссоединюсь с Минем, госпожой Ту и господином Хаем.

Когда мы приехали в Нгеан, уже было темно, хоть глаз выколи. Мы остановились в небольшой гостинице на отшибе, за бамбуковой рощицей, и когда детишки уснули, я вышла на балкон.

Дом моего сердца был так близко и в то же время так далеко. Безумно хотелось прижаться лбом к стенам, которые возвели мои предки, встать у семейного алтаря, ощутить присутствие моих родителей, мужа, брата, невестки. Наш дом сотрясало столько бурь, но семья Чан должна была их пережить. Я ощущала весь груз ответственности, опустившийся на мои плечи, но несла его с гордостью.

Еще не успело подняться солнце, как отъехал автомобиль — водитель повез мои письма господину Хаю и госпоже Ту.

Время ползло медленно, как улитка. Утро прошло, наступил полдень. Близился обед, и меня охватила лихорадочная тревога. Куда запропастился шофер? Неужели он попал в беду?

Стук в дверь. Это господин Хай! Я бросилась к нему в объятия — в объятия крестьянина, который всю свою жизнь трудился в поле и дал кров невинно пострадавшим.

— Я так рад тебя видеть, Зьеу Лан! — воскликнул он. Мы вышли на балкон, и оттуда он стал смотреть на детишек, которые сидели на кровати и делили конфеты, привезенные мной из Ханоя.

— Дядя, а что известно о Мине? Как там тетушка Ту?

— Минь… А я-то надеялся, что ты про него уже слышала.

Его слова хлестнули меня, точно плеть.

— Не волнуйся, дитя мое. К счастью, его не поймали… Минь ведь храбрый и умный. Уверен, ты скоро его найдешь.

— А где госпожа Ту, дядя? Почему она не пришла?

— Давай расскажу, что случилось.

Оказалось, что после нашего побега деревню захлестнул хаос. Власти отправили людей искать нас, уверенные, что нас поймают и приведут назад.

Госпожа Ту с жаром защищала нашу семью и рассказывала всем, что мы не эксплуатировали тех, кто у нас работал. Пыталась защитить наш дом, но толпа мародеров избила и выгнала ее. Они забрали все ее сбережения, объявив, что она их у нас украла. Они уничтожили наш семейный алтарь и вынесли всё ценное. Семь семей, включая семью торговки мясом, получили разрешение вселиться в наш дом. Они стали воевать за комнаты и возвели в них новые стены. Они спорили о том, как разделить двор и сад.

За те пять месяцев, что меня не было, мы потеряли и дом, и все земли. По решению трибунала наши поля поделили меж безземельными крестьянами, которые тоже затеяли споры о том, кому сколько достанется. Жадность проросла в нашей деревне, будто сорная трава.

Бедная моя тетушка Ту. Она осталась совсем одна и перебралась на свой участок земли. Господин Хай с сыном помогли ей построить на нем домик. Питалась она плодами, которые сама и выращивала у себя в саду. Она сажала овощи и продавала их. И не собиралась сдаваться.

Господин Хай взял меня за плечо.

— Зьеу Лан, через два месяца после твоего побега один крестьянин по пути на работу увидел госпожу Ту… Ее тело висело на дереве.

Я уставилась на него.

— Скажи, что я ослышалась, дядя! Скажи, что тетушка Ту ждет моего возвращения!

— Тсс! — он поднес палец к губам и огляделся. — У нее дома нашли предсмертную записку. Там говорилось, что так жить она больше не может.

— Тетушка Ту не умела писать, дядя.

— Я и сам знаю, что ее убили, — господин Хай покачал головой. — и сожалею, что не смог ей помочь. Страшные дела творятся в нашей деревне, и они коснулись не только твоей семьи, Зьеу Лан. Прошу… Держись пока отсюда подальше. Злые люди еще ищут тебя. Если узнаю что о Мине, сразу же тебя извещу.

Вернувшись в Ханой, я поставила на алтарь еще одну тарелочку с благовониями — для госпожи Ту. Никогда не забуду ее любовь и щедрость, Гуава. Без нее меня бы уже здесь не было, это точно, как не было бы тебя.

И по сей день, если прислушаться к стуку моего сердца, можно уловить певучий голос моей тетушки Ту. Она взращивала песнями мою душу, чтобы они и дальше жили во мне.

Все эти песни помогли Нгок, Дату, Тхуану и Хань, которых глубоко ранило всё, что им пришлось пережить. Первую неделю в новом доме они умоляли меня всегда быть рядом. Когда приходилось отлучаться из дома за едой, я брала их с собой. Мы спали в одной комнате, ютились на одной кровати, и всё равно их будили кошмары.

Мы обсуждали всё, что произошло, пытались друг другу помочь. Я платила учителю Вану за то, чтобы раз в неделю он приходил к нам и давал нам уроки. Медитации, которым он нас учил, успокаивали детишек. А отработка приемов самообороны вернула им уверенность в себе.

Гуава, ты слышала такое выражение, как «Lửa thử vàng, gian nan thử sức» — «золото испытывается огнем, а человек — бедой»? Тяготы, выпавшие на долю твоей матери, дядей и тетушки, научили их ценить жизнь. Они вернулись в школу и стали прилежно учиться. Они старательно работали — убирали у людей в домах, подметали улицы, продавали газеты. Мы экономили каждый цент и тратили деньги только на самую необходимую одежду и еду.

Пока полыхал огонь вражды меж Севером и Югом, у нас, на Севере, торжествовала социалистическая революция. Жители городов подпали под правительственную кампанию под названием Cải tạo tư sản — «Капиталистическая реформа». В Ханое у людей изымали собственность, разбивали семьи. Имущество моих бывших работодателей — господина Тоана и госпожи Тяу — конфисковали. Им пришлось отправиться на север, в горы, и пройти там переобучение, которое длилось больше года.

Я бы и рада была им помочь, но пришлось молча склонить голову и работать; ведь всех, кто протестовал против власти, отправляли в тюрьму. Я торговала фруктами на рынке в Лонгбьене. Денежной эта работа не была, но я твердо решила, что больше не допущу того, чтобы мои дети голодали. Когда Нгок, Дат, Тхуан и Хань пообвыклись в новой школе, я стала ходить на вечерние курсы и выучилась на учителя. Мы заботились друг о друге, и наша любовь превратила хибарку в уютное гнездышко. Спустя много лет мы продали ее и купили дом на улице Кхамтхиен, где живем и поныне.

В 1957-м, почти через два года после моего прибытия в Ханой, правительство признало, что в ходе Земельной реформы было допущено много нарушений. Власти объявили, что сама идея перераспределения имущества богатеев — правильная, но ее внедрение вышло из-под контроля. Они вообще много чего наговорили, но толком ничего не предприняли, чтобы исправить эти ошибки.

И всё же в конце концов я смогла отправиться в родную деревню. Господин Хай отвел меня в лес Намдан. Он похоронил моего брата Конга и тетушку Ту рядом с мамой. Стоя у их могил, я лила горькие слезы. В шелесте листвы я слышала их шепот.

Я пыталась вернуть наш дом и поля, но это было всё равно что биться головой о кирпичную стену. Мы лишились дома наших предков и земли, которую они нам передали.

Страшные потери выпали не только на нашу долю. Многих избили и унизили публично. Некоторых казнили, некоторые совершили самоубийство. Кто-то сошел с ума, потеряв всё. Через два года Земельной реформы женщина, обвинившая отца в том, что тот изнасиловал ее 159 раз, совершила самоубийство — повесилась на высоком дереве, растущем у могилы ее отца.

Я продолжила поиски Миня. Учитель Ван предположил, что он мог податься на Юг.

Каждый день я молюсь о том, чтобы пламя войны потухло. Тогда твой старший дядя восстанет из пепла наших потерь и вернется домой. Уверена, так и будет.