Песнь гор

МОЙ ДЯДЯ МИНЬ

Нячанг, июнь 1979-го

Я держала бабулю за руку, когда мы свернули на узкую улочку. На мгновение всё кругом затихло, слышны были только ее спешные шаги. Шаги, пропитанные двадцатью четырьмя годами тоски.

Бабуля, моя мама, дядя Дат и я сели на старый скрипучий поезд и два дня и три ночи ехали до Нячанга, южной провинции в сотнях километров от Ханоя. Тетушка Хань приехала чуть позже мы встретились с ней на вокзале. За годы нашей разлуки она превратилась в настоящую сайгонку — короткая стрижка, химическая завивка, пудра на лице, розовая помада на губах. От нее пахло роскошью, мечтой, которой я боялась так никогда и не достичь.

Я искала номер, выученный назубок, — семьдесят два. Он мог встретиться на любой из ветхих хижинок, возведенных вдоль канав, обрамлявших тропинку, по которой мы шли. Густой, душный воздух был пропитан вонью. На ступеньках одного из домов сидела женщина и полоскала в ведре с мыльной водой одежду. Она прикрикнула на ребятишек, которые бежали за нами, и те бросились врассыпную, точно птички.

У одной из канав сидела группка мужчин с маленькими стаканчиками, полными прозрачной жидкости — возможно, рисовой водки. Их речь с заметным южным акцентом лениво плыла в стоячем воздухе. Когда мы подошли, они замолчали, подняли головы и проводили нас сонными взглядами.

Мы миновали торговку лапшой, чья печь, разогретая докрасна, и гигантский черный чан стояли чуть ли не посреди дороги. По бабулиной шее стекали ручейки пота. В волосах было больше седых прядей, чем черных. Она поднесла к глазам телеграмму, где значился адрес, который мы искали. Эта самая телеграмма всего из двух строк, пришедшая к нам три дня назад, вызвала у бабули обморок. А когда она пришла в себя, сказала, что нам немедленно надо уезжать из Ханоя.

Мама шагала впереди с рюкзаком, полным высушенных лекарственных растений. Прошло уже четыре года после ее возвращения, но она так полностью и не оправилась — казалось, стоит подуть сильному ветру, и ее попросту унесет. Поиски моего папы продолжались, как и ее кошмары. Хорошо хоть, о дяде Мине пришла весть, но она вполне могла оказаться недоброй.

Бабуля выпустила мою руку и побежала к одной из хибарок. Крыша у нее была сделана из листов железа, успевших покрыться ржавчиной. На ветхой двери значился номер семьдесят два.

Мы обе стали стучать в дверь и звать дядю Миня.

Никто нам не ответил. Только железо потрескивало от зноя.

— Он дома. Заходите, — крикнула торговка лапшой, стоявшая посреди дороги в окружении детей — они льнули к ней, точно цыплята к курице.

Дядя Дат толкнул дверь. Она покосилась, точно вот-вот упадет, а потом со скрипом распахнулась. Свет ворвался в комнату. Из мебели в ней стояла только шаткая бамбуковая кровать с соломенным матрасом. На нем лежал человек — тощий, как скелет.

Лежал он на боку, к нам спиной. Голова у него была морщинистая и лысая. Желтоватая кожа облепляла костлявую голую спину.

— Мой Минь! — взвыла бабуля.

Человек с трудом повернулся к нам. Щеки у него ввалились, глаза — тоже, растрескавшиеся губы были все в язвах.

— Мама, — позвал он и вытянул костлявую руку. — Мама! Ты пришла!

Бабуля, пошатываясь, направилась к нему. Уткнулась в его дрожащее плечо и разрыдалась.

— Братец! Братец мой! — дядя Дат обхватил ребра дяди Миня.

Мама опустилась на колени у кровати. В телеграмме дяди Миня говорилось, что он болен, но неужто так тяжело? Казалось, ему не сорок один, а вдвое больше. Полотенце рядом с ним было перепачкано кровью.

По исхудавшему лицу дяди струились слезы.

— Мама, Нгок, Хань, Дат, я так скучал… — его прервал сильный кашель. Всё тело сотрясли сильные судороги.

Мы усадили его. Мама погладила брата по спине. Его била дрожь. Изо рта побежала кровь.

Бабуля утерла ему лицо носовым платком. Она шептала ему ласковые слова, пока приступ не кончился. Дядя Дат устроил дядю Миня на подушках и одеялах, которые мы ему привезли. Тетушка Хань же отступила в сторонку и отвернулась, пряча лицо, но я успела заметить, как она сморщила нос. Я не винила ее в том, что она позабыла запах болезни и бедности. Я сама привыкла к нему лишь потому, что часто приходила в больницу, где работала мама.

Пока я поила дядю Миня водой, в его усталых глазах мелькнула признательность. А я почувствовала незримую связь между нами. Связь, сотканную из колыбельных наших предков, которые бабуля пела сперва ему, а потом и мне.

— Это Хыонг, моя дочь, — представила меня мама, и дядя просиял. Он открыл было рот, но мама попросила его не разговаривать, а нас — пока не задавать вопросов. Она взяла его за руку, повернула ее ладонью вверх, прижала пальцы к запястью, нащупывая пульс.

Бабуля обмахивала нас бумажным веером, чтобы хоть как-то спасти от духоты. Утро еще не закончилось, но знойный воздух лип к коже. Железная крыша всё потрескивала, точно вот-вот расколется на куски.

— Ты в надежных руках, сынок, — сказала бабуля, когда мама полезла в рюкзак. — Нгок — превосходный врач. Тебе в два счета станет легче.

Дядя кивнул, уголки его губ приподнялись. Он взял бабулю за руку и с благодарностью погладил ее пальцы.

Мама прижала стетоскоп к груди дяди Миня. Закрыла глаза и прислушалась — так внимательно, будто от этого зависела вся ее жизнь. Осмотрела его глаза, нос, рот, горло, спину. А когда закончила, ее лицо приобрело непроницаемое выражение. Подрагивающими пальцами она сложила стетоскоп и убрала в рюкзак.

— Тебе, должно быть, очень больно, — сказала она брату. — Давай я сделаю укол и станет полегче?

Он закрыл глаза в знак согласия.

Она смочила руки спиртом, который принесла с собой, и вколола лекарство в его худенькую руку.

— Прошу… помолчи пока. Я заварю лекарственный отвар. Он поможет вывести мокроту из твоих легких. Но сперва надо плотно поесть.

Дядя Минь кивнул, но потом покачал головой.

— Минутку, — я порылась в своем рюкзаке и достала ручку с блокнотом.

«Где Тхуан с Сангом?» — написал дядя Минь.

— Еще в пути, — ответила бабуля. — Сынок… Твоя сестра — врач, и она говорит, что нужно поесть. Там на улице лапшу продают, пахнет она ну очень аппетитно! Давай мы тебе принесем порцию?

— Я схожу, — вызвалась тетушка Хань и, прихватив свою сумочку, ушла.

Дядя Минь протянул смятую банкноту дяде Дату.

«Чуть дальше по улице льдом торгуют. Купи немного, чтобы нам комнату охладить», — написал он.

Дядя Дат оттолкнул банкноту.

— Вернешь должок после, когда мы с тобой вернемся домой, в Ханой… билеты на футбольный матч купишь!

Дядя Минь с улыбкой кивнул.

Интересно, подумала я, есть ли у моего старшего дяди семья. Я обвела взглядом домик, но о прошлом тут говорил лишь алтарь — деревянная полка на ржавой стене. На ней была фигурка человека, распятого на кресте. Неужели дядя стал христианином?

Мы с бабулей через черный ход вышли наружу и оказались на клочке земли, куда падала тень от тростниковой крыши. Дворик был окружен железными стенами соседних домов. Посреди него — глиняная печурка, рядом небольшая кучка дров. А в углу стояла коричневая банка внушительных размеров, наполовину наполненная водой.

— Я столько всего хочу у него спросить, — сказала бабуля и расплакалась, закрыв лицо руками. — Не понимаю, почему от него не было вестей. Он ведь мог хотя бы попытаться сообщить мне, что он жив. Все эти годы…

— Бабуль, наверняка на то были причины. Скоро он всё нам расскажет.

Мы зачерпнули воды из банки и умылись. Я промокнула в ней кусок ткани и обмыла бабуле спину прохладной водой, чтобы немного ее охладить.

Бабуля наполнила ведро водой. Я зашла с ним внутрь и увидела, что мама сидит рядом с дядей Минем и просматривает стопку каких-то бумаг. Когда бабуля тоже шагнула в комнату, мама проворно убрала бумаги себе в рюкзак.

— Ну что, готов к водным процедурам? — спросила бабуля. Дядя Минь улыбнулся. Но вдруг его тело задрожало от новых приступов кашля. Я поглядела на маму и прочла в ее взгляде тревогу.

Кашель ослабел. Открылась входная дверь, но вместо тетушки Хань в дом вошел мальчик с дымящейся миской. Я поблагодарила его и стала обмахивать лапшу веером, чтобы остудить.

Бабуля обмыла дядю Миня. Мама достала свои мешочки с травами, взвесила разные ингредиенты, сложила в глиняный сосуд, привезенный с собой.

Дядя Дат вернулся с подносом, нагруженным льдом, и положил его рядом с дядей Минем. Потом забрал у меня веер, раскрыл его и начал развеивать прохладу по всей комнате.

Тем временем я разожгла печь за домом. Мама налила воды в глиняный сосуд.

— Как он, мама? — спросила я и подбросила дров в огонь.

Она притянула меня к себе и шепнула на ухо:

— Пока не рассказывай бабуле. Дядя Минь умирает. Он показал мне бумаги… у него рак. Он уже охватил легкие и печень. Несколько месяцев он провел в больнице, но потом доктора отправили его домой, сказав, что больше ничем помочь не могут.

— Мам, но ведь твои лекарства способны сотворить чудо!

— Боюсь, уже слишком поздно. Слишком запущенный случай. Результаты анализов… — Мама прикусила губу. — Я попробую, но, возможно, в моих силах только облегчить боль его последних дней.

В груди защемило от мыслей о бабуле. Как же она справится с таким ударом?

Я отвернулась к огню. До чего коротка и хрупка человеческая жизнь. Время и болезни сжигают нас, точно огонь — дрова. И неважно, долог или короток наш век. Куда важнее, сколько света мы сумели пролить на тех, кого любили, и скольких людей тронуло наше сочувствие.

Я подумала о Таме и его любви, осветившей мою жизнь. Всякий раз, когда во мне просыпалась тоска по папе, ему удавалось меня рассмешить. Я жалела, что теперь его нет рядом и он не может обнять меня и сказать, что всё наладится.

Отвар забурлил в сосуде, и густой запах поплыл от него. Мама убавила жар.

Дядя Дат вышел к нам и умылся.

— Хань уже вернулась? — мама сощурилась от дыма.

— Нет, — шепнул дядя Дат. — Я видел, как она беседует с соседями. Видать, расспрашивает их о брате.

А дядя Минь тем временем словно бы снова вернулся в детство. Он лежал рядом с бабулей, открыв рот, а та кормила его лапшой. Жевал он с трудом и морщился всякий раз, когда сглатывал, но глаза у него сияли.

Пока он ел, бабуля вкратце рассказала ему о своем путешествии в Ханой, о нашем замечательном доме и пообещала отвезти его туда, как только он поправится.

Еще рассказала о дяде Дате, его счастливом браке с тетушкой Нюнг и их трехмесячном малыше, щекастом, точно Смеющийся Будда. Она не упомянула, как мы все боялись, что малыш родится больным. После его появления на свет бабуля первым делом пересчитала пальчики на его ручках и ножках. А когда врачи заверили нас, что ребенок абсолютно здоров, бабуля приникла лбом к больничному полу, благодаря всех богов, кому возносила молитвы. Дядя Дат и тетушка Нюнг назвали ребенка Тхонг Нят, что значит «Воссоединение», на которое горячо надеялись многие вьетнамцы и с Севера, и с Юга в военные годы.

Бабуля рассказала дяде Миню о том, каким уважением пользуется мама и в больнице Бать Май, и в Институте традиционной медицины. Но не стала упоминать о путешествии, в которое мама взяла нас с ней. Она плакала у могилы моего маленького брата, а мы с бабулей читали молитвы о мирном упокоении его души. А когда мы приехали на кладбище Чыонгшон, где вместе с тысячами других солдат похоронили дядю Тхуана, пришел бабулин черед лить слезы. Там до самого горизонта, насколько хватало глаз, тянулись ряды могил. На многих значилось — «Неизвестный солдат». В тот день я подумала — не лежат ли где-то здесь и останки моего папы и его любви ко мне, любви, которая точно не перестала гореть, даже если ее закопали в холодной земле.

Еще бабуля рассказала дяде Миню о партийных успехах дяди Санга, который стал важным чиновником Центрального отдела пропаганды. И о тетушке Хань, ее семье и их благополучной жизни в Сайгоне.

Дядя Дат вышел купить нам всем лапши. Я ела ее, усевшись на соломенный коврик, лежащий на полу, и слушая бабулю. Она уже говорила о том, какие хорошие оценки я получила на первом курсе, и упомянула, что в местных газетах напечатали мои стихи. Не забыла рассказать и о Таме, который учился на агронома и уже три года был моим парнем.

— Сперва я была с ним строга, но он заслужил мое доверие, — признала она. — Тебе он точно понравится. Он родом из центрального региона, как и мы.

Казалось, дядя Минь искренне счастлив за меня. Его лицо немного порозовело. Он начал что-то писать в блокноте.

— У меня как дела? — Бабуля рассмеялась и сказала, что всё хорошо, что ей по душе торговать в Старом квартале. Что у нее там много друзей, а постоянных клиентов — и того больше.

Дядя поднял руку и погладил морщинки на бабулином лице. Тяжелый труд сильно состарил ее — она не выглядела на свои пятьдесят девять, хотя не утратила грации. Не раз к нам домой захаживали ее ухажеры, но бабуля равнодушно их выгоняла. Река любви к моему дедушке в ее сердце никогда не пересыхала, и я чувствовала, что пошла в нее и в маму, всю жизнь сохранявших верность одному мужчине.

— Теперь, когда я нашла тебя, моему счастью нет предела, — бабуля прижалась щекой к дядиной руке. Потом наклонила миску, вылила остатки супа в ложку. — Вот умница, мой малыш. Всё съел!

Мы с дядей Датом настояли на том, чтобы она тоже поела. Бабуля села рядом с нами на коврик. Я взяла с кровати веер. Мама вернулась с кухоньки и велела дяде Миню немного поспать. Он покачал головой и взялся за ручку. «Нгок, расскажи мне об отце Хыонг».

Мама села на кровать и принялась массировать дядины ноги.

— Мы с Хоангом познакомились, когда мне было восемнадцать. Это случилось на Празднике середины осени.

Эту историю я готова была слушать снова и снова. Про ту чудесную ночь, освещенную полной луной. Про тысячи бумажных фонариков с зажженными свечами вокруг Озера возвращенного меча — эти огоньки, подрагивающие в ритме песен и барабанного боя, напоминали драконью чешую. Моя мама, уже слишком взрослая, чтобы участвовать в параде и нести фонарик самой, бежала вслед за друзьями мимо фигурок звезд, зверей и цветов, составленных из огоньков. Друзья пропали из вида, она прибавила шагу и споткнулась об острый камень. Мама упала. Из рассеченной стопы полилась кровь.

Мама вскрикнула от боли, но ее голос заглушили песни и барабанный бой. Казалось, никто ее не замечает. Когда ее уже охватило отчаяние, от толпы отделился юноша. Он опустился рядом на колени, снял рубашку, разорвал на лоскуты и перевязал ей ногу. Потом повел домой и по пути так смешил, что она позабыла о боли. С тех пор они были неразлучны до того дня, как этот самый человек — мой отец — примкнул к армии.

Я показала дяде Миню деревянную птичку.

— Это мне папа вырезал.

Дядя внимательно осмотрел подарок. «Какая красивая. А где воевал твой папа?» — написал он.

— Не знаю. Мы так и не получили от него письма.

— Я уже отчаялась было найти Хоанга, — продолжала мама, — но недавно прочла одну заметку в газете. Там рассказывалось о солдате, который пострадал от взрыва и потерял память. В начале года он слушал радио и услышал там стихотворение о реке, пересекавшей его деревню. Оно так потрясло солдата, что тот вспомнил путь домой. Его семья не получала о нем известий долгих девять лет, а потом он взял и объявился. Представляете, как они были счастливы?

Я подумала о своих стихах, опубликованных в газетах. Мне так хотелось, чтобы папа их прочел и вернулся к нам.

Тут появилась тетушка Хань. Дядя Дат встретил ее в дверях. Она что-то сказала ему, и он сдвинул брови. Меня так и подмывало расспросить, что происходит, но не хотелось, чтобы дядя Минь видел, как мы перешептываемся.

Бабуля вернулась к кровати.

— Сынок, надо поспать. Поговорим позже.

Дядя Минь кивнул, но ручка снова побежала по странице.

«Мама, как там бабуля Ту, господин Хай и его сын?»

— У господина Хая и его семьи всё хорошо. Им не терпится с тобой повидаться. А вот моя любимая тетушка Ту… Сынок, мне страшно жаль, но… она умерла еще до моего возвращения в деревню. Говорят, она совершила самоубийство, но я в это не верю.

Дядя Минь изо всех сил стиснул ручку.

«Думаешь, ее убили?»

— Да, чтобы забрать нашу землю. Она храбро ее защищала.

«Чтобы они в аду сгнили, негодяя эти!» — ручка задрожала у него в пальцах.

«А что брат Тхуан, мама?»

Бабуля тут же помрачнела от горя. Мама обняла ее, а я стала рассказывать про бомбежки и двух солдат, принесших нам весть о моем дяде.

— О Тхуан, мой младший братец… — дядя Минь застонал и ударил себя кулаком в грудь. Потом взял бабулю за руку. По его щекам струились слезы. — Мама, мне так жаль. Ты так исстрадалась.

— В моей жизни и радости много, — едва слышно произнесла бабуля. — Я была так счастлива получить от тебя телеграмму! Откуда ты взял мой адрес, сынок? И почему раньше не писал?

Дядя Дат и тетушка Хань стояли рядом со мной в тревожном ожидании ответа. Дядя Минь что-то написал, но смазал чернила. Раскрыл блокнот на новой странице, сжал ручку, прикрыл глаза.

Я поморщилась, когда он кинул ручку с блокнотом на кровать. Потом, с трудом приподнявшись, пополз к бабуле, поклонился ей и коснулся лбом ее ног.

— Мама… прости своего бестолкового сына.

— Минь… — бабуля взяла его за плечи и помогла сесть. — Если кто и виноват, то я одна. Это я не смогла сохранить нашу семью.

— А я не… — беспощадный кашель прервал моего дядю. Он схватился за грудь, а мама принялась гладить его по спине. Когда приступ пошел на убыль, она дала ему воды.

Дядя благодарно кивнул и отогнул уголок своего матраса. Под ним обнаружился пухлый конверт. Он взял его обеими руками и протянул бабуле.

Я подалась вперед, чтобы взглянуть на конверт. «Gửi Mẹ Trần Diệu Lan, 173 Phố Khâm Thiên, Hà Nội». Письмо было адресовано бабуле. Имени отправителя на конверте не значилось.

Дядя Минь взял ручку.

«Я хотел выслать его почтой, но боялся, что оно угодит не в те руки, — написал он. — Пожалуйста, прочтите его все вместе».

— Обязательно, но сперва выпей лекарство, — мама поглядела на свои часы.

Дядя Дат поправил подушки за спиной дяди Миня. Бабуля сидела, не отрывая взгляда от конверта, но открыть его не решалась.

Мама вернулась с чашкой, полной черной жидкости. От ее запаха я поморщилась. Мама остудила варево веером и поднесла к дядиным губам.

— Горькое, но зато поможет.

Дядя сделал глоток и содрогнулся. Запрокинул голову, высунул язык, покачал головой.

— Брат, прошу, выпей всё до капли, — сказал дядя Дат. — Отвары Нгок меня просто спасли! Я выпил где-то пятьдесят горшков, и погляди, какой я теперь силач! — Он напряг руки, и на них выступили бицепсы.

Дядя Минь хохотнул, прокашлялся, сделал глубокий вдох. Потом зажал нос и маленькими глотками осушил чашку. Мы захлопали.

— А теперь отдыхай, — мама уложила дядю. — Поспи. Поговорим, когда тебе полегчает.

Мы сели в кружок на полу, поодаль от кровати.

— Только не шумите, — попросила мама.

Конверт так и оставался в бабулиных руках. Тетя Хань потянулась к нему. Открыла, достала содержимое, и тут из ее пальцев выскользнул еще один конвертик, с виду старенький.

Совсем короткое письмо. Оно тоже было адресовано бабуле, только отправитель уже был на нем указан — Нгуен Хоанг Тхуан, мой погибший дядя.

Бабуля округлила глаза.

— Это его почерк! Сынок мой, сыночек!

Мама схватила бабулю за плечи, а у меня голова пошла кругом.

— Откуда это у него?! — спросила тетушка Хань. Тот же вопрос крутился и у меня в голове. Дядя Дат посмотрел на кровать. Дядя Минь отвернулся от нас, видно было только его костлявую спину.

Мама забрала у бабули письмо дяди Тхуана и стала читать вслух.

Донгха, Куангчи, 15/2/1972

Дорогая мама!

На пороге нового года, года Мыши, я думаю о тебе. О, как же хочется сейчас быть с тобой, с моими братьями и сестрами! Сидеть у горшка, где кипит bánh chưng[43], наслаждаться ароматом этого пирога из клейкого риса, наполняющего дом уютом.

Как ты там, дорогая моя мамуля? Как Хыонг, сестра Нгок и сестра Хань? Получали ли вы вести от братьев Дата, Санга и Хоанга? Если нет, не беспокойтесь. Они ловкие и сильные. Скоро мы все вместе вернемся домой.

Я слышал, мама, что бомбежки Ханоя становятся всё ожесточеннее. Пожалуйста, берегите себя и прячьтесь под землей. Если получится, уезжайте в какую-нибудь деревню, там безопаснее.

Я мечтаю о том дне, когда смогу вернуться к тебе, домой, мама. По всему Вьетнаму сотни тысяч матерей ждут с войны своих сыновей и дочек. И сегодня в свете небес надо мной я вижу глаза этих матерей — и твои, мама.

Как вы отмечаете Tết[44] в этом году, мама? Получится ли купить клейкий рис и свинину, чтобы приготовить bánh chưng? Продают ли еще на улицах ветви цветущей вишни, как прежде? Как же я скучаю по этим красным и розовым цветкам, торчащим из бамбуковых корзин или украшающим багажники велосипедов!

Тебе бы понравилось справлять Новый год тут, в джунглях, мама. Что за пир мы сегодня устроили, поймав в ручье рыбу! Тебе бы понравились плоды крассоцефалума, которые я сам приготовил. А знаешь, что мне вчера встретилось по пути? Желтый цветок mai! Его бутоны пророчат конец войны и мое возвращение к тебе! Тогда я снова буду рядом, точно маленький ребенок.

Мама, я очень скучаю.

Твой сын,

Тхуан.

P. S. Моего товарища командировали на Север, так что передам письмо ему. Пожалуйста, скажи Хыонг, Нгок и Хань, что я пишу письмо и им. Надеюсь, скоро смогу и его отправить.

Слезы обожгли мне глаза. Дядя Тхуан так любил пироги bánh chưng, что всегда упрашивал бабулю приготовить их к Новому году. Но после его ухода на фронт она уже их не делала.

— Бедный братец. Он так любил нас и жизнь, — проговорила тетушка Хань, нагнувшись вперед, точно кто-то ударил ее в живот. — Тхуана убили такие, как он, — она ткнула пальцем в дядю Миня.

— Хань! — дядя Дат схватил ее за руку и опустил ее. Потом посмотрел на бабулю, которая прижала к щеке письмо дяди Тхуана.

— Он воевал за Южную армию! — прошипела тетя. — Мне соседи сказали. Есть только одно объяснение тому, что письмо оказалось у него в руках.

— Не суди, пока не узнаешь всех подробностей, — бабуля расправила плечи, взяла конверт побольше, достала непрочитанные страницы и отдала мне. — Хыонг, читай, только четко. И не останавливайся, пока не доберешься до конца.

Нячанг, 16/12/1978

Дорогие мама, Нгок, Дат, Тхуан, Хань и Санг!

Это Минь. Я пишу эти строки через двадцать три года после нашей последней встречи. Поверьте, я много раз начинал это письмо, а потом разрывал в клочья. Хочется столько всего вам рассказать, но не знаю, с чего начать. Как облечь океан моей тоски по вас в простые слова? Я и рад бы поговорить с каждым из вас лично, но что, если мы больше не увидимся?

Тхуан, я получил твое письмо в 1972-м, через несколько месяцев после того, как ты его написал. Я держал в руках твои слова и смеялся от радости, что ты пережил Земельную реформу, а потом плакал, потому что и ты попал в кровавую мясорубку войны. Младший мой братец, как ты теперь? Дат, Санг, Нгок и Хань, а вам пришлось уйти на фронт? Есть ли у вас ранения?

Мама, как же тебе удалось сбежать от убийц? Прости, что не смог дождаться тебя и взять с собой на Юг. Как знать, может, тогда мы бы все уже жили в свободной Америке, одной семьей. Я поступил как самолюбивый трус, сбежав, не дожидаясь твоего возвращения. Как старший сын в семье, я должен был о тебе позаботиться. Но не справился с этой обязанностью. Мне очень стыдно.

Дорогая моя семья, со дня нашей разлуки произошло многое. Начать стоит, наверное, с того, что случилось со мной и дядей Конгом в тот жуткий день. Больно вспоминать об этом, но нужно еще раз пережить этот кошмар, ведь он не только изменил меня, но и объясняет те мои действия, что за ним последовали.

Был мирный день, мы пропалывали кусочек рисового поля, помнишь, мама? Ты ушла домой кормить Санга, а я остался работать с дядей Конгом. И тут послышались громкие крики.

— Должно быть, кто-то воришку поймал, — предположил дядя Конг, склонившись над посевами. Но голоса только приближались. Я утер пот, набежавший на глаза, и поднял голову. К нам спешила толпа мужчин и женщин, вооруженных кирпичами, ножами, большими палками.

— Покончим с подлыми землевладельцами! — кричали они, размахивая своим оружием.

Дядя Конг молил о пощаде, но силы оказались неравны. Я выл и пинался, но нас всё равно повалили на землю, связали, избили и потащили в деревню.

Я видел тебя, мама, как тебя толкали и мучили. Мне же заткнули рот кляпом и потащили по деревне. Страх парализовал меня. Мы с дядей Конгом шли под градом тухлых яиц, камней, осколков кирпича и ругательств. Когда нас привели к реке, мы были уже все в крови. Дальше нас грубой веревкой привязали к толстым стволам деревьев.

Мы стояли на коленях, мучимые жаждой и невыносимой болью. Я всё пытался высвободиться, а дядя Конг склонился ко мне. Говорить он не мог, но в глазах читалась печаль и любовь ко мне. Неподалеку те, кто нас пленил, разожгли огонь. Они неистово хохотали, ели, пили рисовую водку, улюлюкали, выкрикивали лозунги. Наперебой придумывали страшные казни для подлых землевладельцев.

Когда градус спора между ними достиг предела, они развязали дядю Конга и потребовали поцеловать им ноги. Он отказался, и тогда они начали пинать его, цедя жуткие ругательства. Я весь съежился, когда они притащили бамбуковую корзину с крышкой — в таких обычно свиней перевозят.

Тут мне пришлось прерваться. Бабуля, сидевшая напротив, прикусила губу так сильно, что та побелела. Жаль, подумала я, что нельзя стереть все эти слова, чтобы они не усугубляли ее боль.

Но бабулин взгляд словно бы говорил: читай дальше.

— Признай, что ты — подлый землевладелец, который эксплуатирует бедных крестьян! — потребовал один из мерзавцев у дяди Конга.

Дядя покачал головой, и его затолкали в корзину, а потом закрыли ее крышкой.

Когда эту корзину опустили в реку, я не сдержал крика, но кляп заглушил его.

— Скажи, что ты — подлый землевладелец, и мы тебя отпустим! — бесновалась толпа, снова и снова макая корзину в воду.

Я пытался высвободиться. Мне дико хотелось голыми руками задушить каждого из этих негодяев, но веревка не пускала меня. Дядю Конга притащили обратно — его тело глухо ударилось о землю рядом со мной. Но слез во мне уже не осталось. Я изогнулся и наконец смог дотянуться до дяди Конга ногой. Я несколько раз коснулся его, но тот не шелохнулся. Время шло, и вскоре его тело одеревенело и похолодело.

Мой дядя, который заботился обо мне, как родной отец, умер. Умер человек, который научил меня доброте и трудолюбию. Моего дядю убили у меня на глазах, а я ничем не смог ему помочь.

Народ продолжал пить и выкрикивать лозунги. Я не сомневался, что меня оставили в живых, чтобы казнить в ближайшие дни, на глазах у всей деревни. Иногда кто-то из толпы вставал, подходил к дереву и мочился на меня. Меня пинали и оскорбляли. Я кусал губы до крови. Раньше я не знал ненависти, даже когда у меня отняли отца, но теперь ощутил во рту ее вкус. Я поклялся, что всю свою жизнь буду мстить за отца и дядю.

Ближе к ночи мои обидчики так опьянели, что улеглись вповалку у гаснущего костра, оглашая ночную тишину сопением и храпом. Как я ни дергался, ослабить веревку не удавалось. Когда огонь погас, моя надежда совсем иссякла.

Но тут послышался тихий голос, и сердце мое подскочило. За мной пришли господин Хай и его сын! Они поспешили меня отвязать, а потом отвели на дорогу. Кругом было темно, хоть глаз выколи, и я не понимал, где нахожусь.

— Минь, беги. И как можно дальше. Если останешься, тебя убьют, — шепнул господин Хай.

— А как же моя мама, моя семья? Что будет с ними?

— Я скажу им, что ты сумел сбежать и что и им лучше тоже покинуть деревню. Поспеши, а не то тебя сцапают. — Господин Хай взял мое лицо в ладони. Руки у него дрожали. — Удачи тебе, Минь. У них есть разнарядка о том, сколько людей надо казнить. Мой сын отведет тебя на национальную магистраль. А я пойду к твоей матери. — Вскоре его шаги затихли в ночи.

На магистрали его сын торопливо посоветовал мне уехать автостопом как можно дальше, и этот совет вонзился в ум, точно игла.

Он обнял меня на прощание, и я нетвердой походкой направился вдоль дороги. От криков и барабанного боя вдали меня всего трясло. Я твердил себе, что должен выжить. Что мне почти восемнадцать, а значит, я сам могу о себе позаботиться. Иного выхода не было, но в глубине души мне хотелось вернуться домой, найти тебя, моя дорогая мама, и вас, дорогие братья и сестры.

По дороге мне встретилась семья беженцев-католиков — господин Кыонг, его жена и две дочери. Они добыли разрешение на перемещение по национальной магистрали и ждали повозку, запряженную буйволом. Увидев мои раны от веревки, они пожалели меня и поделились со мной лекарствами, едой и водой. Спросили, что случилось, и предложили спрятаться в их повозке. Они понимали, что это рискованно, но решили, что Господь ниспослал им эту встречу и что они просто обязаны мне помочь.

Обернувшись на нашу деревню и увидев лишь страх и смерть, я решил довериться этим добрым людям. Они обложили меня мешками с поклажей, а сверху прикрыли соломой. Меня увозили всё дальше от родного дома, а казалось, будто мне заживо отрывают руки и ноги.

Через несколько дней господин Кыонг позволил мне выбраться из-под соломы. Я увидел солнечный свет и обнаружил, что попал в город Хайфон, который, по словам моего спасителя, находился где-то в ста двадцати километрах к востоку от Ханоя. Я обернулся на дорогу, которой мы приехали. Она была покрыта черной угольной пылью. И это не сулило доброго будущего.

Господин Кыонг рассказал, что планирует пересечь границу по морю и отправиться на Юг, и я решил присоединиться к ним. Юг дарил свободу от коммунистов. Я надеялся обосноваться там и отправить вам весточку — а возможно, и помочь сбежать с Севера. Эти мысли грели меня.

Господин Кыонг был крупным торговцем, и в Хайфоне у него имелось немало знакомых. Один из них приютил нас у себя дома. Когда спустилась ночь, он отвел нас на пустынный берег, где уже поджидал рыбак на лодке. Мы погрузились в нее и улеглись на дно, а моряк прикрыл нас сетями и повез прочь.

Только в середине следующего дня он снял сети. Мы увидели бескрайнюю водную ширь, а на ней — огромный корабль, вокруг которого покачивались крошечные рыбацкие лодки. Корабль был заполнен пассажирами и вот-вот собирался отплыть на Юг. Господин Кыонг уже успел разжиться билетами для себя и своей семьи. Мне он велел подождать, а сам поднялся на борт. А вскоре вернулся с мужчиной в белой форме. Он убедил его, что я сильный и прилежный работник.

На корабле меня поставили у печей, подбрасывать уголь. Я работал яростно, чтобы измотать себя и уснуть в перерыве. Пути назад уже не было, как не было кругом и суши, лишь ветер, вода и солнце.

На путь до Нячанга ушло больше недели. С корабля я сошел весь черный от угольной пыли, но душа моя озарилась новой радостью. Я сдружился с Линь, старшей дочерью господина Кыонга. Мы вместе тосковали по покинутому дому и в то же время предвкушали будущее, в котором уже не будет того ужаса, что нам пришлось пережить.

Власти Юга поощряли переселение вьетнамцев с Севера. Новоприбывшим предоставлялось жилье и пособие. Я поселился вместе с группой молодых людей в том же районе, что господин Кыонг с семьей. Днем я работал на стройке, по вечерам учился. Мне хотелось найти хорошую работу, заработать денег, перевезти вас на Юг, дорогие мои мама, Нгок, Дат, Тхуан, Хань и Санг.

Я часто гулял в порту Нячанга и смотрел, как с кораблей сходят толпы людей. Меня не покидала мысль, что вы тоже сможете добраться сюда. Я писал вам десятки писем, но не мог их отправить. Почтовое сообщение между Севером и Югом прервалось. Никто из тех, кого я знал, не готов был рискнуть жизнью и сунуться на Север. И всё же надежда на наше воссоединение горела в моем сердце и освещала мои мрачные дни.

Вместе с Линь я закончил школу. С ней же ходил в церковь и обрел утешение в словах Господа. Вера вдохнула в меня новые силы. Я крестился и поклялся быть добрым католиком.

Но это не так-то просто. Бог призывает простить тех, кто причинил тебе зло. Но как можно простить убийц своего отца и дяди, тех, кто разметал нашу семью?

Я прилежно учился, поступил в университет на юридический факультет и окончил его. Моей специальностью стало уголовное право — я твердо решил бороться с несправедливостью. В день выпускного, когда мои друзья радостно смеялись, я плакал, потому что тебя, мама, не было рядом и ты не могла разделить со мной радость. Но в первый день работы юристом я улыбался, потому что твердо знал — ты бы мной гордилась.

Работа оказалась прибыльной, и вскоре я смог получить кредит на покупку домика. Первого моего домика, только представь себе!

Как жаль, что ты не побывала на моей свадьбе. Линь была прекрасна, как ангел. Через год родился наш сын Тхиен, а потом и дочь Нян. Ты была бы в восторге от своих внучат, мама. Они многое о тебе знают, потому что я каждый день рассказывал им истории о твоей жизни. Я не хотел, чтобы они позабыли свои корни.

Война продолжалась. На окраинах города порой вспыхивали столкновения, а иногда снаряды взрывались и в нашем районе. Мы жили в страхе, потому что каждый мог оказаться замаскированным вьетконговцем, что прячет под штанами или рубашкой ручную гранату.

Американское правительство отправило войска нам в помощь, и я нисколько не сомневался, что Ханою грозит поражение. После этого я планировал первым же делом вернуться к нам в деревню и разыскать тебя.

Я мечтал о проигрыше коммунистов, но когда мне пришла повестка, я словно остолбенел. Потом поднял глаза на распятие и стал молиться. Я хотел отстаивать свободу, которая была у южан, но пойди я на фронт, мне грозила бы смерть, а Линь могла остаться одна с детьми. Мало того, велик риск сражаться против своих же братьев и сестер.

Вскоре к нам в гости пришел мой тесть. Он сказал, что уклониться от призыва будет непросто, но готов дать взятку кому надо. Либо подкупить чиновников, чтобы мне дали госдолжность. Увы, на Юге царила жуткая коррупция, и можно было купить практически всё. Я презирал эту систему и не желал ее поддерживать.

Той ночью, пытаясь принять решение, я вспоминал белизну повязок на наших головах, когда мы оплакивали папу у его гроба, злобный смех убийц дяди Конга, горечь ненависти на моих губах. Вспомнил и о клятве отомстить.

Словом, в 1971 году я вступил в ряды Армии Республики Вьетнам — АРВ.

О братья и сестры, я должен был отстаивать свои убеждения, но вместе с тем осознавал, что мы с вами теперь оказались в противоборствующих лагерях. По прошествии шестнадцати лет ваши лица не поблекли в моей памяти. Если бы мы сошлись в бою, пустили бы вы в меня пулю? Я бы не выстрелил. Но что, если кто-нибудь из моих товарищей приставил бы дуло к вашему лбу? Убил бы я брата по оружию ради брата по крови?

Эти вопросы не оставляли меня все четыре года, что я провел в армии. Меня всегда тянуло вглядываться в лица убитых врагов. И, делая это, я всегда боялся увидеть кого-то из вас.

Когда-то я думал, что при виде вражеских трупов испытаю удовлетворение, но от этих картин в душе разверзалась пустота, а сердце охватывала печаль. Я понял одно: сколько крови ни проливай, а мертвецов не оживишь.

Множество раз я оказывался на волосок от смерти. Надеялся, что мы одержим победу в войне, но американцы вывели свои войска через год после того, как я дал клятву биться с ними бок о бок. Они словно бы позабыли о своем обещании защищать Юг от вторжения коммунистов. АРВ редела под гнетом коррупции. Когда Северная армия и вьетконговцы с Юга начали выигрывать битву за битвой, мой командир сбежал с фронта на вертолете. Некоторые товарищи совершили самоубийство. Кто-то дезертировал или сдался врагу.

Когда Нячанг, город, приютивший меня, захватили, я плакал. К тому времени я уже сложил оружие и вернулся домой. Мы вырыли за нашим домом убежище, где я прятался, и несколько недель я прожил под землей, точно какое-нибудь животное, но потом не вытерпел и выбрался наружу. По радио объявили, что новое правительство подумывает о перемирии. Бывших солдат АРВ призывали заявить о себе, обещая никого не наказывать. К нам домой даже прислали несколько таких, чтобы те поговорили с моей женой и детьми. Солдаты сказали, что с ними прекрасно обращаются, что мы — и северяне, и южане — отныне братья и сестры.

И я пошел сдаваться в компании Линь и тестя. Мы боялись, что меня арестуют, но встретили меня радушно. Меня попросили написать рапорт о том, что я делал во время войны. Потом отпустили домой и велели еженедельно приходить к ним и отмечаться в течение трех месяцев — исключительно ради формальности. В тот вечер мы устроили праздник. Я решил, что по истечении этих самых трех месяцев попытаюсь вас отыскать.

Вот только загадывать в этой жизни нельзя. Через неделю, когда я явился отмечаться, меня запихали в тесный грузовик и повезли в лагерь переобучения — располагался он высоко в горах, далеко от Нячанга. Мне даже не дали возможности попрощаться с близкими.

Лагерь оказался настоящей каторгой. Нас заставляли выкорчевывать пни и вспахивать каменистую землю, дабы засадить ее рисом. Многие погибали без медицинской помощи и достойного питания. Меня самого несколько раз едва не погубила малярия. Но куда больше меня печалило, что я не знаю, что сталось с Линь и моими детьми — и с вами.

Два года в лагере тянулись медленно, точно два столетия. А когда меня освободили, я вернулся домой, к жене и детям, которые едва сводили концы с концами. Линь не смогла найти работу, и ей пришлось продать свои украшения, одежду и нашу мебель, чтобы оплачивать школу Тхиену и Нян. Их окрестили «нгуи» — незаконными — и подвергали жестокой дискриминации. Следующие два года я был лишен гражданских прав. Я не мог работать. У меня не было документов. Мне запрещалось голосовать. На протяжении многих месяцев я должен был отмечаться в полиции.

Мой тесть построил настоящую бизнес-империю в Нячанге, но после войны лишился буквально всего. Пока я был в лагере, его дома, имущество и компанию национализировали. Ему с супругой пришлось провести целый год в Новой экономической зоне в Ламдонге. Условия жизни в горах были непростые, кроме того, каждый вечер надо было собираться в клубе и петь хвалебные песни о новом правительстве. Однажды мой тесть вместе с женой выскользнули из барака и сбежали. Им удалось вернуться домой. Они выкопали золотые слитки, припрятанные в саду, купили лодку и еще несколько месяцев тайно готовились отбыть в Америку.

Это было рискованное путешествие. Но «лучше погибнуть, чем жить изгоем», сказал тесть. Моя жена и дети решили к ним присоединиться. Они и меня упрашивали пуститься в путь. И я хотел, но мысли мои без конца устремлялись к Северу. Однажды я уже потерял вас. Второго раза мне не пережить. Сперва нужно было вас отыскать.

Я вернулся домой один. Арендовал тележку и стал рикшей, поджидая клиентов на углу улиц. А еще ждал подходящего момента, чтобы связаться с вами. Я верил, что скоро всё изменится. Что смогу вернуться в родную деревню. Увы, преследования таких, как я, продолжались. Отправь я вам письмо или реши приехать в гости, это грозило бы серьезными последствиями.

Я с нетерпением ждал вестей о Линь, Тхиене, Нян, теще и тесте, но в городе ходили лишь жуткие истории о том, как пираты в море грабят, насилуют и убивают путников, как на лодках заканчивается еда, вода и топливо, как их опрокидывает в непогоду. Мне оставалось только молиться.

Когда я заболел, я сперва твердил себе, что это всё пустяки, что во всём виноваты мои тревоги. Но в один из дней меня вырвало кровью, и я не смог подняться с постели. Мне пришлось продать дом, чтобы оплатить лечение.

И вот я живу в этой жалкой хибарке, надеюсь однажды поправиться, мечтаю увидеть вас и рассказать, как же я по вам тосковал.

Итак, я попытался объяснить, почему не смог связаться с вами раньше. Наверняка вас тревожит еще один вопрос: как ко мне попало письмо Тхуана?

Случилось настоящее чудо.

Дело было в 1972-м, после бомбежки. Мой отряд обыскивал лес, где прятался неприятель. Неподалеку от воронки, оставленной бомбой, я увидел тело солдата с коммунистическими звездами на форме. Обыскал его вещмешок. Кроме привычных вещиц там обнаружилась стопка рукописных писем.

Положено было отдавать письма командиру, но я не устоял перед искушением и просмотрел адреса на конвертах. Названия деревень, округов, маленьких и больших городов. Адреса матерей, отцов, сестер, бабушек, дедушек. Я быстро изучил их.

И вдруг сердце в груди подскочило. «Gửi Mẹ Trần Diệu Lan, 173 Phố Khâm Thiên, Hà Nội». Письмо было адресовано тебе, мама, а отправителем значился Нгуен Хоанг Тхуан — мой брат.

Я быстро спрятал письмо и, оставшись один, открыл конверт и жадно прочел каждое слово. По щекам побежали слезы. Несколько лет я проносил это самое письмо в нагрудном кармане. Оно давало надежду на новое чудо, на воссоединение с семьей.

Я был бы рад увидеться с вами при менее плачевных обстоятельствах — с работой, в окружении детей и любимой жены. Но судьба обрекла меня на болезнь и несчастья. Сделала человеком, который не может дать другим ничего кроме бремени боли и горя.

Мама, Нгок, Тхуан, Хань, Санг, если увидите меня живым, прошу, найдите в себе силы разглядеть в немощном теле огонь, что пылает внутри. Он горит ради вас, ради наших предков, ради нашей деревни. Он пылает и молит вас о прощении. Пожалуйста, простите, что меня не было рядом. Пожалуйста, простите, что я воевал. Я бился не против вас, я бился за право на свободу.

Всегда и навеки ваш,

Минь

Я обессиленно опустила письмо. Невозможно было поверить, что дядя Минь решил стать солдатом, несмотря на возможность уклониться. С другой стороны, на его долю выпало немало несправедливостей. И он, как дядя Дат, ненавидел войну.

Бабуля с трудом поднялась и нетвердой походкой, словно тень, направилась к кровати.

— А вдруг он лжет, — тетушка Хань посмотрела на дядю Миня, рыдавшего в бабулиных объятиях. — Может, он убил брата Тхуана. Вот откуда у него письмо. Вот почему он трусил и не писал маме.

— Тхуан упомянул, что передаст письмо товарищу, который собрался на Север, — напомнил дядя Дат. — Эта деталь совпадает с письмом брата Миня. Наш старший брат не стал бы лгать, я это точно знаю.

На мамины глаза навернулись слезы.

— Но он ведь воевал на стороне кровожадных американских империалистов, бок о бок с этими чудовищами …

— Сестра, это всё треклятая война, — возразил дядя Дат. — Помнишь солдата-южанина, который тебя спас? И стрелка, который меня пощадил? Не все из тех, кто воевал на стороне врага, злодеи.

Мама прикусила губу.

— Сестры, — продолжал дядя, — не забывайте, как добр к нам был братец Минь. Он защищал нас от задир. Помните мальчишку, который кидал в нас камни по пути в школу? Помните, как братец Минь за нас заступился?

— А еще он строил плоты и катал нас по деревенскому пруду, — прошептала мама. — Однажды мне захотелось сорвать цветок с высокой ветки хлопкового дерева, и он полез за ним. Ветка обломилась, Минь упал… и как же он сильно ударился! Я бросилась к нему, а он давай смеяться! Сказал еще, что неплохо так подразмял себе задницу. И протянул цветок, целый и невредимый. — Мама заплакала еще горше.

— Такой уж он, наш старший брат Минь, — заключил дядя Дат. — Он наш брат. И это уже ничего не изменит.

— Детские воспоминания ничего не значат, — тетушка Хань тряхнула головой. — Даже если он не убивал Тхуана своими руками, это сделали его товарищи! — Она взглянула на часы. — Мне пора. Последний поезд отбывает в Сайгон через полчаса.

— Но мы же только приехали! — хором воскликнули дядя Дат и мама.

— Не могу ни минуты больше тащить бремя этой семьи, — отрезала тетушка Хань. — Я столько лет пыталась всем услужить, но никого не заботит, через что я прошла. Если братец Минь такой замечательный, попросите его разогнать всех задир в школе, где учатся мои дети. Тех, кто зовет моих детей Bắc Kỳ ngu — тупыми северянами. Тех, кто говорит, будто мы захватили Юг и отобрали работу у их родителей.

— Хань, очень тебе сочувствую, — сказала мама. — Почему ты нам никогда об этом не рассказывала?

— Ты была по уши в своих заботах, сестра. Да и чем ты могла бы помочь? Всем кажется, что моя жизнь идеальна, но это совсем не так. Вы хоть знаете, что из-за моего прошлого мужу снова и снова приходится доказывать верность партии? За ним установлен строгий надзор. Если узнают, что мой брат «из незаконных», будут серьезные последствия.

— Хань, я понимаю, что ты чувствуешь, — заверил ее дядя Дат. — Но ведь một giọt máu đào hơn ao nước lã — одна капля семейной крови — это больше, чем целый пруд воды. Мы говорим о родном брате, и он умирает.

Тетушка Хань поникла.

— Туан велел мне уехать, если окажется, что брат Минь «из незаконных». И я пообещала. Это обещание я нарушить не могу.

Я лежала на коврике и обнимала спину бабули. Она всё плакала и плакала, пока совсем не обессилела, и только тело сотрясала мелкая дрожь. Я уткнулась ей в рубашку. В горле у меня пересохло. Бабуля так старалась воссоединить нашу семью, а в итоге та снова рассыпалась.

Тетушка Хань, наверное, уже в поезде. Плачет ли она теперь так же горько, как когда уходила от нас? Долгие годы я мечтал стать такой же, как она, но теперь понимала, что положение у нее вовсе не завидное. Еще бы: разрываться между семьей и мужем, не зная, кому сохранить верность.

Грудь дяди Миня ритмично поднималась и опускалась. Интересно, о чем он подумал, когда тетушка Хань подошла попрощаться? Я думала, он примется умолять ее, чтобы она осталась, но дядя только стиснул ее ладони, улыбнулся и поблагодарил ее. Должно быть, догадался об истинных причинах отъезда, но виду не подал.

Я давно подозревала, что дядя Минь воевал за Южную армию, так что его письмо не стало для меня большим потрясением. И всё же в голове крутился вопрос: а не встречал ли он моего папу на фронте, не он ли заложил мины, оторвавшие ноги дяде Дату?

Как же мне хотелось, чтобы Там оказался рядом, заверил, что всё будет хорошо. Если бы я только могла опереться на его сильное плечо, пусть и на секунду, мне стало бы легче.

Там всегда меня поддерживал. Именно он неизменно становился первым читателем моих стихов, он убедил меня выучить английский. Он подолгу просиживал рядом со мной под масляной лампой — мы вместе переводили последние странички «Маленького домика в больших лесах». Я снова стала с этой книгой единым целым, снова услышала песни отца Лоры, и чем-то он напомнил мне моего.

— Там, — я позвала его по имени и проснулась. Дядя Минь и бабуля по-прежнему крепко спали. Обеденное время давно миновало, но зной ничуть не уменьшился.

Моя мама с дядей Датом куда-то отлучались, а теперь вернулись. Мы прошли на кухоньку за домом, и они показали мне еду, которую купили. Мама достала бумажный сверток с западными лекарствами. Оказалось, что они ходили в местную больницу и пытались убедить врачей повторно госпитализировать дядю Миня, но свободных коек не нашлось.

Когда дядя Минь проснулся, его вырвало кровью. Мама послушала его легкие и дала таблетки. Бабуля покормила его кашей. Зажав нос, он выпил очередную порцию травяного снадобья.

Бабуля не отходила от него ни на шаг.

— À à ơi, làng tôi có lũy tre xanh, có sông Tô Lịch uốn quanh xóm làng… À à ơi… — пела она ему.

Детские колыбельные о деревне среди бамбуковых зарослей и реке. Она и мне их пела.

Дядя Дат присел на кровать.

— Брат, что я могу для тебя сделать?

Дядя Минь коснулся его деревянных протезов.

— Мне так жаль, — прошептал он одними губами.

— И мне, брат. Надо было бежать за тобой и дядей Конгом. Авось я смог бы вам помочь там, на берегу реки.

Дядя Минь покачал головой. Потом схватил дядю Дата за руку и прижал ее к сердцу.

Весь следующий день дядя Минь был чрезвычайно оживлен. Он говорил, почти не умолкая. То были не жалобы, а светлые воспоминания о детстве рядом с мамой, братьями и сестрами, о собственной семье и жизни на Юге. Он упросил всех нас сесть рядом и рассказать побольше о жизни на Севере.

Когда он показал нам фотографии жены и детей, у меня из глаз хлынули слезы. Я всё смотрела на снимок, на котором дядя обнимал одной рукой мою тетушку Линь, смеющуюся в камеру, а другой — Тхиена и Нян, моих кузенов. Thiện Nhȃn означает «хороший человек». Мой дядя всю свою жизнь пытался сохранить добродетель, дарованную ему с рождения, и оставалось надеяться, что его близкие сумеют воплотить его надежды и чаяния за океаном, дать им прорасти в их новом доме.

В конце концов дядя Минь устал. Пришел католический священник и помолился за него.

— Ваш сын достойно пронес свой крест через всю свою жизнь, а теперь сможет воссоединиться с Христом на небесах, — сказал он бабуле.

Утром я проснулась от бабулиных рыданий. Рядом с ней тихонько лежал дядя Минь, обмякший и безмолвный.

Мы с дядей Датом и моей мамой опустились у кровати на колени, сложив руки на груди. Бабуля закрыла глаза, ритмично постукивая палочкой по деревянному колокольчику.

— Nam Mô А Di Đà Phật, Nam Mô Quan Thế Âm Bồ Tát. — Мы присоединились к ее молитве.

Раздался какой-то шум. Я обернулась. Кто-то открыл входную дверь, и железные листы заскрипели, а в комнату ворвался сноп света. Я сощурилась и разглядела высокую тонкую фигуру.

И мгновенно вскочила на ноги.

— Дядя Санг, ты приехал!

Бабуля заключила его в объятия.

— Прости, мама, — сказал дядя Санг, но она молча повела его к кровати.

Я выглянула в окно, надеясь увидеть на дороге тетушку Хань, но ее там не оказалось.

Стоя за спиной у дяди Санга, я впервые заметила седину у него в волосах. Интересно, подумала я, какие из прядок побелели, когда он оплакивал умершую дочку, какие утратили цвет юности, когда распался его брак, какие обесцветил страх перед «дьяволом, пропитанным агентом „оранж“». Прежде это нисколько меня не заботило, но теперь мне хотелось многое узнать. И только теперь мне стало известно, что за течения бурлят в жизни тетушки Хань, угрожая унести ее подальше от нас.

Когда дядя Минь умер, я взяла блокнот и ушла за дом. Села на землю и стала писать — ради дяди, которого у меня украли. Он был словно лист, сорванный с дерева, но в последний момент попытавшийся вернуться к корням. Я писала ради бабули, которая надеялась, что пламя войны удастся потушить, но обожглась о его угли. Я писала ради дядей, тети, моих родителей, оказавшихся бессильными в борьбе брата против брата и продолжавших войну — неважно, выжили они или погибли.