Песнь гор

ПУТЕШЕСТВИЕ НА ЮГ

Ханой, 1975

Когда я проснулась, было темно, хоть глаз выколи. Бабуля сопела рядом со мной. Я пошарила вокруг, нашла папину птичку, крепко сжала ее в руке. И еще долго лежала в темноте, думая об испытаниях, выпавших на долю каждого из членов моей семьи. Если можно было бы загадать желание, я не пожелала бы никаких роскошеств — попросила бы только о том, чтобы мы хоть денек провели все вместе и просто стряпали, ели, болтали, смеялись, как все семьи. Интересно, думала я, у скольких людей на планете дни проходят именно так, а они и не понимают, до чего это ценный и особенный дар.

Я понимала, что уже не усну, и потому подняла москитную сетку, вышла из спальни и опустила ее за собой. На кухне меня испугала чья-то тень.

— Дядя Дат! — шепнула я. — Тебе не спится?

— Нет, — тоже шепотом ответил он.

Я положила птичку на стол, зажгла масляную лампу, налила нам по стакану воды. В своем инвалидном кресле дядя походил на глубокого старика. Хотя ему было всего тридцать четыре.

— Не хочешь лечь в кровать, дядя? Я тебе помогу.

Он покачал головой.

— Мне эти дни толком не спится.

— Это почему? — я села рядом и придвинула стакан с водой поближе к нему.

— Кошмары и всё в таком духе, — он сделал глоток. — Но не волнуйся за меня. Иди-ка спать.

— Мне тоже не спится… Дядя Дат… Спасибо, что спас меня вчера.

Приходил тот самый патрульный. Он нагло потребовал, чтобы я пошла с ним на свидание. Вот только дядя быстро поставил толстяка на место.

— Я, должно быть, напугал его до чертиков, а? — усмехнулся дядя Дат. — Поди, уже не вернется.

— И хорошо! — я улыбнулась. — Дядя, только будь осторожнее. Бабуля говорит, тех, кто противится властям, упекают за решетку…

— Этот парнишка считается властью? Да глупости. Он просто ублюдок, которому нравится людей пугать. Прошу прощения за грубость. — Дядя покачал головой. — Меня никто не осмелится тронуть. Мы, ветераны, можем говорить, что только вздумается.

Я медленно осушила стакан, стараясь навести в голове порядок.

— Дядя, а ты не виделся с папой после того, как он дал тебе птицу? Неужели о нем не было вестей?

— Нет, Хыонг, увы. Слишком уж велик был фронт. Тхуана, Санга и твою маму я тоже не встретил.

— Уверена, завтра мама с дядей Сангом придут тебя повидать! Они так обрадуются, что ты наконец-то домой вернулся!

— Обрадуются? Думаешь, им радостно будет увидеть меня таким?

— Всё наладится, дядя.

Он рассмеялся — и это был один из самых печальных звуков, что я только слышала в жизни.

— Несколько месяцев я думал… что вообще не стоит возвращаться домой. Что я не могу предстать в таком виде перед друзьями и родственниками, что не могу обременять тех, кого люблю. — Он посмотрел в окно. Над ним в черных небесах повис клинышек луны.

— Дядя, не надо так, — сглотнув слезы, взмолилась я. — Мы о тебе позаботимся!

Он поник в своем кресле.

— Дядя, я так хотела… чтобы ты рассказал мне о путешествии на Юг и о встрече с папой.

— Прямо сейчас? — он бросил взгляд на часы — те показывали два часа ночи. — Это долгая история. Тебе ведь завтра в школу.

— Дядя, прошу тебя! Я столько ждала вестей о папе. Мне важно представить, каково ему было.

— Мне бы выпить, — дядя Дат скользнул взглядом по шкафчику. — Жаль, что я вчера бутылку прикончил.

— Ха, секундочку! — Я вскочила, сунулась в шкафчик и достала полнехонькую бутылку. — Бабуля ее вчера вечером купила… когда ты уже лег. — Я хихикнула. — Догадалась, что она понадобится!

— Ох, старушка моя, — усмехнулся дядя. — Таких больше нет.

Дядя Дат не обратил никакого внимания на чашку, которую я ему подала, и отпил прямо из бутылки. Потом опустил голову и долго молчал. А затем начал свой рассказ. Оглядываясь назад, я понимаю, как трудно ему было перетряхивать все эти воспоминания, чтобы помочь племяннице, которая пыталась отыскать отца в истории его путешествия на Юг.

— Да, ты была совсем крохой, когда это всё началось, — сказал он. — в 1968-м пришел приказ о всеобщем призыве. Бабуля чего только не перепробовала, чтобы нас уберечь от него, но выбора не осталось. Сангу тогда было всего четырнадцать, так что его пока не стали забирать, а вот твоего папу, Тхуана и меня призвали. Нас забрали в тренировочный лагерь на гору Ба Ви. Каждому выдали вещмешок, набитый камнями. Весил он минимум двадцать килограммов. Мы недели напролет учились карабкаться в гору с этой ношей. Вверх и снова вниз, а потом опять вверх, изо дня в день. И по ночам тоже. Откуда нам тогда было знать, что мы готовимся к одному из сложнейших походов в жизни, — дядя Дат покачал головой. — А потом надо было добраться до фронта, преодолев больше тысячи километров. Мы должны были стереть с лица земли американцев и их союзников, армию Южного Вьетнама. Тогда я этого не знал, но другие страны — к примеру, Австралия, Южная Корея, Новая Зеландия и Таиланд — тоже присылали свои войска в помощь американцам.

Я содрогнулась.

— Тебе, наверное, было очень страшно, да?

— На самом деле нет, мы были бодры духом. Не сопротивляйся мы, нас разбомбили бы в пепел и захватили бы Север. Еще до отправления в путь нас с твоим отцом и Тхуаном отправили в разные роты. Тхуан сказал, что раз уж мы пережили Земельную реформу, нам уже ничего не страшно — мы непобедимы. А твой папа пошутил, что после нашего возвращения надо устроить двойную свадьбу — для Тхуана и меня. Он видел, как сильно плакали наши девушки — Тху и Нюнг, — когда нас провожали. Мы крепко обнялись и попрощались. Никто точно не знал, куда мы держим путь.

Дядя Дат примолк. Я испугалась, что ему слишком тяжело продолжать, но он прочистил горло.

— Армия Северного Вьетнама не могла похвастаться обилием транспортных средств, к тому же враги бомбили дороги. Поэтому безопаснее было идти через джунгли, леса и горы Чыонгшон. Сотни тысяч солдат с Севера пользовались этим маршрутом, и в итоге даже образовалась целая сеть путей, которую теперь зовут Тропой Хо Ши Мина. Нам сказали, что путь займет полгода. Каждый нес большой груз: одежду на разную погоду, лекарства, бинты, гамак, саперную лопатку, запасные сандалии, посуду для стряпни и еды… На левом плече я тащил пять кило риса, засыпанного в ruột tượng, длинный мешок из ткани. На правом плече я нес АК-47, оружие, присланное из России. На поясе у меня висело двести патронов и фляга с водой.

Дядя Дат закрыл глаза.

— Когда мы пустились в путь, зима уже вступила в свои права. Было сыро и холодно. Наш армейский девиз звучал так: «Đi không dấu, пấи không khói, nói không tiếng» — «Продвигайся бесследно, стряпай бездымно, говори беззвучно». Нас пытались обнаружить вражеские самолеты, поэтому перемещаться нужно было потихоньку. Ночами мы шли, а днем прятались. В качестве камуфляжа использовали зеленые листья и тонкие веточки, чтобы слиться с местностью. Огонь мы разжигали в глубоких ямах, которые нужно было прикрывать сверху, но при этом обустраивать длинные дымоходы, чтобы дым успевал рассеяться в них.

— Звучит очень опасно, дядя.

— Ровно так всё и было. Передвигаться в кромешном мраке — та еще задачка. Если потеряешься, твоя песенка спета. С наступлением дня мы разбивали лагерь и отдыхали. Стоило мне только присесть, и я всякий раз ловил на себе пиявок.

Я содрогнулась. Я читала об этих паразитах, которые высасывали столько крови, что раздувались и превращались в шарики.

— Бомбежки случались часто, так что на каждой остановке надо было искать или рыть убежище, и только потом натягивать гамаки меж деревьями. К каждому гамаку прилагался кусок парусины, которым можно было укрываться от дождя — а он шел часто. Эта самая парусина имела особую ценность. В нее заворачивали тела убитых солдат, она служила нам саваном. Сперва после пяти дней пути мы один отдыхали. И всегда с нетерпением ждали этих передышек. Если меня не назначали дежурным, можно было отсыпаться, охотиться, рыбачить, собирать съедобные растения. В дни отдыха наш капитан высылал отряд из двенадцати солдат в соседний армейский лагерь за провизией на следующие пять дней. Русские и китайцы поддерживали нашу борьбу с американцами, так что поставляли нам продукты.

Я закрыла глаза и попыталась представить папу, рыбачившего у ручья в самом сердце джунглей.

— Вот только мы физически оказались не приспособлены для жестких условий джунглей, Хыонг, — продолжал дядя. — Уже через месяц многие мои товарищи заболели. Мои силы были на исходе. К счастью, наступила весна, и это спасло меня. Во всём своем красочном великолепии распустились цветы. Солнечный свет стал золотистым, как мед. В воздухе запахло жизнью, а не смертью и порохом. Пели птицы — одну из них и запечатлел в дереве твой отец.

— Тогда-то вы и встретились?

Нет, сперва я встретил sốt rét — малярию. На меня волнами накатывал жар, и в то же время мне было ужасно холодно, и меня постоянно трясло. Казалось, кости крошатся под моим весом. Никогда еще не испытывал такой боли. Я не мог ходить и лежал в своем гамаке у дороги — всё ждал, когда же станет полегче. Первое время, когда кто-нибудь заболевал, товарищи из его роты несли его дальше. Но мои — те, кто остался в живых, — совсем ослабели. Ребята хотели переправить меня в госпиталь, но я отказался — слишком уж он был далеко. Я сказал, что скоро поправлюсь и нагоню их. Товарищи оставили мне еды, воды, лекарств, и мы попрощались.

— Дядя, если бы ты позволил переправить тебя в госпиталь, ты мог бы встретиться с мамой!

— Тогда она еще не ушла на фронт, Хыонг. Ты знаешь, куда ее отправили?

Я покачала головой.

— Этого она мне не рассказывала. Упомянула только, что пережила жуткие вещи. Такие, которых и врагу не пожелаешь.

— Работа врачей была одной из опаснейших на фронте, Хыонг. Им ведь нужно было прятать госпитали от вражеских самолетов. Они должны были не только спасать жизни, но и защищать пациентов. Во время атак они переносили раненых в убежища или через горы, чтобы оборудовать там новый госпиталь. Иногда им даже приходилось самим браться за оружие.

Эти слова меня отрезвили. Прежде я о таком и не думала. Я сглотнула.

— Дядя, как думаешь, а мама могла принимать роды на фронте?

— С чего такие вопросы?

— Да так… просто интересно.

— Ну конечно могла, Хыонг. Врачи с Севера помогали и мирным жителям, покинувшим свои деревни.

Я кивнула. С плеч точно гора свалилась.

— Теперь, когда ты здесь, дядя, надеюсь, и она вернется домой.

Я ушла на кухню и вернулась с миской жареного арахиса. Дядя Дат отправил горстку в рот и начал шумно жевать.

— Бабуля сказала мне, будто твоя мама перебралась в дом к Зюйен, потому что там поспокойнее. А как на самом деле?

— Они с бабулей сильно поссорились, — ответила я, крутя в руках миску.

— Из-за чего же?

— Мама сказала, что если бы бабуля не сбежала из своей деревни, возможно, никто бы не попал на фронт и дядя Тхуан бы не погиб.

— Что?! — дядя Дат посмотрел на алтарь и покачал головой. — Бабуля спасла нас, когда бежала из деревни. К тому же, останься мы там, нас всё равно бы призвали.

— Выходит, ты не винишь бабулю в случившемся?

— Винить? Ни в коем случае. Напротив, мне кажется, я и мизинца ее не стою. Сам не знаю, почему твоя мама сказала такие жестокие слова.

— Дядя, прошу тебя… Не ругайся, когда увидишь маму. Я хочу, чтобы она вернулась к нам.

— Я тоже, Хыонг. Не волнуйся.

Я взяла деревянную птичку и прижала к щеке.

— Дядя, а что было дальше?

Дядя Дат вздохнул и приложился к бутылке.

— Малярия — страшная хворь. Она высасывает все силы. Я лежал в гамаке, содрогаясь и изнывая от жара, а мимо тихо проходили толпы людей. Дни и ночи тянулись бесконечно, а я всё не мог подняться. Когда рядом разбивали лагерь солдаты, они помогали мне готовить рис и угощали овощами. Они тоже были уставшими, голодными и больными, и я чувствовал себя до жути бесполезным. Однажды утром меня кто-то потряс за плечи, пробудив от забытья. Сперва мне показалось, что я сплю, но передо мной и впрямь стоял Хоанг!

— Мой папа?

— Да, это был он. Помню его улыбку до ушей. Он такой говорит мне: «Глядите-ка, я думал, это бревно сухое лежит, а тут мой шурин! Поверить не могу!»

— И как он выглядел, дядя? Очень исхудал?

— Похудел, но держался молодцом. И бороду отрастил. Сказал, что раньше его твоя мама брила, вот он и решил для нее бороду отпустить — в подарок.

Я не сдержала улыбку.

— Неужто он еще и пошутить умудрился?

— Такая вот сила духа.

— Расскажи о нем поподробнее, дядя.

— Он показал мне птичку, которую вырезал для тебя. Всё говорил о том, как сильно скучает по тебе и твоей маме. Сказал, что жалеет, что никогда не говорил тебе, как сильно он тебя любит и что ты для него важнее всего на свете.

— Почему же он до сих пор не вернулся, дядя? Может, с ним что-то случилось?

— Я ведь тоже вернулся не сразу. Он может появиться в любой момент.

Я кивнула. Дядя Дат подарил мне надежду.

— В тот день твой папа приготовил для меня завтрак, обед и ужин. Впервые за несколько недель я поел свежего мяса. Еще он отыскал для меня лекарство. И всё сидел рядом, рассказывал мне шепотом о тебе и твоей маме, вспоминал о наших счастливых днях в Ханое. Когда солнце стало клониться к закату, он достал из нагрудного кармана деревянную птичку и попросил передать тебе, если я доберусь до дома раньше.

Я крепко сжала фигурку. По щеке моей побежала слеза.

— Мне не хотелось, чтобы наступала темнота, но сумерки всё же спустились. Пришла пора прощаться. Твой папа пересыпал весь рис из своего мешка в мой. Пошел к ближайшему ручью и наполнил мою флягу, а потом обеззаразил воду одной из своих таблеток. Обнял меня — крепко, по-братски. Пошутил, что тот, кто доберется до дома первым, должен будет угостить другого пивом. Прошло с полчаса, и… — дядя бросил на меня быстрый взгляд и прокашлялся. — Кхм… Как я уже говорил, мне хотелось, чтобы твой папа остался. Я попытался встать со своего гамака, думал, у меня хватит сил примкнуть к войскам, но ноги подкосились. Я не хотел его обременять, поэтому улегся на место и долго смотрел ему вслед. Через… через пару недель после этого прилетели американские самолеты. Небо потемнело от бомб. Взрывы перевернули мир с ног на голову. Джунгли выкорчевывали и сжигали, точно сорную траву.

Я посмотрела на наш семейный алтарь и мысленно прочитала молитву.

— Лекарство, которое мне дал твой отец, придало мне сил, и я дополз до какой-то пещеры и спрятался в ней. Провизии хватило на то, чтобы пережить бомбежки. Когда мне стало полегче, я выбрался из пещер. Вражеские самолеты улетели, и моим глазам открылось невероятное зрелище: сотни солдат молча шли мимо меня, по следам от бомб. Волонтеры из Молодежной бригады — в основном женщины — восстанавливали дорогу. Первой их задачей был поиск неразорвавшихся бомб и их обезвреживание.

Я присоединился к другой части. Теперь уже мы шли и днем, и ночью. По чистой случайности я попал в один отряд с Тханем, одноклассником твоей тети Хань. По дороге на Юг нам без конца попадались воронки от бомб. Казалось, тут пробежали стаи гигантских животных, впечатавших свои следы глубоко в землю. Иногда по пути я чувствовал, как начинает накрапывать мелкий дождик, пролитый американскими самолетами. И тогда растения вокруг мгновенно вяли, а огромные деревья сбрасывали листву. Всё кругом погибало. Чтобы хоть как-то защититься, наш командир приказал достать носовые платки, помочиться на них и закрыть ими носы. Мы продолжали путь.

Дядя вцепился в бутылку обеими руками и уставился на нее.

— Картины разрушений навевали тоску. Пропали птицы, бабочки, цветы, зеленые деревья. Завывания ветра походили на смех злобных призраков. Опасность возросла — теперь враг мог видеть нас с высоты. До войны я ни разу не касался мертвого тела, не считая отца, а теперь постоянно рыл могилы и хоронил товарищей.

Я коснулась дядиной руки.

— Мы с Тханем стали лучшими друзьями. Постоянно твердили друг другу, что должны выжить, должны вернуться домой, к семьям. Тхань показал мне браслет из маленьких деревянных бусин. Его матушка преодолела несколько тысяч ступеней, взбираясь на гору Йенты, и добралась до священной пагоды, где и получила это украшение от главного монаха. Она верила, что браслет защитит ее сына от беды. А я показал ему свой оберег — деревянную птицу.

Дядя хлебнул еще спиртного.

— Спустя несколько недель мы добрались до центральной провинции Куангбинь. А когда подошли к реке, у меня просто челюсть отвисла. Перед моими глазами по изумрудной воде скользили сотни сампанов. Они прибыли за нами, чтобы переправить нас в знаменитые пещеры Фонгня. Мы проплыли под великолепными низкими каменными сводами, точно явившимися прямиком из сказки. Они, точно звездный купол, поблескивали над дрожащим светом факелов.

— Должно быть, в этих пещерах было очень красиво, да, дядя?

Он кинул.

— Да… ненадолго даже показалось, будто мы распрощались с войной и очутились в мирном краю. Тут уже не было бомб и пуль, не было смерти. Только вода, плещущаяся за бортом лодок. В этих пещерах я ощутил сладковатый аромат перемирия, Хыонг. Я вдыхал его полной грудью и жаждал этого самого мира. А когда мы добрались до самого сердца гор, я увидел тысячи солдат, отдыхающих на песчаных пляжах у реки. Я попытался отыскать Тхуана и твоего отца, но тщетно. В глубоких ущельях солнце пробивалось сквозь просветы меж хребтов и поблескивало на камнях. Горы и пещеры прятали нас. Ночами артисты, прибывшие из самого Ханоя, танцевали, пели и читали нам стихи. Впервые за долгие месяцы мы смогли вдоволь наговориться и насмеяться, ничего не боясь. Нас уже не пугали собственные голоса. В тех местах я провел одну из лучших ночей в своей жизни. Я держал за руку юную артистку, вдыхал аромат ее волос. А когда уснул на берегу под мирный плеск воды, мне приснилась Нюнг, — дядя Дат отхлебнул еще спиртного.

Нюнг? Вчера, вскоре после ужина, к нам пришла дядина возлюбленная. Она ждала его семь долгих лет, и я думала, что он будет рад этой встрече. Но он не смотрел ей в глаза и только сухо отвечал на ее вопросы. Бабуля и воды для чая вскипятить не успела, как дядя сказал, что ужасно устал и ему надо поспать. Когда он лег, бабуля попыталась утешить Нюнг, но та ушла в слезах. Неужели та артистка заставила дядю передумать и отказаться от возлюбленной?

— В Фонгня было так хорошо и спокойно, Хыонг, что хотелось остаться там навсегда. Я представлял, как женюсь и буду растить там детишек. Но когда настало утро, пришлось уходить. Чтобы помочь нам добраться до Юга, Тропу Хо Ши Мина проложили через Лаос и Камбоджу. Но американские бомбы нашли нас и там. Мы принесли войну в дома наших соседей.

Я видел себя в мальчишках и девчонках из соседних стран, которым приходилось искать укрытие во время бомбардировок. Спустя годы я узнал, что сотни тысяч лаосцев и камбоджийцев погибли в войне, которую весь мир окрестил Вьетнамской, а наше правительство — «Оборонительной войной против Америки ради спасения нации». Эта война, как ее ни назови, до сих пор продолжает убивать детишек из Вьетнама, Лаоса и Камбоджи — ведь в земле остались тысячи неразорвавшихся мин и снарядов.

Дядя сглотнул.

— Скоро мы вернулись на территорию Вьетнама — в южные районы, которые контролировал враг. Мы с Тханем держались вместе. Я не упускал из виду свой оберег и каждую ночь доставал птичку и шепотом разговаривал с ней. К тому времени война выкосила больше половины моей роты. Нас осталось человек пятьдесят, приходилось всё время быть начеку. На войне даже крошечная ошибка или небрежность могут стоить человеку жизни, Хыонг. Как-то раз мы сделали привал у ручья, чтобы набрать питьевой воды. Один из моих товарищей сделал мне знак. Он указал на воду, а потом на нос. Я набрал ее в ладони и принюхался. Вода пахла мылом. Капитан отправил маленький отряд вверх по течению. Мы нырнули в джунгли, держась на почтительном расстоянии от воды. Уже скоро до нашего слуха донесся приглушенный смех. Подкравшись поближе, я увидел сквозь листву группку солдат.

Дядя примолк. Огонек масляной лампы задрожал.

— У дальнего берега купались десять полураздетых парней. Эти чужестранцы были совсем юными — лет восемнадцати-девятнадцати. Некоторые были белыми, со светлыми волосами, а некоторые — такими смуглыми, что их кожу, казалось, углем вымазали. Посреди ручья стояли два парня и со смехом плескались друг в дружку. Их тела искрились в лучах солнца, по воде прыгали солнечные зайчики. В воздухе пахло свежестью и счастьем. Эта картина была до того мирной, что я долго смотрел на нее, как зачарованный. Встрепенуться меня заставил грохот выстрелов. В мгновение ока юные чужестранцы повалились в воду. Они стонали, вспенивали ее ногами. Их красивые лица исказили гримасы ужаса. Я застыл, глядя, как их решетят всё новые и новые пули, разрывая плоть на кусочки. Я смотрел, как струится в воду их кровь, и вдруг подумал об их матерях и сестрах. Об их слезах и горе. О тебе, бабуле, твоей маме и Хань. До того дня я всей душой ненавидел американцев и их союзников. За то, что они сбрасывают бомбы на наш народ, убивают мирных жителей. Но с тех пор я возненавидел войну.

Дядины слова заставили меня задуматься. Я тоже презирала Америку. Но, познакомившись с американскими книгами, я увидела этот народ с другой стороны — с человеческой. Почему-то во мне поселилась уверенность, что, если бы народы вчитывались в книги друг друга, если бы видели свет других культур, на земле никогда не было бы войны.

— Быть может, мое сочувствие к врагу и спасло меня позже, — дядя Дат покачал головой. — Однажды я шел по лесу один, чтобы доставить важное сообщение в ближайший лагерь. И вдруг услышал в вышине шум винтов. Сперва я побежал со всех ног в поисках убежища, но прятаться было некуда — пришлось лечь и присыпать себя палой листвой. В поле моего зрения появился вертолет. Дверь у него была распахнута, и из нее выглядывал белый мужчина, высокий и широкоплечий. Он прочесывал внимательным взглядом лес внизу, крепко сжимая в руках пулемет М-60.

Я ахнула.

— Чужеземец навел прицел на меня. Я нисколько не сомневался, что он меня заметил. Лопасти вертолета разметали листья, под которыми я спрятался. Я затаил дыхание, ожидая очереди и ослепительной боли, пронзающей всё тело, ожидая встречи со смертью. Но человек с пулеметом просто уставился на меня, а потом покачал головой и взмахнул рукой. Вертолет медленно улетел, а надо мной осталось одно только чистое небо. Я и по сей день гадаю, кем был тот человек и почему он в меня не выстрелил. Возможно, он не разглядел, что я вооружен, потому что я спрятал свой автомат за спиной. А может, он устал убивать, устал от войны. Или и вовсе принял меня за мертвеца — хотя это едва ли. В тот миг, когда наши взгляды встретились, мы словно бы заглянули в зеркало. Вот только война — это вовсе не доброта и сочувствие, Хыонг. Война — это смерть, горе и несчастье. Я точно знаю это, потому что мне довелось побывать на одном из страшнейших фронтов, рядом с Нуй Ба Ден — Горой Черной Женщины, к северо-западу от Сайгона. Мы думали, что в окопах, вырытых среди густых зарослей бамбука, у подножия горы, нам ничего не грозит, но враг быстро нас обнаружил. Сперва нас накрыли артиллерийским огнем, а потом в атаку пошли пехота и бронетехника. Бой закончился только тогда, когда мы сбили два неприятельских вертолета. Я думал, что, когда враг отступит, капитан прикажет нам уходить, искать новое убежище, но он почему-то решил остаться на ночь в тех же окопах. Нескольких бойцов выставили кругом у нашего лагеря, чтобы те его сторожили, а небольшой отряд снарядили к камбоджийской границе, купить свинью. Капитан решил, что пришло время праздновать победу. Мы уже несколько дней толком ничего не ели, и ему хотелось, чтобы мы набрали сил на новый сложный рывок. Когда ужин был готов, мы расселись на земле и хотели уже насладиться пиром, но не успели даже палочки в руки взять, как в небесах что-то загремело. Я подумал, что это, должно быть, гроза собирается.

— Б-52! — крикнул кто-то. Мы вскочили и побежали прочь со всех ног. Я тащил за собой Тханя, взяв курс на ближайшее бомбоубежище — просторное, вырытое для общего пользования. Я нырнул в него, следом — Тхань и еще шесть солдат. Взрывы сотрясли землю, и нас подкинуло, точно горстку гальки. В глазах потемнело, слух точно плотной пеленой заволокло. На нас посыпались камни и комья земли. Раздались новые взрывы. И вот когда уже стало казаться, что сейчас убежище обрушится и погребет нас под собой, бомбежка неожиданно прекратилась. Стало так тихо, что я услышал, как колотится мое сердце и потрескивает огонь. В нос ударил запах пыли и чего-то горелого.

Дядя посмотрел на масляную лампу. По его лицу пробежала судорога.

— Но я понимал: это еще не конец. Американцы часто устраивали ковровые бомбардировки на этих своих боингах Б-52. До новой атаки оставалось совсем мало времени. Я подумал, что куда безопаснее было бы в каменистом убежище, где я прятался до этого.

— Я пойду обратно! — крикнул я. — Товарищ Тхань, давай со мной!

— Нет, ступай вперед, — дрожащим голосом сказал Тхань. Ему не хотелось угодить под бомбежку.

Ко мне примкнули еще двое солдат, а Тхань остался. Земля была усыпана камнями, бамбуковыми веточками, кусочками вкуснейшей свинины, которую мы приготовили, но так и не успели съесть. Дорогу можно было разобрать с трудом. И всё же в итоге я нашел свое убежище и прыгнул в него. Мои спутники поспешили к своим. Вскоре последовал второй налет. Позже, когда в бамбуковом лесу опять воцарилась тишина, наша рота снова собралась. Бомбы унесли жизни более чем половины из нас. В ту ночь погибли тридцать шесть молодых солдат. С четырьмя из них мы делили один окоп. Тела некоторых были изуродованы до неузнаваемости. Некоторых разорвало на кусочки. Тханя я опознал только по браслету из бусинок на руке. Мне не раз пришлось хоронить товарищей, но та ночь оказалась тяжелее всех. Изувеченные трупы, куски тел, которые невозможно опознать… Тридцать шесть человек в безымянной братской могиле… Я с тоской думал о семье моего лучшего друга, парня столь застенчивого, что он даже не успел ни разу подержать девушку за руку. Прощаясь с товарищами, мы не плакали. Выражать печаль нам было запрещено. Если что и можно было показывать, так это ненависть к врагу.

Дядя стиснул кулаки. Я прижала к себе деревянную птицу.

Вскоре дядя Дат снова подал голос:

— Мы двинулись дальше, а над головами у нас опять загрохотало. Молния прошила черное небо. Дождь обрушился на нас ледяными струями. Впервые за долгие годы я дал волю слезам, ведь ливень мог скрыть мое горе. Пока гремел гром, я бил себя в грудь кулаками и кричал. Я ненавидел себя за то, что не утащил Тханя за собой, когда вылез из общего окопа. Ведь мог его спасти!

Мне так хотелось попросить дядю не винить себя, но я боялась прервать его мысли. Возможно, ему лучше самому разобраться в своих чувствах, проговаривая их вслух. Только так он сможет понять, каково это — когда ты одновременно и жив, и мертв.

— Теперь, когда я вернулся в Ханой, я много думаю о родне Тханя, Хыонг… Надо непременно их навестить. Я хочу рассказать им, каким удивительным человеком он был, но я боюсь, что меня спросят, где похоронено его тело. А я, хоть убей, не помню… бамбуковый лес огромен, а надгробия мы не поставили. На солдатах с Севера, чьи разлагающиеся тела я видел в лесах, на дорогах и тропках, в ручьях и реках, не было армейских жетонов. Клянусь, я легко мог стать одним из них. Как-то раз я написал свое имя, дату рождения и наш адрес на обрывке бумаги, положил ее в крошечный пузырек из-под пенициллина и спрятал в карман штанов. Я не хотел стать очередным безымянным трупом. Но когда я переходил реку, пузырек унесло течением. Только деревянная птица так и осталась в моем нагрудном кармане. Она приносила мне невероятную удачу. Пока в один из последних военных дней я не наступил на мину. Весь мир тут же померк. Очнулся я в госпитале. А когда открыл глаза и увидел вместо ног обрубки, пожалел, что не умер. Какой прок от человека без ног? Что толку от человека, который сам даже поесть не может?

Дядя Дат залпом допил спиртное. Потом утер рот тыльной стороной ладони и поставил пустую бутылку на стол.

— Дядя, мне так жаль. Мне ужасно жаль.

Дядя Дат взглянул на меня. Лицо у него блестело от слез.

— Мне тоже, Хыонг. Не знаю, что случилось с твоим отцом, но точно знаю, что он очень, очень тебя любит, где бы ни был.