Петербургский врач 1

Глава 1

Я проснулся за несколько секунд до того, как это случилось.

Глаза открылись сами. Резко, будто кто-то щёлкнул выключателем. Никакого перехода от сна к яви, никакой сонной мути. Темнота под веками — и вот уже потолок моей спальни стал различимым в сером свете уличного фонаря, что пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы.

Осень. За окном стояла обычная петербургская ночь. Совсем не белая, лето давно прошло. Где-то внизу изредка шуршали шины проезжающих машин. Дождь барабанил по подоконнику.

Я смотрел на тумбочку у кровати. Там лежал мой мобильный телефон. Экран был тёмен, но я знал, что сейчас он зазвонит.

Интуиция. Шестое чувство. Называйте как угодно. За пятьдесят с лишним лет в медицине я давно перестал удивляться подобным вещам. Иногда ты просто чувствуешь, пойдет пациент на поправку или нет. Иногда понимаешь, что в диагнозе что-то неправильно, ещё до того как лаборатория подтвердит твои подозрения. А иногда просыпаешься среди ночи и точно знаешь: сейчас тебя позовут.

Так и случилось. Телефон ожил. Экран вспыхнул холодным голубоватым светом, завибрировал на деревянной поверхности, и динамик разразился старой рок-н-рольной мелодией. Она у меня кочует из телефона в телефон уже два десятка лет.

Я потянулся и взял трубку. На экране высветилось: «Костенко А.».

Знаю такого. Зам главного нейрохирургии в Джанелидзе. Толковый мужик. Похоже, ответственный сегодня, вот и не спит. Помню его еще молоденьким, только с института.

— Привет, Андрей Петрович. Как жизнь?

— Здравствуйте, Вадим Александрович! Только что была спокойной, но потом все изменилось! — голос звучал очень и очень напряжённо. — Простите, что среди ночи. Срочно нужна ваша помощь.

— Что случилось?

— Привезли пациента. Мужчина, сорок восемь лет. Состояние тяжёлое, картина совершенно непонятная.

Я сел на кровати, поставив ноги на холодный паркет.

— Никто не знает, что делать, — продолжал Костенко. — Мы бы не стали вас беспокоить, но… Сможете приехать?

— Конечно, смогу. Разве было такое, чтобы я не приехал?

В трубке послышался облегчённый выдох.

— Не было, Вадим Александрович. Ни разу не было.

— Ну вот видишь.

— Отлично! — в голосе Костенко прорезалась радость. — Я машину за вами уже выслал! Будет минут через десять, максимум пятнадцать.

Я положил трубку и несколько секунд просто сидел в темноте, собираясь с мыслями.

Мне семьдесят пять. Я всю жизнь в медицине, и у меня весьма редкая профессия — хирург-микробиолог. Если точнее, я — врач-хирург, специализирующийся в клинической микробиологии.

Звучит необычно, знаю. Считается, что либо оперируют, либо сидят в лаборатории. Я же делаю и то, и другое. Как говорится, «и чтец, и жнец». Я профессор кафедры микробиологии, вирусологии и иммунологии Петербургского медицинского университета имени Павлова. Первый Мед — это моя основная работа. А ещё я числюсь на полставки консультантом в НИИ скорой помощи имени Джанелидзе. В Джанике. Формально на полставки. Но бываю там куда чаще, чем можно предположить!

В моём возрасте, конечно, стоило бы успокоиться. Вести размеренный образ жизни. Гулять по набережным, читать книги, возиться с какими-нибудь рассадами на даче, как полагается приличному пенсионеру. Но я так не могу. Скучно, чёрт побери! И потом — мой опыт действительно нужен. Полвека работы дают понимание того, о чем молодые врачи представления не имеют никакого вообще. Я видел случаи, о которых они только в учебниках читали. Или даже не читали! Они сейчас вообще ничего не читают! Толковых врачей среди молодежи мало. И я не ворчу! Это медицинский факт!

Я работаю и в операционной, и с микроскопами да пробирками. Ищу связи между тем, что творится в чашке Петри, и тем, что происходит с живым человеком на хирургическом столе. Поэтому меня частенько и зовут в Джаник — там бывают случаи, когда стандартные протоколы не работают. Когда нужен кто-то, способный что-нибудь быстро придумать.

Я поднялся и начал одеваться. Брюки, рубашка, теплый свитер, — октябрьские ночи в Петербурге не располагают к легкомыслию в одежде. Простудиться не хочу.

Выходя из спальни, я прошёл мимо комода. Там, в деревянной рамке, стояла фотография. Нина смотрела на меня с этого снимка — молодая ещё, со своей полуулыбкой. Она умерла пять лет назад.

— Не волнуйся, — сказал я негромко, глядя на портрет. — Скоро приеду.

Я накинул куртку, взял ключи. В коридоре висел боксёрский мешок — не очень большой, домашний. Глупость, конечно. Хирургам не рекомендуется бокс. Пальцы — наш главный инструмент, их нужно беречь. Но правила существуют, как известно, только затем, чтоб их нарушать! Я полюбил бокс ещё с детства и до сих пор продолжаю тренироваться. Не спарринги, само собой — их я уже лет пятнадцать как забросил, я все-таки не совсем сумасшедший. Но мешок — мешок можно.

Я ударил по нему левым боковым. Коротко, резко, без замаха. Не со всей силы. Своим коронным в молодости. Мешок качнулся. Привычный ритуал, на удачу.

На улице накрапывал дождь, мелкий и холодный. Фонари отражались в мокром асфальте размытыми жёлтыми пятнами. Пахло прелой листвой, сыростью и почти неуловимо — морем. Ветер дул с залива.

У парадного уже стояла белая «Шкода» с надписью на борту. Водитель, молодой парень в темной куртке, выскочил и распахнул передо мной заднюю дверь.

— Вадим Александрович! Поехали!

— Ненавижу ездить сзади, — проворчал я, закрыл дверь и приземлился вперед. — Вот теперь поехали!

Петербург в три часа ночи пуст и красив: мосты, отражения фонарей в чёрной воде каналов, редкие машины.

У входа в приёмное меня встретил Костенко — немного полноватый, но энергичный. Рядом с ним стоял молодой врач лет тридцати пяти, которого я раньше не видел. На меня он смотрел с некоторым подозрением, как бы спрашивая, точно ли я тут нужен.

— Вадим Александрович, спасибо, что приехали. Это Дмитрий Волков, хирург.

Волков пожал мне руку.

— Рассказывайте, — я пошёл к лифту, и они двинулись за мной.

Волков начал объяснять.

— Семёнов Игорь Владимирович, сорок восемь лет. В анамнезе — мерцательная аритмия, пароксизмальная форма. Последний приступ три месяца назад, с тех пор на синусовом ритме. Плюс тяжелая астма, принимает гормоны. Четыре дня назад — плановая операция в районной больнице, ущемлённая паховая грыжа. Сегодня его привезли к нам.

Мы вошли в лифт. Волков продолжал:

— Картина совершенно не складывается. Температура скачет — то тридцать семь и пять, то тридцать восемь и два, — но классической лихорадки с ознобами нет. Выраженная интоксикация: слабость, спутанность сознания, бледность. Тахикардия под сто двадцать, давление упало до девяноста на шестьдесят. Вчера была сильная боль, сегодня почти исчезла. Но ни тошноты, ни рвоты… При этом…

— При этом рана чистая, — закончил я за него.

Он кивнул.

— Да. Именно. Без гноя, без запаха, без выраженного воспаления. Розовые грануляции, края спокойные. На КТ — никаких абсцессов. Делали эмпирическую антибиотикотерапию: цефтриаксон, метронидазол. Эффекта — ноль. Лейкоцитоз умеренный, двенадцать тысяч. Прокальцитонин — ноль целых две десятых. Крепитации нет, на КТ свободного газа практически нет. Разумеется, мы заподозрили некротизирующий фасциит и анаэробные инфекции, но почти без газа, без боли, без тошноты, с таким лейкоцитозом и особенно с таким прокальцитонином это нереально. Поэтому главные версии — кардиогенный шок, тромбоэмболия лёгочной артерии, послеоперационный сепсис без явного очага, инфаркт кишечника, несостоятельность швов с формированием закрытой полости. Но и они не все объясняют.

— А КТ грудной клетки делали? — спросил я. — Пациент с мерцательной аритмией после операции — классический кандидат. Тахикардия, гипотония, спутанность сознания, бледность — все укладывается.

— Разумеется, делали. — Волков, как мне показалось, немного обиделся от такого вопроса. — Массивных тромбов в главных стволах нет. Но вы же видите его гемодинамику — давление рухнуло, контрастирование получилось так себе. Периферию видно плохо. Стопроцентно исключить тромбоэмболию мелких ветвей нельзя. Так что пока нет другого диагноза, эту версию держим в уме.

— Лактат брали? — спросил я, не сбавляя шага.

Волков кивнул.

— Два и девять. Повышен, но без драматизма. Ползёт вверх, но медленно.

— Почки?

— Креатинин сто шестьдесят восемь. Диурез за последние шесть часов — около ста пятидесяти миллилитров. Не анурия, но и не норма.

— Гемоглобин?

— Был сто двенадцать, сегодня сто десять. Активной кровопотери нет.

Двери лифта открылись на этаже реанимации.

— Ничего не сходится, — вздохнул Костенко. — А человек тем временем уходит. Инфекционист тоже только руками развел. Ничего толкового подсказать не смог.

…Мы вошли в палату. Пациент лежал бледный, с восковым оттенком кожи. Глаза полуоткрыты, взгляд блуждающий.

Я подошёл ближе, взял его за руку. Кожа была прохладной, влажной.

— Игорь Владимирович, скажите, где болит?

Он посмотрел на меня мутным взглядом.

— Нигде особо… Плохо мне…

Я осторожно пропальпировал область операционного поля. Рана действительно выглядела спокойно — аккуратные швы, никакой гиперемии, никакого отёка, никакой крепитации.

— Больно?

— Почти нет… Немного тянет…

Мы пошли в ординаторскую.

— Надо посмотреть КТ, — сказал я.

Сел за монитор и пролистал серию.

— Гематома, — сказал я, показав пальцем.

— Ну да, — согласился Волков. — Небольшая послеоперационная гематома. Это нередкая история. Нагноившаяся гематома могла бы дать похожую клинику интоксикации… отчасти, конечно. Но по УЗИ и КТ всё чисто. Жидкости нет, ложе сухое.

В стандартном для просмотра живота мягкотканном окне гематома выглядела именно так, как описал Волков: плотный ограниченный сгусток, сухое ложе, ничего тревожного.

Я переключил окно визуализации на «лёгочные» настройки. «Лёгочное окно» растягивает шкалу серого, и воздух на нём становится абсолютно чёрным, контрастным.

Картинка на экране изменилась. Мягкие ткани превратились в серые тени. И вот тогда я увидел: по краю гематомы, вдоль фасции, цепочкой тянулись три крошечные чёрные точки. В стандартном окне они были невидимы.

— Однако контуры гематомы немного размыты, — сказал я. — Что-то там нехорошо. И газ. Пусть его очень мало — но он есть.

— После операции чуть-чуть газа это нормально… — пожал плечами Волков.

— Вы правы, но локализация нетипичная. Слишком далеко от шва, вдоль фасции.

Волков насупился.

— Вы хотите сказать, что гематома инфицирована. Но тогда было бы много газа, адская боль, человека бы тошнило, совсем другой лейкоцитоз. А о прокальцитонине и говорить не стоит. Он был бы в пять раз выше как минимум… или даже в пятьдесят. По стандартам, когда он ноль два, сепсис очень маловероятен, хотя с таким давлением и тахикардией его полностью исключать нельзя.

Я хмыкнул.

— Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам… — я процитировал в ответ Шекспира.

— Говоря об обычной инфекции, вы правы, — продолжил я. — В большинстве случаев те же клостридии делают именно вашу картину, когда ткани раздувает от газа. Но их семейство большое. Есть штаммы, которые почти не дают газа, зато гонят чистый яд — токсемия колоссальная. Бедная кислородом гематома для них — идеальный инкубатор. Локальное размножение в гематоме, а токсины распространяются системно. Поэтому прокальцитонин может отставать. А еще и влияют другие факторы — человек на гормонах, ослабленный кровоток, антибиотики — это дополнительно смазывает картину. Бывали случаи, когда пациенты умирали от бактериемии, но прокальцитонин оставался очень низким. О причинах такого до сих пор спорят. Возможности человеческого организма в создании помех врачам, пытающихся его вылечить, безграничны!

— Нет тошноты — однако это не желудочная интоксикация, — добавил я. — Насчет боли… Боль была вчера. А потом нервные окончания погибли, и она ушла.

— Вы считаете…- хмуро произнес Костенко.

— Токсин-продуцирующая анаэробная инфекция. В гематоме, без выраженного гноя, с минимальной внешней симптоматикой. Но с сильным выбросом токсинов в кровь. На основе того, что мы наблюдаем, это самое реалистичное объяснение.

Костенко снял очки и потёр переносицу.

— То есть все-таки клостридии?

— Возможно. Или другие токсигенные анаэробы. Точно скажу, когда увижу мазок.

— Я все равно в этом не уверен, — упрямо сказал Волков.

— Нужна немедленная ревизия. Радикально проверить. Биопсия, мазки-отпечатки. Прямо сейчас, — проигнорировал я неуверенность Волкова.

Тот переглянулся с Костенко.

— У него сердце, мерцалка, — произнес Волков. — Операция сейчас — убийство. Давление рухнуло. Считаю, что это больше всего похоже на кардиогенный шок. Я собирался звать кардиологов, грузить его инотропами, чтобы хоть как-то поднять гемодинамику. А вы предлагаете дать наркоз и резать. Он же просто останется на столе.

— Без операции гарантированная смерть. Будем надеяться, что сердце выдержит.

Костенко развел руками.

— Готовим операционную.

Волков едва заметно, больше «для себя», пожал плечами, как бы говоря — ну раз поступило указание, буду выполнять.

Скоро мы стояли вокруг стола. Волков оперировал, ассистент — молодой хирург по фамилии Никитин. Анестезиолог (его имя, к своему стыду, я пропустил мимо ушей) был опытный, лет сорока пяти или больше. Лицо суровое, очень уверенное, дескать, и не таких на этом свете удерживал, как бы они не сопротивлялись. А вот хирурги, хотя и особо не нервничали, были весьма напряжены.

Еще на мероприятии присутствовали две операционные сестры — Оля и Маша. Оля аппетитно пухленькая, а Маша аппетитно стройненькая. И анестезистка Катя — тоже очень симпатичная. Сговорились они, что ли.

…Волков рассёк кожу, развёл края раны. Ткани выглядели почти нормально.

— Пока ничего, — сказал он. — Грануляции, фасция…

— Глубже, — попросил я.

Он пошёл глубже, рассекая апоневроз. И тогда мы увидели.

Ткани имели странный сероватый оттенок — не некроз, не явное воспаление, а что-то промежуточное, тусклое, неживое. Мышцы здесь потеряли упругость и напоминали переваренное мясо. Хирург без микробиологического опыта мог бы списать это на ишемию.

— В паховый канал, к внутреннему кольцу, — негромко скомандовал я. — Туда, где было ущемление.

Волков поменял скальпель на ножницы, аккуратно расслаивая клетчатку. Ткани подались, открывая скрытую полость.

Это и была та самая гематома. Но она не вылилась наружу потоком крови или гноя — именно поэтому на КТ и было «сухое» ложе. Кровь свернулась, превратившись в плотный, желеобразный сгусток тёмно-вишнёвого, почти дегтярного цвета. Он намертво спаялся с окружающими фасциями.

Волков осторожно подцепил край сгустка пинцетом. Гематома оказалась рыхлой, пористой, как губка. Из-под неё не ударил зловонный запах привычного гноя, но в воздухе операционной неуловимо потянуло чем-то тяжелым, сладковатым. В старые времена этот запах описывали как «мышиный».

— Ничего себе… — выдохнул Никитин, наклоняясь ближе.

На срезе этого тёмного сгустка, в самой его сердцевине, тускло поблескивали крошечные пузырьки газа. Бактерии превратили свернувшуюся кровь в свой идеальный, изолированный от кислорода инкубатор.

— Да, — сказал я, глядя на эту тихую катастрофу. — Вот и ваша сухая гематома. Превратилась в фабрику токсинов. Работает в три смены, без перерывов и выходных. Около цеха доска почета с фотографиями передовиков производства.

— Она проросла в мышцы, — мрачно произнес Волков.

Он начал иссекать мертвый сгусток.

— Ткань просто расползается под инструментом… Вы были правы. Тут вообще ничего живого не осталось.

Я взял предметное стекло и приложил его, сделав мазок-отпечаток. Потом ещё один, и ещё…

— Продолжайте, — сказал я. — Скоро приду.

В реанимации была своя экспресс-лаборатория, поэтому идти мне было недалеко.

Я пошел к микроскопу, зафиксировал мазок, окрасил по Граму. Руки работали почти автоматически. Эти движения я повторял тысячи раз.

Под объективом я увидел то, что ожидал.

Толстые, окрашенные в сине-фиолетовый цвет палочки выстроились частоколом на фоне абсолютно пустого поля. Клостридии! Какая разновидность, на глаз не скажешь. Но, вероятно, либо Clostridium novyi — она вызывает «отечную» форму гангрены, газа дает очень мало, зато гонит чудовищное количество токсина, либо Clostridium septicum. Эта — источник нетравматической гангрены. Живет в кишечнике и прорывается в ткани именно тогда, когда с кишкой что-то не так (ишемия, ущемление, опухоль). Как раз наш случай. Газа тоже меньше, чем от классической Clostridium perfringens, а убивает не хуже.

И ни одного лейкоцита. Ни одного. Когда токсин растворяет лейкоцит, от него часто остается только полупрозрачный, разорванный контур — так называемая «тень».

Теней в этом царстве мертвых было много.

А Харона не видно. Клостридии и его сожрали.

Я вернулся в операционную. Близко к операционному столу подходить не стал, так как уже нестерилен.

— Что там? — спросил Волков, не отрываясь от работы.

— Клостридии, — ответил я. — Скорее всего, Clostridium septicum. Лейкоцитов нет — токсины их уничтожили.

Я показал ему, вытянув руку, стекло. Хотя смысла в этом особого не было — без микроскопа ничего не разглядеть.

— Вот из-за чего все.

— А откуда они взялись? Из кишечника? — спросил Никитин. — И, насколько я знаю, метронидазол активен против них. Хотя теперь я уже ни в чем не уверен.

— Да, вероятно именно так. Они живут в кишечнике у многих людей, а иногда бывают и в кожной флоре промежности. Его оперировали с чем? С ущемлением грыжи. Несколько часов кишка была без нормального кровотока. Ишемия разрушила слизистый барьер, произошла бактериальная транслокация. Кишка потом порозовела, но анаэробы уже просочились в ткани пахового канала. Гематома стала для них идеальным инкубатором. А насчет метронидазола — он плохо проникал в гематому, в бессосудистую полость.

— Я пошел мыться заново, — добавил я.

Операция длилась ещё три часа. Волков иссекал изменённые ткани — сантиметр за сантиметром, слой за слоем. Анестезиолог, не отрываясь от экрана, титровал норадреналин, удерживая среднее давление едва выше критической границы. Сердце работало на высоких оборотах — тахикардия держалась под сто двадцать, но ритм пока сохранялся. Пару раз к нам заглядывал в дверь Костенко, спрашивал, как тут что. Узнав, что версия с инфекцией гематомы подтвердилась, с угрюмым облегчением вскинул руки. Далеко не факт, что такому диагнозу стоит радоваться, но, с другой стороны, причину все-таки нашли.

Теперь надо эту причину аккуратно придушить.

К утру всё было закончено. Волков установил дренажи, рана осталась открытой для аэрации (кислород неплохо убивает анаэробов) и для повторных ревизий. Он вообще-то молодец — и все сделал грамотно, и ошибку свою признал (в наше время это умение доступно немногим). Толк из него будет.

— Меняем антибиотики, — сказал я. — Высокие дозы пенициллина G в комбинации с клиндамицином. До результатов посевов — расширенное покрытие. Очаг убрали, теперь надо полноценную ресусцитацию — кристаллоиды болюсами, лактат в динамике, вазопрессоры по необходимости. Если почки не потянут — подключить гемофильтрацию. Сыворотку не стоит, даже если она у вас есть, с его заболеваниями это лотерея.

Никитин улыбнулся. Это было заметно даже под маской.

— Все прошло неплохо. А мы боялись, что сердце не выдержит.

— Выдержало, — ответил я.

И в этот момент что-то произошло.

Сначала я подумал, что это усталость — ночь без сна, напряжение, возраст. Но потом боль пришла по-настоящему. Она родилась где-то в центре груди и начала расползаться в левую руку, в челюсть, в спину. Это было похоже на то, как будто кто-то медленно сжимает сердце в кулаке, сжимает всё сильнее и сильнее, и ты не можешь вдохнуть, потому что воздух вдруг стал твёрдым.

Я попытался опереться о край стола, но рука не послушалась. Вокруг меня лица — Волков, Никитин, анестезиолог, операционные сестры — начали расплываться, терять чёткость. Кто-то крикнул моё имя. Потолок операционной качнулся и поплыл куда-то вбок.

А потом не стало ничего.

Я умер за операционным столом. Это я понял совершенно отчётливо. Полвека медицинской практики закончились.

Но потом я очнулся.

Первое, что почувствовал — холод. Каменный петербургский холод, пробирающий до костей даже сквозь одежду. Спина упиралась во что-то твёрдое, и в ноздри била смесь запахов, которой я не чуял десятки лет: керосин, извёстка, и что-то ещё, какая-то затхлая сырость старых подъездов.

Я попытался открыть глаза. Веки слушались с трудом, словно налитые свинцом. Сквозь мутную пелену я различил высокий потолок с лепниной, тусклый свет, пробивавшийся откуда-то сбоку, и несколько склонившихся надо мной лиц.

— Очухался, кажись, — произнёс кто-то хриплым басом.

Лица постепенно обретали чёткость. Их было четверо. Первый — немолодой мужчина лет шестидесяти, с окладистой бородой, в каком-то странном фартуке поверх старомодной рубахи. Дворник, машинально определил я. Настоящий дореволюционный дворник. Хоть картину маслом с него пиши. Второй — крепкий тип лет тридцати пяти или сорока, с перебитым носом и цепким взглядом, одетый в темный, немного мятый пиджак Лицо его выражало скорее любопытство, чем беспокойство, а движения были резкими, нервными. Бандит, подумал я, и сам удивился этой мысли. Третий — молодой мужчина, не старше тридцати, с добрым, немного грустным лицом. Чисто выбрит, аккуратен. Врач, понял я почему-то сразу, хотя объяснить эту уверенность не мог. Как там было у Киплинга — «мы с тобой одной крови»? Он смотрел на меня профессионально, оценивающе, однако с сочувствием.

И четвёртый. Этот был громаден — два метра ростом и весом под полтора центнера. Лет сорок пять, в темном сюртуке, жилете, с галстуком, с золотым пенсне на черном шнурке и массивным кольцом-печаткой на мизинце.

Его круглое лицо выражало крайнее неудовольствие, маленькие глазки буравили меня с нескрываемым раздражением.

По ощущениям — тоже врач… но с каким-то большим «но».

Тот, кого я мысленно окрестил бандитом, вдруг влепил мне пощёчину. Потом ещё одну. Несильно, но больно. В чувство, что ли, приводит? Так я вроде уже там!

— Э! Хватит! — рявкнул толстяк. — Не покалечь мне его!

Я попытался сесть. Голова кружилась, но несильно. Странно — после инфаркта (а это, несомненно, был обширный инфаркт), так быстро не приходят в себя. Да и вообще не приходят. А зачем меня перенесли сюда? Кто эти люди? Где Волков и остальные?

— Что с тобой? — недовольно спросил толстый, нависнув надо мной. — Такой молодой, а вздумал сознание терять! Мне такие секретари не нужны! Сейчас придёт ко мне пациент, ротмистр, а ты тут падаешь! Только попробуй ещё раз свалиться!

Я моргнул, пытаясь осмыслить услышанное. Секретарь? Молодой? Я хотел было возразить, что он слегка ошибся, мне семьдесят пять лет и я профессор, но что-то меня остановило. И насчет прихода ротмистра… так ведь старые воинские звания после революции отменили! Что вообще происходит?

Голова соображала еще с трудом. Мысли текли, как густой кисель.

Молодой врач негромко произнёс, глядя на толстяка:

— Алексей Сергеевич, с ним всё хорошо. Вероятно, просто нервное истощение. Недостаток сна. И питается на ходу.

— Паша! — рявкнул толстый так, что все вздрогнули. — Я и без тебя прекрасно знаю, отчего такое бывает! Когда захочу узнать, что ты думаешь — спрошу!

Павел — так, значит, звали его — смущённо потупился, но на его лице не появилось ни обиды, ни страха. Похоже, к такому обращению он привык.

Человек с перебитым носом подался вперёд, услужливо глядя на толстого:

— Если бы не заметил, что Вадим, выйдя из дверей, закачался, и не подхватил его — он бы скатился по лестнице и переломал бы себе все кости! Повезло, что я рядом оказался!

Ага, Вадим, автоматически отметил я. Правильно назвал мое имя.

Хотя злодейка-интуиция подсказывала, что это просто совпадение.

Павел протянул мне стакан воды. Я взял его и жадно выпил, чувствуя, как у меня пересохло горло. Вода была холодной, с привкусом железа. Такую воду я пил в детстве, у бабушки в коммуналке на Васильевском.

— Как ты себя чувствуешь? — тихо спросил Павел.

— Нормально, — ответил я и сам удивился своему голосу. Он был другим. Это голос молодого человека, лет двадцати пяти или около того.

Я огляделся. Мы находились на широкой лестничной площадке. Лестница была великолепна — настоящий петербургский модерн, с коваными перилами, с мраморными ступенями, потертыми от шагов. В высокое окно падал тусклый дневной свет, и я узнал его — петербургский, серый, будто процеженный через несколько слоёв тумана.

Я опустил взгляд на себя. На мне сюртук, брюки… одежда начала двадцатого века. Откуда она⁈ А потом я поднял руку, чтобы потереть лицо — и замер.

Рука — не моя. То есть она двигалась, когда я этого хотел, она чувствовала всё, к чему прикасалась, но это была не моя рука, а молодая. Рука двадцатилетнего человека.

Сердце забилось быстрее. Я заставил себя дышать ровно. Полвека в медицине научили меня контролировать себя в любых ситуациях.

Хотя к такому не готовился.

Я умер, понял я. Умер там, в двадцать первом веке, за операционным столом. Но почему-то оказался здесь. В Петербурге. В начале двадцатого века, до революции. В теле молодого человека, тоже по имени Вадим, который работает медицинским секретарём у этого жирного хама. Первоначальный владелец тела, получается, мертв.

Первым порывом было рассказать обо всём, объяснить, что произошло, но я тут же спохватился. Кому рассказать? Этим людям? Что я им скажу? Что я — пришелец из будущего? Что не так давно оперировал при помощи лазерного скальпеля⁈

На костёр меня, конечно, не отправят — времена инквизиции давно прошли. Но в психиатрическую больницу — запросто. А мне туда точно не надо.

Чем, кстати, в эти времена лечат душевнобольных? Я напряг память. Курсы истории психиатрии были очень давно, но кое-что мозг безрадостно вспомнил. Принудительная фиксация. Холодные ванны — чуть ли не ледяные, часами. Электросудорожная терапия в самом варварском её виде. Изоляция. А ещё бромиды, хлоралгидрат, опиаты. Полный набор удовольствий.

Нет. Определённо нет. Молчи, Вадим, молчи. Молчи и притворяйся. Если вдруг решишь, что тебе в жизни не хватает очень специфического садомазо — тогда вперед. А сейчас, пожалуй, не надо.

— Ходить можешь? — грубо спросил толстый, Алексей Сергеевич. — Если можешь — иди на своё место! Повторяю, сейчас придёт ко мне пациент! И он должен заплатить за приём! Если ты не встанешь, я вычту половину из твоего жалования!

Он зашел в дверь, дворник и похожий на бандита спустились вниз по лестнице. Со мной остался один Павел.

Я поднялся. Ноги держали. Они были молодыми, крепкими. Голова, однако, еще мутная. Мысли по-прежнему текли медленно, неспешно, в разные стороны, и указать им направление получалось с трудом. Павел осторожно поддержал меня под локоть. Интересно, кем он работает? Тоже у этого борова? Вероятно, его ассистент или младший коллега.

Я шагнул к двери — огромной, тяжёлой, из тёмного дуба, с бронзовой табличкой.

Врачъ Извѣковъ Алексѣй Сергѣевичъ. Пріемъ: отъ 10 до 12 час., отъ 4 до 7 час. Телефонъ № 3478.

Как все серьёзно. Судя по лестнице, по этой двери и табличке, Извеков был не просто врачом, а врачом очень успешным и богатым. Частная практика в шикарном доме на хорошей улице. Телефон в те годы роскошь, это я знал.

А я — его молодой секретарь Вадим. Пока без фамилии, без прошлого, с туманным будущим.

Вот так закинула судьба!

Я сделал выдох и приоткрыл дверь.

За ней было темновато. Пахло воском, кожей, одеколоном и чем-то медицинским — карболкой, что ли. Различались лишь смутные очертания мебели.

Ладно, подумал я. Будем разбираться.

От автора:

Периодически в конце глав я буду выкладывать рисунки, схемы, газетные заметки и прочее для иллюстрации романа и чтобы показать атмосферу Петербурга начала 20 века. Будут и подобные объявления, очень характерные для того времени)