Петербургский врач 1

Глава 13

Я немного помолчал.

— Хорошо, — сказал я. — Почему бы и нет. В комнате тепло.

Снял рубашку. Расстегнул брюки.

Настя перевернулась на спину, с полуулыбкой глядя на меня.

То, что было дальше, тоже можно назвать массажем. Хотя это было гораздо приятнее.

Но как врач рекомендовать эту процедуру сразу после вправления позвонков я не могу! Совершенно неправильно подвергать спину такой нагрузке. Хотя у нас вроде все прошло удачно. Настя хоть и постанывала, но, как подсказывала мне интуиция, совсем не от боли.

…- Будь осторожнее, — сказал я, уже одевшись и подойдя к двери. — Хотя бы неделю-другую. Иначе боль может вернуться.

— Буду, — она кивнула. — Обязательно буду.

Она встала, подошла ко мне. Поцеловала в щёку — легко, почти по-дружески.

— Спасибо.

Я вернулся к себе. Стояла уже глубокая ночь.

На работу я, хоть и не выспался, не опоздал. Утро выдалось совершенно промозглым, с Невы тянуло сыростью. Голова неудержимо тянулась вспоминать то, что случилось ночью.

Настя действительно уехала. Я видел, как она выходила, и почему-то было ясно, что вернется сюда она нескоро. Если вообще вернется.

Не успел я снять пальто, как из кабинета донёсся раскатистый бас Извекова:

— Дмитриев! Зайди!

Извеков стоял у окна, заложив руки за спину. Его фигура с легкостью загородила половину окна. Он обернулся, и я увидел, что лицо багровое от злости.

— Представляешь себе, что творится? — рявкнул он. — Костров заболел! Утром прислал записку — температура поднялась, простыл. В сентябре! Когда еще тепло!

Он прошёлся по кабинету, половицы скрипели под тяжёлыми шагами.

— А у меня сегодня операция назначена. Панариций вскрывать. Пациент придет! Я звонил в больницу, — продолжал Извеков, и голос его сорвался на крик. — Семёнов, который был у меня на случай болезни Кострова, тоже болен! Что за напасть⁈ Они сговорились⁈

Он грохнул кулаком по столу. Чернильница подпрыгнула.

— Надоело! Все надоели! Никто работать не хочет! Лишу жалованья! Обоих! Всех! Симулянты! Бездельники!

— Как мне оперировать одному⁈ — бушевал он. — Медсестра инструменты подаст, но…

Он осёкся. Дальше он говорить не хоте, но я все понял. Извеков просто не привык оперировать без ассистента. Вскрытие панариция — процедура несложная. Местное обезболивание, разрез. Любой хирург справится при помощи операционной сестры, а если надо, то и без нее. Но Извеков в одиночестве чувствовал себя неуверенно. Слово «операция» для него звучало как-то драматически. Кстати, за некоторыми врачами я это замечал. Всю жизнь человек может быть в медицине, но к понятию «операции», даже самой простой, все равно относится с благоговением.

— Алексей Сергеевич, — сказал я негромко, — разрешите предложить. Я мог бы помочь.

Он уставился на меня:

— Ты? Ты же секретарь. Что ты понимаешь в хирургии?

— Почти ничего… но все равно, какая-то польза от меня может быть. Хуже не будет точно. Я медицинские журналы читаю…

Тебе не так страшно покажется, подумал я, но вслух, естественно, ничего не сказал.

Извеков хмыкнул, прошёлся по кабинету. Его лицо немного повеселело.

— Ладно. Будешь ассистировать. Операция несложная. Перевяжу сам. В половине одиннадцатого должна быть готова операционная. Скажи Лиде, что будешь на операции, я разрешил. То-то она удивится!

Он оказался неправ. Лида не удивилась совершенно. Надо — так надо. В принципе, я уже был на операции по удалению жировика. Сейчас буду ассистировать… правда, что это значит, я не понимаю. Операция такая, что ассистенту особо делать нечего. Только стоять и глазами хлопать.

Я постараюсь справиться с этим.

Без четверти одиннадцать в приёмной зазвенел колокольчик.

На пороге стоял мужчина лет пятидесяти пяти, невысокий, коренастый, с окладистой бородой, тронутой сединой. Одет в добротное пальто тёмно-синего сукна, в левой руке котелок. Правую прижимал к груди, обмотав платком.

— К доктору Извекову. Рогозин Пётр Васильевич.

Я провёл его к операционной. Рогозин огляделся с опаской — нервничал, хотя старался не показывать.

Вошёл Извеков в белом халате, следом — Лида.

— Показывайте, что у вас.

Рогозин размотал платок. Указательный палец правой руки — распухший, багрово-красный, с белесоватым пятном на подушечке пальца. Классический подкожный панариций.

— Запустили, батенька, — констатировал Извеков. — Надо было раньше приходить. Сейчас руку надо вымыть, протереть, а потом вскрывать.

— Садитесь к столу, — произнес Извеков, когда руки были вымыты.

Лида быстро обработала палец пациента карболкой.

— Больно будет? — спросил Рогозин хрипло.

— Обезболим кокаином. Потерпите укол — и потом ничего не почувствуете.

Лида подала шприц. Извеков наложил жгут и сделал несколько инъекций вокруг основания пальца — проводниковая анестезия по Оберсту.

Все правильно: без жгута действие обезболивающего будет коротким, а кровотечение при вскрытии гнойника — обильным.

— Подождём немного.

Через пару минут Извеков проверил чувствительность:

— Чувствуете?

— Нет.

— Отлично. Дмитриев, фиксируйте кисть.

Я мягко, но крепко обхватил кисть Рогозина. Ага, вот я и пригодился. В роли зажима, хм.

Пациент смотрел в потолок умоляющим взглядом.

Но потолок оставался холоден и безразличен к страданиям людей.

Извеков сделал разрез — уверенный, глубокий. Хлынул гной, жёлто-зелёный, с характерным запахом. Рогозин охнул.

— Спокойно. Это хорошо, что выходит.

Он расширил рану зажимом. Работал быстро, но без лишней аккуратности.

— Тампон.

Лида подала турунду с йодоформом. Извеков установил дренаж.

— Всё. Теперь перевяжем.

Турунда с йодоформом, подумал я. Классика века девятнадцатого. Через пару часов она пропитается сукровицей, засохнет и может стать идеальной пробкой. Гной запросто пойдёт вглубь, к кости. Сюда бы тонкую резиновую полоску из перчатки и гипертонический раствор соли…

Но скорее всего обойдется, хотя то, что с солевой повязкой и резинкой зажило бы за пять дней, под турундой будет мокнуть, гноиться и рубцеваться три недели.

Извеков накладывал бинт неловко, без должного натяжения. Витки ложились неравномерно — то слишком свободно, то слишком туго, перетягивая здоровые участки. Закрепляющий тур вышел криво, повязка приобрела неопрятный вид. Да и бинт лёг слишком плотно.

Видно было, что перевязки Извеков поручал ассистентам. Сам этим не занимался, руки отвыкли. Не царское это дело, перевязывать!

Рогозин моих мыслей не слышал и смотрел на забинтованный палец со счастливым выражением лица.

— Благодарствую, доктор. А то не спал две ночи.

— Пустяки.

Я проводил Рогозина до приёмной. Он расплатился. Двадцать рублей.

— Благодарю вас, молодой человек, — сказал он. — Вы, как взяли мою руку, сразу спокойнее стало.

Когда дверь закрылась, я вернулся. Лида убирала инструменты. Извеков стоял у умывальника.

— Ну что, Дмитриев, справились. Спасибо…

Последнее слово он произнёс так, словно оно причиняло физическую боль.

— Рад был помочь, Алексей Сергеевич.

Я сел за свой стол. За окном пошёл дождь. Операция прошла успешно. Извеков даже поблагодарил.

Но я думал о перевязке. Неровные витки, неправильное натяжение… Мелочи. Рогозин выздоровеет. Но эти мелочи говорили о многом.

Извеков неплохо оперирует. Но есть вещи, которые он привык перекладывать на других. И когда их нет — становится беспомощным.

Богатая практика. Высокие гонорары. Пациенты платят за имя, за уверенный голос. А перевязку можно и криво наложить.

Я заметил, но промолчал. Разумеется, я не мог указать на ошибку.

Но Извеков посмотрел на меня иначе, когда благодарил. Не совсем, как на секретаря, а как на человека, который может быть полезен. Это стоит запомнить.

— На сегодня всё, — объявил Извеков, зайдя в приемную и вытирая мокрые руки полотенцем. — Операционный день!

— То есть… приёма больше не будет? — решил на всякий случай уточнить я.

— Разумеется. — Извеков посмотрел на меня так, будто я сморозил несусветную глупость. — Операционный день — значит, только операции. Сегодня была одна, стало быть, я закончил. Не помнишь, что ли, что почти всегда так было? Половина уважающих себя врачей в городе так работает. Операцию сделать — это тебе не порошки выписать!

Одна операция. Вскрытие панариция, занявшее от силы пятнадцать минут. И это весь рабочий день преуспевающего петербургского врача. Я постарался, чтобы удивление не слишком явно отразилось на моём лице. Здесь, похоже, понятие врачебной нагрузки трактовалось весьма своеобразно. «Брошу все и уеду в Петербург 1904 года» — многие мои бывшие коллеги сказали бы такое, узнав о графике.

— Я к себе, — продолжал Извеков, направляясь к двери, ведущей в жилую половину квартиры. — А ты остаёшься. Вдруг кто-нибудь дурак явится или позвонят по телефону. Примешь, запишешь, назначишь визит на завтра или когда будет окно.

— Понял, Алексей Сергеевич.

Он сурово кивнул и скрылся в кабинете. Я услышал, как щёлкнул замок.

Минут через десять в коридоре послышались шаги, и в операционную прошла Акулина в сером платье и переднике. Она несла два железных ведра и тряпки.

Я поднялся и подошёл к двери операционной, остановившись на пороге.

Акулина поставила ведра на пол — обычная вода, мутноватая, явно не первой свежести — и принялась протирать операционный стол. Тряпка скользила по клеёнчатой поверхности.

У меня перехватило дыхание.

Обычная вода из-под крана. Тряпкой — по инструментальному столику, по всем поверхностям, которые скоро снова будут контактировать с открытой раной. Одно ведро для пола, другое — для стола и прочего. Но радоваться, что хотя бы не одной водой все, не получалось.

Я смотрел, как она работает, и тихо зверел. Сколько пациентов погибло от сепсиса только потому, что кто-то счёл излишним протереть стол антисептиком? Сколько послеоперационных нагноений, сколько гангрен, сколько смертей от того, что называлось «горячкой» и считалось неизбежным злом?

Листер опубликовал свои работы по антисептике почти сорок лет назад. Земмельвейс ещё раньше доказал связь между гигиеной рук и родильной горячкой. Так что это не было тайным знанием — об этом писали в медицинских журналах, этому учили в университетах. Но здесь, в частной практике преуспевающего столичного врача, уборщица мыла операционную грязной водой. Хотя, справедливости ради надо сказать, такое в это время было практически во всем Петербурге.

Акулина выжала тряпку обратно в ведро — вода стала мутнее — и продолжила уборку.

Я не мог просто смотреть на это.

Развернувшись, я подошёл к двери в кабинет (Извеков, судя по звукам, был еще там).

— Алексей Сергеевич, могу я поговорить с вами?

Пауза. Потом недовольный голос:

— Ну, входи.

Извеков сидел за столом, курил сигару и читал газету.

— Что такое? — спросил он, не поднимая глаз от газеты.

— Алексей Сергеевич, я хотел предложить… Возможно, следует протирать операционную и перевязочную карболкой или спиртом? Для полной чистоты, чтобы избежать нагноений…

Извеков посмотрел на меня с выражением, которое не предвещало ничего хорошего.

— Что?

— Антисептическая обработка помещений, — я старался говорить спокойно и убедительно. — Это снижает риск послеоперационных осложнений. Обычная вода не уничтожает болезнетворные…

— Хватит!

Извеков поднялся. В полумраке кабинета он казался каким-то пещерным медведем, которого на свою беду потревожили древние люди.

— Ты что, учить меня вздумал? — Его голос стал тихим, но от этого только более угрожающим. — Начитался журнальчиков и решил, что понимаешь в медицине больше меня?

— Я не имел в виду…

— Я сам решаю, что и как делать! Я! Понятно тебе? — Он ткнул сигарой в мою сторону. — У меня двадцать лет врачебного стажа. Сотни операций. И ничего, обходился как-нибудь без советов секретаря.

— Алексей Сергеевич, современные исследования показывают…

— Ничего не случится! — оборвал он. — Завтра, скорее всего, будет ещё одна операция. Ну и что? Никаких проблем никогда не было и не будет. Ступай на своё место и занимайся своим делом. А медицину оставь тем, кто в ней смыслит.

Он снова опустился в кресло и демонстративно поднял газету.

Я стоял ещё секунду, глядя на его макушку, виднеющуюся над газетным листом. Потом молча повернулся и вышел.

В приёмной я сел за стол и уставился в окно. Сказать было нечего. Да и кто я такой, чтобы указывать? Секретарь. Мальчик на побегушках. Человек без медицинского диплома, без положения, без права голоса.

Из операционной доносился плеск воды — Акулина продолжала уборку.

Журналы лежали передо мной аккуратной стопкой — «Русский врач», «Медицинское обозрение», иностранные. Я перелистывал страницы, но думал о том, что сейчас было в операционной.

Акулина добросовестно вымыла пол, протёрла стол и остальное. Всё чисто, всё блестит. По меркам тысяча девятьсот четвёртого года — образцовый порядок.

По меркам настоящей медицины — свинарник.

Я отложил журнал и потёр переносицу. Панариций. Гнойное воспаление, стафилококк, возможно — стрептококк. Вскрыли, выпустили гной, перевязали. Пациент ушёл довольный. А бактерии остались. На столе, на инструментах, в воздухе. Акулина размазала их своей тряпкой по всей комнате, добавив заодно то, что принесла на подошвах из коридора.

Завтра придёт другой пациент. С чем-нибудь совсем иным — липома, атерома, вросший ноготь. Что-нибудь чистое, стерильное по своей природе. Ляжет на этот стол. И получит в подарок чужую инфекцию.

Я встал из-за стола и подошёл к окну. За стеклом начинало темнеть — сентябрьские вечера коротки. На Литейном зажигались фонари, проезжали редкие экипажи. Где-то внизу смеялась компания офицеров.

Я в квартире один. Извеков, покурив в кабинете и почитав газету, ушел. Костров болеет. Кудряш без дела сюда не заходит. Акулина закончила уборку и отправилась домой. Я тут наедине с журналами и собственными мыслями, которые никак не давали покоя.

Я ведь просил. Объяснял, как мог. Извеков посмотрел на меня как на юродивого и отмахнулся.

Часы показывали половину седьмого. Я вернулся к столу, сел, снова взял журнал. Статья о брюшном тифе. Но читалось с трудом.

…Это же не моё дело. Я секретарь. Мне платят за то, чтобы я вёл учеты, принимал деньги, следил за расписанием. Не за то, чтобы я учил Извекова медицине.

Но завтра кто-то ляжет на этот стол.

Я захлопнул журнал. Надо что-то сделать. И я сделаю.

Это глупо. Это безумно глупо. Я рискую поругаться с Извековым, рисую местом, рискую всем своим шатким положением в этом мире и будущими возможностями. Ради чего? Ради того, чтобы протереть спиртом стол, который завтра всё равно заново станет грязным?

Но я уже шёл к операционной.

Дверь была не заперта. Она вообще никогда не запиралась. Я вошёл, зажёг лампу. Комната выглядела вполне прилично: стол чистый, инструменты убраны в шкаф, пол вымыт.

Спирт стоял в шкафу, в большой бутыли тёмного стекла. Я достал его, оторвал большой кусок бинта, щедро плеснул.

— Дожил, — пробормотал я, начиная протирать операционный стол. — Профессор вытирает столы тряпочкой.

Спирт холодил пальцы. Я методично обрабатывал поверхность — сначала столешницу, потом ножки, потом край, где обычно лежат инструменты. Потом перешёл к тумбочке рядом, к подоконнику, к ручке шкафа.

— Идиот, — неласково сказал я себе. — Полный идиот.

Стрелка часов подползала к семи. За окном стемнело. Я протёр ещё дверную ручку, ещё раз прошёлся по столу — и тут услышал шаги.

Тяжёлые, неровные. С характерным пришаркиванием.

Извеков.

Он появился в дверях — огромный, в распахнутом пальто, с раскрасневшимся лицом. От него несло алкоголем и табаком. Маленькие глазки остановились на мне. А я с тряпкой в руке, над операционным столом.

Извеков был пьян. Не чуть-чуть, сильно. Стоял, покачиваясь.

Несколько секунд он молчал, осознавая увиденное.

— Это что такое? — голос был тихий, почти ласковый.

— Алексей Сергеевич, я просто…

— Что — просто? — он шагнул вперед. — Что ты тут делаешь?

— Протираю спиртом. На всякий случай… Решил, что все-таки нужно…

— Нужно⁈ — он взревел так, что я отшагнул. — Мне указывать будешь, что нужно⁈

Извеков пьяно качнулся к шкафу, схватил его грязными руками — теми самыми, которыми только что держался за перила, за дверные ручки, за бог знает что ещё. Провёл ладонью по дверце, оставляя след.

— Вот так нужно!

Он повернулся к столу хлопнул по нему обеими руками.

— Здесь я решаю. Я! Понимаешь? Я решаю, как будет и что будет!

Он выхватил мой бинт, швырнул на пол. Пнул стул.

— Много о себе возомнил, Дмитриев. Секретаришка. Мальчишка будет меня учить!!!

Извеков нетвердой походкой сделал ко мне шаг. Глаза налились кровью. Рука поднялась, как для удара. Хотя почему «как», похоже, он действительно хочет отвесить мне оплеуху.

— Я тебя…

— Лучше этого не делать, — очень мрачно ответил я.

Если он попытается ударить, то просто-напросто не попадет. Слишком хорошо я знаю, как уклоняться. А вот если я его… прямо по поднятому подбородку левым хуком… падающая туша, наверное, проломит пол.

Извеков замер с поднятой рукой. Мы стояли друг напротив друга, не моргая. Как боксеры во время «дуэли взглядов» перед поединком.

Потом что-то изменилось в его лице. Появилось какое-то недоумение. Попытка понять, что не так. С чего это вдруг раньше безобидный секретарь так себя ведет⁈

Рука медленно опустилась.

— Ты… — он не договорил. Качнулся, пробормотал что-то невнятное, кажется, ругательство. Потом развернулся и вышел, задев плечом косяк и споткнувшись.

Я слышал, как он идёт по коридору. Как хлопает дверь его кабинета. Я назло всему быстренько протер там, где он брался, убрал спирт в шкаф и погасил лампу.

Затем вышел на улицу, закрыв дверь. Рабочий день закончился.

На улице моросил мелкий дождь. Я поднял воротник и зашагал в сторону Суворовского.

Интересно, думал я, как отреагирует Извеков, когда протрезвеет. Вспомнит ли детали разговора. А если вспомнит — что сделает? Выгонит? Увы, очень может быть.

Дурак ты, Вадим, отругал я себя. Рискуешь понапрасну. Какие к черту принципы? Выкинь их! На кону нечто гораздо большее, чем здоровье одного человека! Концепция «меньшего зла» существует еще со времен Аристотеля и Цицерона.

Впрочем, что теперь. То, что нужно было сделать — я сделал. Пусть глупо. Пусть бессмысленно. Пусть завтра Акулина снова размажет всё своей тряпкой. Но сегодня операционный стол чист. Хотя я твердо пообещал себе больше так не делать. Есть важная цель, и идеализм не должен ей помешать.

…На всякий случай я постучал в дверь к Насте. Ответом была тишина. Уехала. Но квартиру, похоже, не бросила. Значит, буду надеяться, что появится здесь снова. Я готов сделать массаж, даже если спина у нее будет в полном порядке.