Петербургский врач 1

Глава 16

Как обычно, дребезжащий звон будильника вонзился в сон, как ржавый гвоздь. Я вслепую нашарил рукой холодный металл корпуса и с размаху хлопнул по нему. Настала тишина. Какое счастье!

Несколько секунд я лежал неподвижно, по обыкновению глядя в потолок с паутиной трещин в штукатурке. Серый утренний свет едва пробивался сквозь мутное окно. Где-то внизу громыхали ведра. Кто-то из жильцов не спит уже давно.

Скоро начну ненавидеть этот будильник. Маленький медный тиран с облупившейся эмалью на циферблате каждое утро вырывал меня из спокойного забытья и швырял в суровую реальность. Впрочем, валяться некогда.

Откинув тонкое одеяло, я сел на кровати и поморщился от холода. Сентябрьское утро забиралось под рубашку ледяными пальцами. Рядом выстроились мои чашки с хлебными корками — в полумраке казалось, что они чуть заметно мерцают. Но это игра воображения.

Встав, я отошёл к свободному углу комнаты и начал разминку. Круговые движения руками, наклоны, приседания — тело постепенно просыпалось, разгоняя по жилам застоявшуюся кровь. Потом отжимания: двадцать, тридцать, сорок, пятьдесят. Мышцы горели приятной болью.

Выпрямившись, я принял боксёрскую стойку. Левой, правой, левой. Уклон, нырок, хук снизу. Кулаки рассекали воздух с тихим свистом.

А теперь попробую кое-что новенькое.

Я отработал несколько прямых ударов ногой — осторожно, помня о тесноте комнаты. Вроде получалось. Удар коленом, боковой удар.

Затем я оттолкнулся от пола и выбросил ногу в прыжке. Носок просвистел в опасной близости от стены.

Нормально!

Конечно, до того уровня, которого я хочу достичь, мне пока далеко, но вчерашняя стычка с грабителями показала: в этом городе умение постоять за себя — не роскошь, а необходимость. Полиция полицией, но до её появления нужно ещё дожить.

Потом я оделся и спустился на первый этаж.

Кухня Графини встретила меня запахом подгоревшей каши. За длинным столом уже сидели двое жильцов — чиновник и молчаливая Полина-медиум.

— Доброго утречка, Вадим Александрович! — Графиня, вытирая руки о фартук, кивнула на свободное место. — Садитесь, садитесь.

Я сел и принялся за завтрак, обдумывая предстоящий разговор. Аграфена — женщина практичная, лишних вопросов задавать не станет. Но выглядеть глупо не хотелось.

— Тут дело такое, — начал я, когда другие жильцы разошлись, — мне бы у вас кое-что прикупить. Сахару немного, соли и… соды, если имеется.

Графиня подняла брови, но, к моему облегчению, спрашивать не стала.

— Сода-то есть, как не быть. Для стряпни держу. — Она открыла буфет и принялась доставать бумажные кульки. — Соли сколько?

— Немного. Пару горстей.

— А сахару?

— Столько же. И соды.

Она отмерила нужное, завернула в обрывки бумаги и протянула мне:

— Три копейки за всё будет справедливо.

Я расплатился.

— А зачем вам, Вадим Александрович, ежели не секрет? — всё-таки не удержалась Аграфена.

— Надо, — ответил я как можно безразличнее.

— Ну, надо так надо, — она пожала плечами и принялась собирать посуду со стола.

Тут я впервые обратил внимание на ее руки. Покрасневшие, с трещинами на пальцах. Явный дерматит.

— Прошу прощения, а руки не болят? — осведомился я.

Графиня грустно посмотрела на меня.

— Болят, как им не болеть… Фельдшер сказал — «разъедание кожи, мокнущая рука». Да я это и без него знаю. У многих такое… От воды руки болят, больше не от чего. Уж чего я с ними не делала. И спиртом сушила, и золой, и керосином… но не помогает.

— Надо не так, — сказал я. — Болезнь называется — «контактный дерматит». Никакой спирт с керосином и золой тут не поможет. Нужны жирные мази — вазелин или ланолин, нужно давать рукам отдохнуть от воды, стараться использовать теплую, а не холодную воду (греть, если есть возможность), и надевать перчатки для защиты, хоть самые простые, тряпичные. Они защитят от трения, когда моется посуда, на кожу попадет меньше мыла, контакт с водой менее агрессивный, и под печатки можно нанести вазелин.

— И поможет? — с сомнением спросила Аграфена. — Мож я все-таки керосинчиком….

— Никакого керосинчика! И спиртика! Спиртик постоянно на кожу еще хуже, чем постоянно его внутрь! Поможет обязательно, хоть и не на второй день. Не надо ничем сушить!!!

— А откуда вы это знаете? — продолжала сомневаться Аграфена. — Раньше-то многие у вас спрашивали, чем лечиться, а вы только отмахивались, говорили «я в медицине не разбираюсь»…

— Это было раньше, — отрезал я. — Тогда — не разбирался, а сейчас — вполне. Помогаю доктору Извекову, читаю медицинскую литературу. Дай бог, настоящим врачом стану. Таким, как Алексей Сергеевич! Толстым и уважаемым!

— О господи, — только и смогла сказать Графиня. — Ну, тады пойду в аптеку за мазями… и перчатки найду…

— Правильно! — согласился я. — А сейчас мне пора бежать, уже опаздываю.

Но я не опоздал и явился вовремя, как обычно.

Я занял своё место за конторкой и принялся разбирать бумаги. Принес что-то почтальон. Счета, письмо от какого-то профессора из Москвы, газеты.

В десять явился первый пациент — высокий, сухопарый господин лет пятидесяти с аккуратно подстриженной бородкой и холодными серыми глазами. На нём был безупречный вицмундир, на пальце поблёскивал массивный золотой перстень с каким-то гербом. Лицо высокомерное до предела. Невероятная уверенность в собственной значимости.

— Доктор Извеков? — осведомился он, даже не взглянув в мою сторону.

— Алексей Сергеевич сейчас примет вас, — ответил я, поднимаясь. — Как прикажете доложить?

Чиновник удостоил меня мимолётным взглядом — так смотрят на мебель или прислугу.

— Надворный советник Журов. И поторопитесь, любезный, у меня мало времени.

Ишь ты. Надворный советник — это гражданский аналог подполковника. Большой человек! Во всяком случае, таковым себя этот клоун считает.

Я доложил Извекову и провёл Журова в кабинет.

— Невралгия, — донеслось из-за двери. — Мучает уже третью неделю.

Я хмыкнул. Ну, сейчас ты получил средство. От невралгии и от лишних денег в кошельке. Причем от первого результат не гарантирован, а от второго поможет стопроцентно. «Надворного советника», скорее всего, недостаточно, чтобы Извеков испугался подзаработать. Подполковник — это вам, знаете ли, не полковник.

Голос Извекова зажурчал елейно и сочувственно — этот тон я уже выучил. Означал он одно: сейчас будет представление.

Через несколько минут Журов вышел из кабинета, бережно прижимая к груди небольшой флакон тёмного стекла. Извеков ему впарил свой эликсир.

Этого человека мне было абсолютно не жалко. Пей, надменный дурачок, а потом приходи за следующим флаконом.

Может, твой кошелёк и выдержит извековские расценки.

В обеденный перерыв я почти бегом добрался до ближайшей аптеки.

Колокольчик над дверью мелодично звякнул, и я оказался в царстве стеклянных банок и запаха лекарственных трав. За стойкой возвышался провизор лет сорока, в белом халате и круглых очках.

— Чем могу служить?

— Хлористый калий, — сказал я, стараясь говорить уверенно. — Граммов тридцать. Только не хлорат, не бертолетову соль, а именно хлорид, Kalii chloratum. И ещё мне нужен мерный сосуд. Три штуки. Стеклянные, с делениями, на литр или на полтора.

Провизор поднял бровь, но расспрашивать не стал — клиент есть клиент.

— Хлористый калий имеется. А сосуд… — он задумался, потом полез куда-то под прилавок. — Вот, извольте взглянуть. Стеклянная бутыль с делениями. Если для ваших целей не подойдет, могу предложить что-нибудь другое. Деления точные, аптекарской выделки.

Он выставил на прилавок стеклянную бутыль с широким горлышком и чёткими делениями, нанесёнными белой краской. Не самый изящный предмет, но для моих целей — идеально.

— Беру. Три.

Одну надо будет оставить у Ани, во второй приносить новый раствор, а третья — про запас. В делах должна быть надежность.

Расплатившись, я помчался домой.

В своей квартире я работал быстро. Литр кипячёной воды, три грамма поваренной соли, два с половиной грамма соды, полтора грамма хлористого калия, пятнадцать граммов сахара. Все, список закончился.

Я осторожно размешал смесь до полного растворения. На вид — обычная вода.

У меня был большой кожаный портфель, предназначенный для бумаг. Но бутылка в него вполне вместилась, даже с учетом того, что я на всякий случай обложил ее полотенцем.

Застегнув портфель, я выбежал на улицу.

Дорога до Английской набережной заняла быстрым шагом минут двадцать. Сентябрьское солнце пробивалось сквозь облака, по Неве шли баржи, у гранитного парапета прогуливались нарядные дамы с кавалерами.

С каждым шагом сомнения грызли всё сильнее, но я их отгонял. Все уже решено и все ясно. Девчонку надо спасать. Если сделать иначе, потом ты себе этого не простишь.

Впереди показался знакомый особняк с колоннами.

Пути назад уже не было.

Швейцар сделал вид, что не узнал меня. А может, и вправду не запомнил.

— Чего изволите? — осведомился он, окидывая взглядом мой скромный костюм и потертый портфель.

— Добрый день. Я от доктора Извекова, — произнёс я как можно спокойнее. — Вчера приходил с лекарствами для дочери его сиятельства графа Батурина.

Лицо швейцара смягчилось. Как у часового, которому верно произнесли пароль.

— А-а, от доктора, — протянул он. — Проходите. Шестой этаж. Там лифт, — он указал на железную клеть в глубине вестибюля.

— Ездил я уже в этом лифте, — пробормотал я так, чтоб швейцар не услышал.

Ссориться с ним мне было совсем не с руки. Вдруг что-то заподозрит. Может он здесь вроде нашего дворника Феди, только стучит не в полицию, а уважаемым жильцам. Взгляд-то у него умный, хоть и изображает беспамятство.

Как говорил Станиславский, «не верю»!

На шестом этаже я нажал на кнопку. Где-то в глубине квартиры раздалась уже знакомая трель. Надеюсь, родителей Ани дома нет. Особенно отца, знающего Извекова. Сказать ему мне будет нечего от слова «совсем».

Прошло несколько секунд, послышались шаги, и дверь отворилась. На пороге — Глаша, горничная, с которой разговаривал в прошлый раз. Она-то хоть меня признает?

— Чего вам угодно? — спросила она, с подозрением оглядывая меня.

— Добрый день. Я от доктора Извекова. Вчера приносил лекарства для Анны Николаевны, и сегодня снова принес.

Горничная нахмурилась:

— Так ведь раньше лекарства приносили люди раз в две недели, не чаще. А теперь что ж, каждый день ходить станете?

Я пожал плечами:

— Какое-то время да. Теперь так велено. Я только исполняю, что приказано.

Горничная помедлила, словно решая, впустить меня или захлопнуть дверь перед носом.

— Ну оставляйте тогда, — сказала она наконец, протягивая руку к сумке.

— Нет-с, — возразил я, отступая на шаг. — Мне бы с барышней переговорить. Тут лекарства новые, надобно объяснить, как принимать правильно.

Брови горничной поползли вверх.

— Я спрошу у нее, захочет ли она вас видеть. Она нездорова, почитай четвертый месяц из постели не встаёт. И к лекарствам полагается бумага с разъяснениями. Ну а если ее нет, я смогу Анне Николаевне передать все, что нужно. Ее надо не беспокоить, так доктор говорил.

— Знаю. Оттого и надо объяснить. Недолго, всего несколько минут. Спросите у нее, захочет ли она услышать разъяснения самолично.

Горничная колебалась. Я видел, как в её глазах борются подозрительность и нежелание брать на себя ответственность.

— Обождите здесь, — сказала она наконец. — Спрошу у Анны Николаевны, угодно ли ей вас принять.

Она исчезла в глубине квартиры, оставив меня в прихожей.

Горничная вернулась через минуту. На её лице читалось недовольство.

— Анна Николаевна просят вас к себе пройти, — холодно произнесла она. — Пожалуйте за мной.

Мы прошли по коридору, горничная остановилась у дверей комнаты Ани и постучала.

— Войдите, — раздался слабый голос.

Мы вошли.

Аня все так же лежала на кровати и перед окном.

— Это от доктора Извекова, — повторила горничная. — Говорит, лекарства новые принёс.

— Спасибо, Глаша, — проговорила девушка. — Оставь нас.

Горничная замялась:

— Анна Николаевна…

— Оставь, я сказала. Подожди за дверью.

Глаша неодобрительно поджала губы, но подчинилась. Дверь за ней закрылась.

Я подошёл к кровати. Девушка смотрела на меня выжидающе.

— Вы вчера приходили, — сказала она. — И сегодня пришли. Я не ждала вас. Какие-то еще лекарства?

Я кивнул и раскрыл портфель. Достал бутыль с прозрачной жидкостью и поставил на прикроватный столик, рядом с бронзовым канделябром и книгой.

— Это надо принимать вместо тех, что я приносил раньше, — сказал я негромко.

Анна приподнялась на локте, глядя на бутыль:

— Что? Как это понимать?

— Так и надо. От тех лекарств пользы не будет. А это — поможет. За несколько дней вам станет намного лучше.

Она смотрела на меня с недоверием:

— Вы… вы не от Извекова это принесли?

— Нет.

— Тогда откуда? И зачем?

— Я сам приготовил. Потому что вижу, что вы не поправляетесь. И знаю, почему.

Анна откинулась на подушки. Несколько секунд она молчала, переваривая услышанное.

— Вы хотите сказать… — начала она медленно, — что лекарства от Извекова мне не помогают нарочно?

— Я не знаю, нарочно или нет. Знаю только, что от них вам лучше не станет.

Девушка прикрыла глаза. Когда она заговорила снова, голос её звучал глухо:

— Я это чувствовала. Каждый раз после его микстур мне делалось хуже. Думала — так и должно быть, организм борется… Но нет. Мне становилось всё хуже и хуже.

Она открыла глаза и посмотрела на меня — теперь уже без недоверия, почти с отчаянием:

— Но почему я должна вам верить? Может, это вы хотите меня отравить?

— Можете не верить, — ответил я, решив добавить суровости. — Можете выбросить это и продолжать пить микстуры Извекова. Ваше право.

Анна долго смотрела на меня. Потом грустно усмехнулась:

— Нет у меня выбора, — сказала она тихо. — Я чувствую, что умираю. Медленно, но умираю. Те лекарства меня убивают. Может, ваше тоже убьёт — но хуже уже не будет.

Она помолчала и добавила:

— Неужели Извеков делает это специально? Он же теперь с папенькой какие-то совместные дела ведёт. Они часто встречаются, запираются в кабинете… А потом Извеков заходит ко мне, осматривает, качает головой и выписывает новые лекарства. Но они ничем не отличаются от старых.

Она повернула голову ко мне:

— Он хочет… чтобы папенька был связан моей болезнью? Чтобы зависел от него? Общался с ним из-за меня?

Я молчал. Эта девчонка совсем не глупа. Я это почувствовал и в первую встречу, и сейчас снова убедился. Лежала тут месяцами, слабела, но продолжала думать, наблюдать, делать выводы.

— Это мне неизвестно, — сказал я наконец. — Но знаю, что это вам поможет. Это — регидратационный раствор. В нем соли, глюкоза, вода. Ничего опасного. Ваш организм истощён, ему нужно восстановить баланс электролитов. Химия крови нарушена. И если токи как следует не проходят, как это порой бывает после инфекции, человек не может выздороветь. Но Извеков не доверяет новым средствам. Говорит, пусть они еще пройдут проверку. Но мы ждать не можем.

Я решил для важности добавить пару научных слов… хотя то, что я говорил, к науке имеет отношение весьма отдаленное. Но хуже от этого не станет точно. Цель нередко оправдывает средства. Если будет надо, я сейчас и не такое выдумаю! Сымпровизирую длинную безумную теорию и скажу, что она очень популярна в лучших домах Лондона и Парижа.

— Я не очень понимаю, что вы говорите. Но… это поможет? — спросила она с надеждой. — Правда поможет?

— Обязательно поможет, — ответил я уверенно. — Пейте понемногу в течение дня. Весь литр надо выпить до вечера. Завтра я принесу ещё.

Анна взяла бутыль, осмотрела её, потом повернулась и, не вставая и морщась от усилий, спрятала в ящик прикроватной тумбочки.

— Если мне станет лучше, — произнесла она задумчиво, — это надо скрывать. Иначе папенька расскажет Извекову… Папенька ему верит. Во всём верит. Скажет, что я теперь лечусь какой-то водой, и она помогает. А Извеков поднимает скандал, заявит, что он такого не выписывал, что это его секретарь занимается шарлатанством. Найдет, что придумать, как объяснить. Что это временное улучшение, а дальше будет совсем плохо, если немедленно не бросить.

Она посмотрела на меня:

— Да и у вас будут неприятности. Вы же его секретарь? Он вас просто убьет. Извеков не простит вам того, что делаете.

— Это моя забота, — вздохнув, ответил я.

— Тогда приходите завтра в это же время, — сказала Анна. — Родителей не будет дома. Да их почти всегда не бывает днем. А отца и вечером. Он вечно занят. Хотя может внезапно приехать. С ним бы вам лучше не встречаться. С Глашей я договорюсь, чтоб молчала, хотя это ей очень не понравится.

Она протянула мне руку — слабую, тонкую, почти прозрачную. Я осторожно пожал её.

— Спасибо, — прошептала она. — Не знаю, зачем вы это делаете, но… спасибо.

Я вышел из комнаты. Глаша проводила меня до двери, буравя спину подозрительным взглядом. Спустился на лифте, кивнул швейцару и вышел на набережную и почувствовал, что у меня свалилась с плеч гора.

Нева катила свинцовые воды. Ветер трепал полы моего пальто. Я шёл вдоль гранитного парапета и думал о том, какую опасную игру начал. Но сейчас у меня все получилось! Даже гораздо лучше, чем я думал. Аня все поняла с полуслова. До чего же умная девочка! Пока что все отлично, но надо быть готовым ко всему.

И не надо мне говорить, что один из важнейших элементов картинки здесь быть не может!)