Петербургский врач 1

Глава 21

Утром я проснулся раньше обычного — ещё не было шести. Даже до звонка чертового будильника!

Встал, подошел к чашкам.

В полумраке разглядеть что-либо было сложно. Я осторожно взял одну и поднёс к окну, повернув так, чтобы на поверхность падал слабый утренний свет.

Плесень разрослась, это было видно сразу. Серовато-зелёный пушистый островок занимал теперь большую часть поверхности питательной среды. Но меня интересовало другое.

Я прищурился, стараясь рассмотреть края плесневого пятна. И мне показалось… нет, не показалось. Вокруг плесени, по её периметру, тянулась узкая полоска — чуть светлее, чем остальная поверхность агара, на котором росли мои бактерии.

Зона подавления?

Я отвёл чашку на расстояние вытянутой руки, потом снова приблизил. Полоска была. Маленькая, едва заметная, может быть, миллиметр-два шириной. Но она была.

Или мне хотелось, чтобы она была?

При таком освещении легко увидеть то, что хочешь увидеть. Игра теней, неровности поверхности, собственное воображение — всё это могло создать иллюзию. Я знал об этом. И всё же…

Я поставил чашку обратно.

— Не хочу сглазить, — пробормотал я себе под нос. — Говорю это как человек с подлинно научным мышлением.

Я решил не вглядываться больше. Пусть растёт. Пусть всё идёт своим чередом. Вечером посмотрю ещё раз. А пока не стоит терзать себя надеждой.

Дальше было все, как обычно. Сделал зарядку, поотжимался, побил кулаками и ногами воздух (тот не смог оказать достойного сопротивления), искупался холодной водой и пошел к Графине завтракать. Затем вернулся и сделал новую порцию лекарства для Анны.

…Утро мало чем отличалось от других. Два визита — один повторный, от пожилого купца с подагрой, другой новый, от какой-то дамы, жаловавшейся на головные боли.

Потом Извеков ушёл куда-то по своим делам. Делать было особенно нечего, я принялся листать журналы, и тут появился Кудряш.

Он убедился, что рядом никого нет, и кивнул в сторону двери:

— Выйдем.

Наконец-то, черт побери. Решил, что помотал нервы уже достаточно.

Мы пошли во двор.

Кудряш остановился у стены, подальше от окон, и повернулся ко мне.

Обычных улыбочек, кривляния, показной развязности — ничего этого не было. Лицо жёсткое, глаза холодные.

— Значит, так, — сказал он негромко. — Если я скажу Алексею Сергеевичу, что ты подслушивал под дверью, он тебя выгонит. Ты это понимаешь?

Я молчал, глядя ему в глаза.

— Возможно, — ответил я наконец. — Но разве я подслушивал?

Признаваться в таких случаях нельзя. Это даст противнику дополнительные силы.

— Подслушивал. Я знаю, и Извеков мне поверит.

Кудряш достал папиросу, закурил, не спуская с меня взгляда.

— Найду себе другую работу, — сказал я, пожав плечами. — Тем более что Алексей Сергеевич платит не так уж много.

— Другую работу? — Кудряш усмехнулся, но без веселья. — Ты, видать, плохо знаешь Извекова. Он злопамятный. Если уйдёшь с его порога со скандалом — а по-другому не получится, уж поверь — то возьмут тебя только в дворники и только на окраину. Он позаботится.

Я почувствовал, как внутри поднимается глухое раздражение.

— Скажи прямо, — перебил я его, — чего ты хочешь?

Кудряш затянулся, выпустил дым в сторону.

— Ты ведёшь записи пациентов. Имена, болезни, когда приходили. И адреса, если есть.

— И что?

— Будешь давать мне сведения. Кто был, когда, откуда. Извекову об этом, понятно, ни слова.

Я смотрел на него, не веря своим ушам. Был готов ко многому, но к такому… Хотя, если подумать, чему тут удивляться? Всё вставало на свои места.

— Зачем тебе это? — спросил я.

— Не твоё дело.

Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга. Потом я покачал головой:

— Нет.

Кудряш не удивился. Словно ждал такого ответа.

— Тогда я скажу Извекову.

— Скажи, — ответил я. — А я тоже кое-что расскажу. И не только Извекову, но и в полицию.

Он усмехнулся — нехорошо, криво.

— После этого ты будешь на дне Невы.

Сказано было просто, как само собой разумеющееся. Я понял, что он не шутит. Совсем.

— Посмотрим, кто где будет, — ответил я.

Кудряш несколько мгновений смотрел на меня, потом бросил папиросу на землю и затоптал каблуком.

— Ну хорошо, — сказал он.

И ушёл. Развернулся и вышел со двора, не оглядываясь.

Я остался стоять у стены.

Теперь картина была ясна. Кудряшу недостаточно того, что платит ему Извеков, и он подрабатывает на стороне. Грабежи? Квартирные кражи? Скорее всего, и то и другое. Он наверняка не один — такие дела в одиночку не делаются. И ему нужны сведения о потенциальных жертвах: кто болеет, когда бывает у врача, где живёт. Богатые пациенты Извекова — идеальная цель.

Да уж, весело.

Я вернулся в приёмную. Мысли летели в голове. Что он предпримет теперь? Скажет Извекову? Или решит, что я и правда могу пойти в полицию, и затаится? Или устроит мне несчастный случай?

Он сказал «ну хорошо», а это может означать что угодно — в том числе и то, что он отступил. Временно, конечно. Но пока, возможно, он будет выжидать, присматриваться.

Пока стоит делать вид, что ничего не произошло.

Извеков к обеду не появился, и я ушел с лекарством к Анне.

Она как всегда полусидела в постели, опираясь на подушки. Лицо — все еще бледное, но совсем не такое, которое я видел в первый раз.

— Вы сегодня выглядите гораздо лучше, — сказал я, и это была чистая правда.

— Да? — она улыбнулась. — Но я и чувствую себя намного лучше! Вчера много читала, и буквы не расплывались перед глазами, как раньше.

— Это хороший знак.

— Садитесь, прошу вас. Мне… мне скучно тут одной. Кроме Глаши разве что маменька забегает, но она так волнуется, что мне становится невыносимо от её волнения. А папа вечно занят. Заглядывает на полминуты и уходит. Хотя я даже не знаю, о чем с ним говорить.

Я сел на стул. За окном начал шуршать дождь — сентябрь в Петербурге редко балует погодой.

— Ой, а вы знаете, что случилось вчера? — спросила Анна, сильно оживившись. — Папенька вернулся домой пешком. Пешком! Представляете?

— Что-то случилось с экипажем?

— О, это была целая история. — Она осторожно поправила подушку под спиной. — Они с кучером ехали по Невскому, и навстречу — представьте себе — самобеглая коляска. Вы же видели такие? — улыбнулась она.

— Конечно, — кивнул я.

— Так вот, Орлик — это папенькин жеребец — он её увидел и… — Анна сделала паузу, подбирая слова. — Папенька сказал, что конь «впал в неистовство». Встал на дыбы, чуть не перевернул коляску. Кучер еле удержал. А самобеглая коляска проехала мимо, как ни в чём не бывало, только дым от нее шел.

— Никто не пострадал?

— Нет, слава богу. Но папенька был в ярости. Он говорит, что эти машины нужно запретить, потому что они пугают лошадей и отравляют воздух. А ещё говорит, что это всё — мода на один год, пройдёт, как на велосипеды.

— Велосипеды не прошли, — заметил я.

Анна тихо рассмеялась, и тут же закашляла.

— Простите, — сказала она. — Но вы правы про велосипеды. Я сама хотела научиться кататься, но маменька сказала, что это неприлично для барышни. Почему так устроено… Как что-то интересно, так оно обязательно неприлично. И чем интересней, тем неприличней.

Я представил, каким станет ее лицо, если я скажу, что через сто с лишним лет женщины будут водить грузовики и управлять самолётами, и немного улыбнулся.

— Вы улыбаетесь, — заметила Анна. — Почему?

— Знаете, Анна Николаевна… Возможно, однажды эти самобеглые коляски будут возить всех. И не только господ, которые могут себе их позволить. Обычных людей. Даже врачей.

Она посмотрела на меня с любопытством.

— Вы в это верите? Что машины заменят лошадей?

— Я думаю, что это неизбежно.

— Знаете… — она помолчала, глядя в окно на серое петербургское небо. — Я тоже в это верю. Хотя папенька говорит, что это глупости, что лошади служили человеку тысячи лет и будут служить ещё тысячи. Электрическое освещение — мода. Телефон — мода. Самобеглые коляски — мода.

— А вы с ним не согласны?

Анна слегка покачала головой.

— Мой дедушка, папенькин отец, говорил то же самое про железные дороги. Что это опасно, неестественно, что человеку не положено двигаться быстрее лошади. А теперь папенька ездит в Москву поездом и не находит в этом ничего странного.

Я кивнул и еще раз удивился тому, насколько Анна была умнее, чем можно ожидать от избалованной дочери богатых родителей.

— Мне кажется, — продолжала она тихо, — что мир меняется. Быстрее, чем папенька готов признать. Иногда мне даже немного страшно думать, каким он станет через двадцать лет. Или через пятьдесят.

— Вам нужно отдыхать, — сказал я, вспомнив о горничной за дверью и вставая. — Не забудьте про лекарство.

— Вадим Александрович…

Я остановился.

— Вы придёте завтра?

— Обязательно.

Она улыбнулась.

— Я буду ждать.

Я вышел из комнаты, осторожно прикрыв за собой дверь.

Время тянулось медленно. До конца приёма оставалось ещё три часа, а последний больной ушёл полчаса назад. Извеков сидел у себя в кабинете — я слышал, как он шуршит газетой.

Звонок в дверь заставил меня вздрогнуть. Я взглянул на журнал записи — никого не ожидалось до половины третьего.

Прежде чем я успел встать, дверь кабинета распахнулась, и Извеков собственной персоной двинулся через приёмную к входной двери. Это было настолько необычно, что я на мгновение замер. Пока что ни разу не видел, чтобы Алексей Сергеевич сам встречал пациентов. Для этого существовал я.

Извеков отпер замок и широко распахнул дверь.

— Прошу, прошу, — произнёс он голосом, который я не слышал даже в разговорах с самыми богатыми клиентами. — Рад видеть.

Любимый дядюшка, что ли, соизволил снова пожаловать? Нет, не он.

В приёмную из коридора вместе с Извековым вошёл мужчина лет сорока пяти. Среднего роста, плотного телосложения, но не толстый — скорее крепко сбитый. Тёмно-серый сюртук сидел на нём безупречно, жилет из дорогого шёлка, золотая цепочка часов поблёскивала на животе. На голове — котелок модного фасона, который он тут же снял. Волосы аккуратно причёсанные, с пробором. Усы подстрижены коротко, по-английски. Модный тип, как сказали бы мои друзья из хулиганского детства.

В руке он держал портфель — кожаный, тёмно-коричневый, с латунными застёжками. Судя по всему, вещь стоила не меньше месячного жалованья конторского служащего.

— Алексей Сергеевич, — посетитель немного театрально поклонился. — Премного благодарен, что согласились принять без записи.

— Что вы, что вы, — Извеков развёл руками. — Для вас всегда найдётся время. Вадим! Запиши: Павел Никитич Серебряков.

Я старательно вывел имя в журнале. Произнес Извеков имя странновато, будто выдумал его на ходу. Что за чертовщина?

Серебряков (или кто он на самом деле) между тем осматривал приёмную с видом человека, которому нечего делать и некуда спешить. На больного он не походил совершенно. Двигался легко, пружинисто. Никакой скованности, никакой бледности, никаких тёмных кругов под глазами. Улыбка играла на губах — не вымученная, какую я видел у людей, пытающихся храбриться перед врачом, а естественная, весёлая, очень самоуверенная.

— Прекрасный день сегодня, — заметил он, ни к кому конкретно не обращаясь. — Золотая осень. Люблю Петербург в сентябре. В октябре я люблю его меньше. В ноябре не люблю совсем. Про зиму лучше промолчу.

Извеков сделал приглашающий жест в сторону кабинета.

— Прошу. Обсудим ваше… дело.

Не «здоровье». Не «жалобы». Не «состояние». Дело. Причем обсудим. Не возьмут тебя, Алексей Сергеевич, в разведчики. И не только из-за того, что толстый.

Серебряков кивнул и с портфелем в руках прошёл в кабинет. Извеков последовал за ним и плотно закрыл дверь.

Я встал из-за стола, сделал несколько шагов к двери, прислушался. Пусть хоть десять Кудряшей сейчас зайдут в приемную, но я должен узнать, о чем Извеков будет разговаривать!

Но не узнал.

За дверью стояла тишина. Нет, не совсем — какое-то невнятное бормотание, приглушённые голоса. Они разговаривали шёпотом.

За всё время работы я ни разу не слышал, чтобы Извеков шептался с пациентом. Он вообще не умел говорить тихо — его раскатистый бас проникал сквозь любые стены. А тут — шёпот, да еще такой тихий.

Я вернулся к столу, пытаясь собраться с мыслями. И без того странный визит становился всё непонятней.

Прошло минут пять — семь. Дверь кабинета открылась, и Серебряков вышел всё с той же беззаботной улыбкой. Портфель он по-прежнему держал в руке. И зачем он был ему нужен на приеме у врача?

— Благодарю вас, Алексей Сергеевич, — произнёс он громко, будто для меня. — Весьма полезная консультация. Теперь я знаю, что делать.

Извеков пожаловал следом. Выражение его лица было… странным. Не то чтобы очень довольным — скорее сосредоточенным, собранным.

Серебряков подошёл к моему столу.

— Молодой человек, сколько я должен за приём?

Я посмотрел на Извекова. Тот еле заметно кивнул.

— Десять рублей, — сказал я.

Стандартная такса для первичного приёма у Алексея Сергеевича. Серебряков достал из бумажника деньги и положил на стол.

— Всего доброго, господа.

Он надел котелок, чуть приподнял его в прощальном жесте и вышел, захлопнув дверь.

Извеков стоял посреди приёмной, о чём-то размышляя. Потом его взгляд упал на телефонный аппарат. Извеков подошёл к столу, покрутив индукционную рукоять, снял трубку и назвал номер барышне на станции. Ждал, постукивая пальцами по столешнице.

— Да, это я, — произнёс он наконец. — Сейчас приеду.

На этом разговор закончился. Никаких «здравствуйте», никаких имён, никаких объяснений. Человек на другом конце провода явно знал, кто звонит и зачем.

Извеков повесил трубку и повернулся ко мне.

— Я уезжаю, но скоро буду. Если придёт кто из незаписанных — пусть ждут.

Он быстрым шагом прошёл в кабинет, вышел уже в пальто и шляпе. Даже не взглянув на меня, направился к двери.

Я остался один.

В принципе, что тут неясного. Всем известно, что Извеков не просто врач, а ещё и посредник. Что через него можно решить вопросы, которые обычным путём не решаются. Что его дядя — генерал, курирующий всю петербургскую медицину, берёт взятки, но осторожно, через своих людей. Через племянника, например.

Сегодня надо просто сложить два и два.

Серебряков — если его вообще так звали — пришёл не лечиться. Он пришёл передать что-то, принесенное в том красивом кожаном портфеле. Пачку денег, скорее всего. За что- пока неизвестно. И теперь Извеков повёз ее своему влиятельному родственнику.

Другого объяснения не находилось.

Домой я вернулся уже в сумерках. Сентябрьский вечер выдался совсем промозглым, и пока поднимался по скрипучим ступеням на четвёртый этаж, успел продрогнуть до костей.

Ключ привычно проскрежетал в замке, я зашел и запалил газовый рожок.

В комнате стоял особый запах. Не противный, не гнилостный — скорее земляной, грибной, с лёгкой ноткой чего-то кисловатого.

Кристаллизаторы и блюдца стояли рядами.

Я присмотрелся.

Пока ничего особенного. Плесень разрослась пушистым островком, но вокруг неё питательная среда была такой же мутной, как и везде — затянутым сплошной белёсой плёнкой стафилококков.

Я почувствовал, как в груди нарастает знакомая тяжесть. Бактерии разрастались, не обращая на своих соседей ни малейшего внимания.

Но в том кристаллизаторе, на который я раньше обратил внимание… Сейчас я оставил его напоследок…

Поверхность желатина была покрыта тем же налётом — миллиардами стафилококков, размножившихся в тёплой питательной среде. Но в центре, вокруг небольшого островка сине-зелёной плесени, образовался круг.

Пусть с неровными краями, но прозрачный, чистый.

Я моргнул. Протёр глаза.

Круг никуда не делся. Два с половиной сантиметра в диаметре, не меньше. Внутри него желатин оставался чистым.

Руки чуть не затряслись. Пришлось поставить чашку и несколько раз глубоко вдохнуть.

Спокойно. Спокойно. Это может быть что угодно. Случайность. Артефакт. Погрешность.

Я достал из ящика стола лупу. Снова взял плошку в руки и начал изучать границу между мутной зоной и прозрачным кругом.

На границе прозрачного круга бактериальный налёт обрывался.

Там, где колонии ещё пытались расти, структура была нарушена: плёнка становилась редкой, рыхлой, словно лишённой опоры. Это не было просто отсутствие роста. Бактерии пытались делиться — и погибали.

Плесень выделяла вещество, которое лишало их возможности построить клеточную стенку. Каждая новая попытка роста заканчивалась разрывом клетки и смертью. Поэтому здесь было пусто.

Я откинулся на спинку стула и уставился в потолок. В голове было странно пусто. Никакой эйфории, никакого ликования. Только тихое осознание: получилось.

Много лет человечеству предстояло ждать, пока Александер Флеминг случайно заметит такой же прозрачный круг в своей лабораторной чашке. Потом ещё, пока Флори и Чейн не найдут способ очистить и концентрировать это вещество. И ещё, пока промышленное производство не наладится настолько, чтобы пенициллин стал доступен рядовым больным, а не только избранным.

Первый шаг сделан. Теперь главное — не потерять то, что есть.

Я снова взял чашку в руки и присмотрелся к островку плесени. Сине-зелёный, с бархатистой поверхностью, чуть приподнятый в центре. Penicillium. Скорее всего, notatum или chrysogenum — те самые штаммы, которые и производят пенициллин. Хотя без микроскопа и чистых культур точно сказать невозможно.

Этот кусочек — победитель. Из нескольких образцов только он показал выраженный антибактериальный эффект. Значит, именно его нужно размножать. Его споры содержат нужные гены, ферментативные системы, биохимический аппарат для производства антибиотика.

Потерять его — потерять всё.

Я посмотрел на часы. Восемь. Фруктовая лавка Мотеля на углу Суворовского и Таврической работает до поздна — хозяин подстраивается под господ, возвращающихся из театров и ресторанов.

Один лишь хлеб как субстрат на этом этапе для выращивания плесени — не самый лучший выбор. Слишком сухой, слишком бедный питательными веществами. Плесень на нём развивается медленно, спор даёт мало. Надо кое-что еще.

Я накинул пальто, не застёгивая, и выбежал из квартиры.

Дыня. Канталупа. Вот что мне нужно. Сочная мякоть с идеальным сочетанием сахаров и минеральных солей. Плесень тут растёт лучше и быстрее, чем на хлебе. Именно на таких дынях выращивали штамм, который потом лёг в основу промышленного производства.

Лавка Мотеля была открыта. Тусклый свет керосиновых ламп освещал деревянные лотки с фруктами. Яблоки, груши, виноград… Где дыни?

— Что желаете, молодой человек?

Хозяин — невысокий, плотный, с седой бородой, вышел из-за прилавка.

— Дыни есть?

— Дыни? — он развёл руками. — Сезон уже на исходе, но парочка ещё осталась. Из Астрахани. Сладкие, как мёд.

Он провёл меня в заднюю часть лавки, где на соломе лежали две желтоватые дыни с сетчатой кожурой. Канталупы. То, что надо.

— Обе беру.

Продавец посмотрел на меня с уважением.

— Угощаете кого? Невесту?

— Да, — ответил я. — Вроде того. Ждет меня сейчас дома. Видели бы вы ее!

Заплатив двадцать копеек, я схватил дыни и почти побежал обратно. Они были тяжёлые, неудобные, норовили выскользнуть из рук, будто знали, что их ожидает.

Вернувшись домой, я прокипятил нож в кастрюльке. Вымыл руки и без жалости разрезал дыни пополам.

Мякоть была оранжевой, ароматной, истекающей соком. В животе заурчало — я не ужинал. Но сейчас было не до еды.

Я взял вторую проволочную петлю, прокалил её на огне лампы докрасна. Подождал, пока остынет. Потом осторожно, едва касаясь, провёл по поверхности плесени в «звёздной» плошке. На проволоке остался едва заметный налёт — споры.

Я действовал с ювелирной точностью. Одно неверное движение, и зацеплю бактериальную муть по краям, занеся заразу на дыню. Тогда всё может пропасть.

Перенос на дыню. Лёгкое прикосновение к влажной мякоти. Повтор в трёх местах на каждой половинке.

Я накрыл куски дынь чистыми тарелками и поставил их подальше от окна, в самый тёмный угол комнаты.

Но этого мало. Культура на дыне — это хорошо, но это ненадёжно. Она может заплесневеть другими видами грибков. Может высохнуть. Может сгнить. Мне нужна страховка, поэтому я проделал то же самое еще с пятью кусочками хлеба.

Затем я достал жестяную коробку из-под монпансье. В ней три стеклянные пробирки с пробками, купленные в аптеке по пятаку за штуку, фильтровальная бумага и мешочек с речным песком, который я собрал на набережной.

Я был готов к тому, что у меня получится, хотя вслух говорить об этом не решался.

Песок. Вот ключ к долгосрочному хранению.

Я высыпал песок на сковородку и поставил её на печь. Пока песок прокаливался, стерилизуясь от всех живых организмов, я нарезал фильтровальную бумагу на узкие полоски.

Мне нужен стерильная питательная среда. Я сварил мясной бульон, процедил его через несколько слоёв марли, потом прокипятил ещё раз.

Песок остыл. Я ссыпал его в чистую миску. Потом снова прокалённой петлей собрал споры с плесени и перемешал их с песком.

В этих крупинках заключалась жизнь. Споры грибов могут храниться десятилетиями, если их правильно высушить. Музейные культуры хранились по пятьдесят-семьдесят лет и оставались жизнеспособными.

Я засыпал смесь в пробирки, плотно закупорил их пробками, залил свечным воском и спрятал в разных углах квартиры.

Теперь, даже если квартира сгорит, хотя бы одна культура наверняка уцелеет.

Фильтровальные полоски я пропитал бульоном, в котором предварительно размешал соскоб с плесени, и разложил на чистой тарелке для просушки. Через несколько часов они высохнут, и я спрячу их в конверт. Ещё одна страховка.

Когда всё было сделано, я сел на стул и оглядел свою работу.

Чашка со «звёздной» культурой. Половинки дыни с пересаженными спорами. Куски хлеба с ними же. Пробирки с законсервированным песком. Полоски бумаги, пропитанные спорами.

Жалкое зрелище, если смотреть со стороны.

Но через несколько дней, если всё пойдёт хорошо, плесень разрастётся на дыне густым ковром. Она начнёт выделять пенициллин в окружающую среду — в сок, который будет скапливаться на дне тарелки. Этот сок станет золотистым, янтарным. В нём будет растворено то самое вещество, которое убивает стафилококков в моей плошке.

Конечно, это будет не чистый пенициллин. Сырой экстракт, полный примесей, нестабильный и непредсказуемый. Чтобы очистить его, мне понадобятся центрифуга, экстрагенты, хроматографические колонки — оборудование, которого у меня пока нет.

Но даже сырой экстракт — это оружие. Его можно использовать для обработки ран. Примитивно, грубо, но он будет гораздо эффективнее, чем какая-нибудь карболка или йод.

Я лёг на кровать, не раздеваясь, и уставился в потолок, в знакомые трещины на штукатурке.

Теперь надо вырастить культуру. Потом — получить хоть сколько-нибудь активный экстракт. Потом — проверить его на безопасность. Потом…

Потом пойду к Извекову просить, чтоб помог с дипломом. Иначе про мой пенициллин никто и знать не захочет.