Петербургский врач 1

Глава 10

Утро выдалось серым, как солдатская шинель. Я пришел в половине девятого. Не слишком рано и не слишком поздно.

В приёмной было тихо. За окном цокали копыта по мостовой, где-то вдалеке свистел городовой. Петербург просыпался.

Извеков явился ровно в девять. Дверь кабинета распахнулась, двухметровая туша показалась в коридоре, и я поднялся из-за стола.

— Доброе утро, Алексей Сергеевич.

Он буркнул что-то невнятное, не удостоив меня взглядом, и прошествовал обратно в кабинет.

— Кто записан первым? — донеслось из-за двери.

Я заглянул в журнал.

— Ольга Павловна Мещерская, супруга статского советника. Жалобы на сердце.

— Когда явится? В десять?

— К половине десятого.

Снова невнятное ворчание. Я вернулся к столу.

Ольга Павловна пришла минута в минуту. Звонок у входа залился мелодичной трелью, и я поспешил открыть.

На пороге стояла женщина лет двадцати пяти, может, чуть старше. Тёмные волосы уложены в сложную причёску под шляпкой с вуалью. Глаза — серо-зелёные, как Нева в пасмурный день. Тонкие брови, бледные щёки, губы, которые, вероятно, умели улыбаться, но сейчас были сжаты в тревожную линию. Платье цвета увядшей розы шуршало при каждом движении.

— Добрый день, — произнесла она голосом, в котором звенела плохо скрытая тревога. — Я записана к доктору Извекову.

— Прошу вас, Ольга Павловна. Доктор вас ожидает.

Я проводил её в приёмную, предложил присесть, а сам пошёл доложить. Постучав в дверь кабинета, приоткрыл её.

— Алексей Сергеевич, госпожа Мещерская прибыла.

Извеков сидел за своим массивным столом, перебирая какие-то бумаги. Поднял голову, кивнул.

— Проси.

Я вернулся за пациенткой. Видимо, она поднялась с кресла слишком быстро, и поэтому схватилась рукой за спинку, побледнев ещё сильнее.

— Вам нехорошо?

— Нет-нет, — она отняла руку, выпрямилась. — Просто… закружилось немного. Это пройдёт.

Я довёл её до кабинета, открыл дверь. Извеков уже стоял, изображая радушие — насколько это было возможно при его внешности. Огромный, грузный, с мясистым лицом и маленькими глазками под тяжёлыми веками.

— Ольга Павловна! Какая честь, какая честь. Прошу, располагайтесь.

Дверь закрылась. Я прошел к своему столу, а потом вернулся.

— … уже третий месяц, доктор, — голос Мещерской дрожал. — Сердце словно замирает. Останавливается на мгновение, а потом — бух! — и бьётся так сильно, что в ушах звенит.

— Понимаю, понимаю, — пробасил Извеков. — Перебои, стало быть?

— Да, именно! И одышка. Представьте, я даже по лестнице подняться не могу — сразу дышать нечем. А ведь прежде танцевала до утра, и ничего!

— Когда случаются приступы? По ночам? Днём?

— Когда угодно, — в её голосе послышались слёзы. — Но чаще вечером. Или когда я одна. Мне страшно, доктор. Мне кажется… мне кажется, что сердце просто остановится и я умру.

Пауза. Я представил, как Извеков кивает своей большой головой.

— Страх внезапной смерти — весьма распространённое явление при вашем состоянии. Скажите, душенька, а волнения в последнее время случались? Неприятности какие-нибудь?

Снова пауза. Потом — тихо, почти шёпотом:

— У мужа… дела идут неважно. Он много работает. Мы почти не видимся.

— Ну вот, ну вот. Всё ясно. Однако же следует провести осмотр. Прошу вас, расстегните платье. Не стесняйте себя, я отвернусь.

Шуршание ткани. Я отступил от двери — и тут же шагнул обратно.

— Благодарю вас. Теперь позвольте…

Молчание. Извеков слушал сердце. Я почти видел эту картину: он, склонившийся над хрупкой женщиной, прижимает к её груди стетоскоп, хмурит брови для солидности.

— Та-ак, — наконец протянул он. — Можете одеться, душенька.

Снова шуршание.

— Что там, доктор? — голос Мещерской звенел от беспокойства.

— Ничего страшного, — Извеков говорил уверенно, почти покровительственно. — Ритм ровный, шумов нет. Тоны несколько ослаблены, но это пустяки. Сердце ваше, Ольга Павловна, почти здорово.

— Но как же… а перебои? А страх?

— Нервная регуляция ослаблена, вот и всё. Сердечная мышца в порядке, однако нервы, управляющие её работой, расстроены. Отсюда и перебои, и замирания, и страхи ваши.

Я услышал, как она выдохнула — с облегчением, почти со всхлипом.

— Значит, я не умру?

— Что за мысли! — Извеков, должно быть, развёл руками. — Вам просто нужно лечение. Я пропишу настойку наперстянки — осторожно, по каплям, это укрепит сердечную деятельность. Валериану для успокоения нервов. Бромиды — они чудесно действуют при вашем состоянии. И камфору в каплях — для поддержания тонуса.

Я мрачно вздохнул.

Настойка наперстянки. Tinctura Digitalis. Препараты дигиталиса.

Дигиталис — сердечный гликозид. Усиливает сократимость миокарда, замедляет ритм. При истинной сердечной недостаточности — да, работает. Когда сердце слабеет и не справляется с нагрузкой, дигиталис заставляет его биться сильнее.

Но у этой женщины нет сердечной недостаточности. Извеков сам сказал: ритм ровный, шумов нет. Сердце здорово.

Это невроз. Паническое расстройство, как сказали бы в моё время. Соматоформная дисфункция вегетативной нервной системы. Тревога, которая маскируется под болезнь сердца.

И ей — дигиталис?

Это всё равно что подстёгивать лошадь, которая просто испугалась. Здоровое сердце не нуждается в хлысте. Дигиталис может вызвать аритмию. Усилить те самые перебои, которые её так пугают. Ухудшить самочувствие.

Валериана — ладно. Мягкий седативный эффект, снижение тревожности. Слабо, нестабильно, но для тревожного пациента лучше, чем ничего.

Бромиды — работают. Ценой того, что превращают человека в сонную муху. Угнетают центральную нервную систему, уменьшают тревогу, но при длительном приёме вызывают интоксикацию. Грубо, но эффективно.

Камфора — рефлекторная медицина. Стимулирует дыхание, даёт субъективное ощущение подъёма. Пациенту кажется, что сердце оживает. На деле — просто возбуждение. Плацебо с резким запахом.

Покой, прогулки, отсутствие волнений — вот единственное, что действительно поможет. Снижение стресса, нормализация сна, умеренная физическая активность.

Но главное в этом рецепте — яд. Наперстянка здоровому человеку не нужна совсем.

— Благодарю вас, доктор, — голос Мещерской потеплел. — Вы сняли камень с моей души.

Я услышал, как отодвигается стул. Быстро отошёл от двери, сел за свой стол, схватил перо.

Дверь кабинета открылась. Вышла Ольга Павловна — раскрасневшаяся, с блестящими глазами. Следом показался Извеков с рецептом в руке.

— Вот, душенька. Отнесёте в аптеку, там всё приготовят. И через две недели — обязательно покажитесь.

Она бережно взяла рецепт и заплатила за прием. Я поднялся, чтобы ее проводить.

— До свидания, Ольга Павловна.

Она кивнула мне — рассеянно, едва заметив. Я открыл ей дверь, и она вышла, унося в руке бумажку, которая могла ей навредить.

Дверь закрылась.

Я стоял в приёмной и думал о том, что я могу сделать.

Зайти в кабинет к Извекову? Сказать: «Вы всё делаете неправильно, наперстянка здоровому сердцу опасна, вы можете вызвать аритмию»?

Он посмотрит на меня своими маленькими глазками и спросит: «А ты, голубчик, когда успел медицинский факультет окончить? Вчера бумажки перекладывал, а сегодня уже профессор?»

И будет прав. В его глазах я — секретарь. Мальчишка, который умеет писать чётким почерком и складывать папки по алфавиту. Откуда мне знать про дигиталис и его побочные эффекты?

А если даже он меня выслушает — что потом? Мещерская не поверит секретарю, который вздумал оспаривать мнение известного врача. Она поверит Извекову — солидному, уверенному, с дипломом на стене.

И я потеряю работу.

А с работой — потеряю все. Возможность быть здесь, наблюдать, учиться тому, как устроена медицина этого времени. Возможность что-то изменить.

Поэтому надо терпеть.

Я вернулся к столу. Взял перо. Обмакнул в чернила.

Следующий пациент записан на двенадцать.

Но уже через несколько минут пришел невысокий старичок — лет шестидесяти пяти, может, чуть больше или меньше. Совершенно седой, с аккуратно подстриженной бородкой клинышком и умными, чуть прищуренными глазами. Лицо у него из тех, что запоминаются: сухое, с резкими морщинами у рта. Тёмно-серое пальто безупречного покроя — из хорошего сукна, но без единого украшения, без меховой отделки, без бархатного воротника. Под пальто виднелся чёрный сюртук. Фуражку — простую, форменную, без кокарды — он снял и держал в руке.

Всё в нём говорило о власти и о деньгах. Но говорило негромко и скромно.

— Алексей у себя?

Голос был тихий, спокойный. Так спрашивают о чём-то само собой разумеющемся. Он пошел в приемную, причем так уверенно, что я не решился его останавливать.

Я слегка растерялся. «Алексей». Не «Алексей Сергеевич», не «доктор Извеков». Просто «Алексей». Кто этот человек, черт побери⁈

— Да, Алексей Сергеевич у себя, — ответил я. — Но приём ведётся только по предварительной записи. Как вас представить? И, простите, но в верхней одежде проходить к доктору не принято…

Старик посмотрел на меня и тихо улыбнулся. Улыбка у него была неожиданно мягкая, почти добрая.

Он не успел ответить.

В приёмную буквально выбежал Извеков. Я никогда не видел его таким. Его громадная туша двигалась с совершенно несвойственной ей резвостью, лицо вытянулось, рот приоткрылся. Наверное, кабинетная дверь была открыта, и он услышал наш разговор.

— Евгений Аркадьевич! — выдохнул он. — Какая неожиданность… Какая честь…

Он словно стал ниже ростом. Плечи опустились, голова втянулась в воротник, и этот двухметровый человек вдруг начал производить впечатление чего-то мелкого, суетливого.

— Прошу вас, проходите… В кабинет, или может быть ко мне? Там удобнее, я распоряжусь насчёт чая…

— Спасибо, Алексей, — всё так же спокойно ответил старик. — Если только твой секретарь мне разрешит.

Он снова улыбнулся, глядя на меня.

Извеков побагровел. Его маленькие глазки налились кровью, и он повернулся ко мне.

— Ты что? — прошипел он. — Ты не пускал ко мне Евгения Аркадьевича? Ты уволен! Слышишь? Уволен! Убирайся отсюда немедленно!

Я почувствовал, как холодеют руки. Не от страха — от неожиданности. Вот так, значит. Одно слово — и на улицу.

— Полно, полно, — мягко сказал старик, положив руку на локоть Извекова. — Успокойся. Он просто меня не узнал. Откуда ему меня знать?

— А надо узнавать! — буркнул Извеков, но уже тише, слегка успокоившись. — Надо!

— Алексей, — прервал его гость всё тем же ровным голосом. — Успокойся и не говори глупостей. Ты мне нужен. Срочно. Сейчас поедем.

Извеков моргнул.

— Разумеется, Евгений Аркадьевич. Конечно.

— Я подожду тебя на улице. Не задерживайся.

Старик с улыбкой кивнул мне и пошел к выходу.

Извеков метнулся в кабинет. Я слышал, как он там чем-то гремит, что-то роняет, бормочет сквозь зубы. Через минуту он появился снова — уже в пальто, с чёрным кожаным саквояжем в руке. Докторский чемоданчик. Значит, не светский визит.

Он остановился передо мной и посмотрел, как на врага.

— Ты что, никогда его не видел? — спросил он. — Или тебе память отшибло, когда свалился?

Я промолчал. Что тут скажешь?

— Ладно, — бросил Извеков. — Слушай внимательно. Сейчас поедешь в Мариинскую, найдёшь Кострова. Объяснишь ему ситуацию. Скажешь, что меня не будет до конца дня, скорее всего. Пусть примет тех, кто придёт сегодня. Там люди простые, ничего непонятного. Справится.

Он двинулся к двери, затем обернулся.

— И чтоб всё было в порядке. Понял?

Не дожидаясь ответа, Извеков выбежал, чтобы не заставлять страшного Евгения Аркадьевича ждать.

Я остался один в тихой приёмной. За окном проехала пролётка. Где-то хлопнула дверь.

Затем я быстро оделся и тоже выбежал на улицу.

Там моросил мелкий осенний дождь, превращавший петербургские мостовые в скользкое зеркало. Серое небо давило на город, и в воздухе висела пробирающая до костей сырость. Я огляделся в поисках извозчика.

У края тротуара, поодаль от парадного входа, стояла пролётка. Извозчик — плотный мужик лет пятидесяти в засаленном армяке и помятом картузе — дремал на козлах, опустив голову на грудь. Лошадёнка его, гнедая кобыла с проседью на боках, флегматично переступала с ноги на ногу, позвякивая сбруей.

— Эй, любезный! — окликнул я, подбегая.

Извозчик вздрогнул, приподнял картуз и уставился на меня мутными со сна глазами.

— Чего изволите, барин?

— В Мариинскую больницу. Быстро.

Он почесал бороду, оценивающе оглядел меня с головы до ног.

— Это которая на Литейном? Рядом совсем, барин. Пешком дойдёте за пять минут.

— Тебе-то что⁈ Совсем обленился, не нужны деньги? Знаю, что рядом. Сказано — быстро! И без разговоров!

Извозчик испугался и оживился одновременно. Осознал, что так разговаривать нельзя.

— Садитесь, барин, мигом домчим!

Я запрыгнул в пролётку. Сиденье было продавленным, кожаная обивка местами протёрлась до дыр. Извозчик причмокнул, тронул вожжи, и кобыла нехотя двинулась с места. Похоже, ленивая в своего хозяина.

Мы ехали по Литейному. Экипажи, телеги, редкие прохожие под зонтами — обычная картина дождливого петербургского дня. Извозчик, посмотрев на меня, хлестнул вожжами, и лошадь перешла на рысь. Пролетка запрыгала на булыжниках.

Мариинская больница показалась через пару минут. Длинное трёхэтажное здание жёлтого цвета с белыми колоннами у главного входа тянулось вдоль проспекта. Старейшая городская больница Петербурга — сто лет истории, сто лет человеческих страданий и надежд. Фасад строгий, классический, без украшений. Над входом виднелась вывеска с золочёными буквами, потускневшими от времени и петербургской сырости.

— Тпру! — извозчик натянул вожжи. — Приехали, барин.

Я спрыгнул на мостовую и расплатился.

— Благодарствую, барин, — он ловко поймал монету и спрятал ее куда-то в недра армяка. — Ежели обратно надо будет — я тут постою.

— Хочешь — постой, — бросил я через плечо и поспешил к входу.

Тяжёлая дубовая дверь открылась с трудом, впустив меня в просторный вестибюль.

Опять этот запах карболки. Густой, едкий, он пропитал здесь всё: стены, пол, потолок. К нему примешивались сырость, исходившая от каменных плит, и что-то ещё — неуловимый, но безошибочно узнаваемый больничный дух, который не спутаешь ни с чем.

Вестибюль был полон людей. У стен на деревянных скамьях сидели больные — бледные, измождённые, с потухшими глазами. Мимо них сновали санитарки в серых платьях и белых передниках, студенты-медики в форменных тужурках с блестящими пуговицами, посыльные с какими-то свёртками и коробками. Гул голосов, шарканье подошв по каменному полу, далёкий стон из коридора — всё это сливалось в монотонный больничный гомон.

Я огляделся в поисках швейцара и почти сразу заметил его — пожилого человека в форменной куртке с медными пуговицами, сидевшего на стуле недалеко от дверей. Лицо его было обветренным, изрезанным морщинами, а выправка выдавала бывшего военного. На груди поблёскивала какая-то медаль — должно быть, ещё с турецкой войны.

— Простите, — обратился я к нему, слегка приподняв шляпу. — Мне нужен доктор Павел Костров.

Швейцар поднял на меня глаза.

— Костров? — переспросил он, пожевав губами. — Это который с внутренних болезней?

— Да, именно.

— Ааа, знаю такого. Молодой ещё, но дельный. — Швейцар помолчал, словно припоминая что-то. — В перевязочной он сейчас, должно быть. По правому коридору идите, там лестница будет с чугунными перилами. Поднимитесь на второй этаж — и сразу увидите.

— Благодарю вас.

Я двинулся в указанном направлении. Правый коридор оказался длинным и сумрачным. Высокие потолки со следами протечек, стены, выкрашенные в казённый зеленовато-серый цвет, местами облупившийся. По обеим сторонам тянулись двери — деревянные, массивные, с табличками, надписи на которых едва читались в тусклом свете. Откуда-то доносились приглушённые стоны, звяканье инструментов, голоса врачей.

Лестница нашлась в конце коридора — широкая, каменная, с тяжёлыми чугунными перилами, отполированными тысячами рук. Я поднялся на второй этаж, чувствуя под ногами истёртые ступени.

Здесь запах карболки был ещё сильнее. Я прошёл мимо нескольких палат — через приоткрытые двери мелькали ряды железных кроватей, белые простыни, серые лица больных. Где-то плакал ребёнок. Санитарка с тазом грязных бинтов пронеслась мимо, едва не задев меня локтем.

Перевязочную я нашёл почти сразу — над дверью висела табличка с соответствующей надписью. Я уже собирался постучать, когда дверь распахнулась, и из неё вышел Костров.

Повезло.

Он был в белом халате, испачканном чем-то бурым, скорее всего, йодом. Лицо усталое, под глазами залегли тёмные круги. Явно не выспался сегодня. Увидев меня, он нахмурился.

— Привет. Что-то случилось?

— Алексея Сергеевича срочно забрал Евгений Аркадьевич, — сообщил я. — Извеков просил вас подменить его на приёме.

— Понятно, — сказал он коротко. — Подождите минуту, я предупрежу старшего врача.

Он скрылся за соседней дверью. Я остался стоять в коридоре, гадая, как это возможно — так просто уйти с работы в городской больнице посреди дня. Ведь здесь больные, перевязки, обходы…

Не прошло и минуты, как Костров вернулся, уже без халата, в сюртуке и с шляпой в руках.

— Идёмте, — сказал он, направляясь к лестнице. — У нас договорённость с главным врачом: если Алексей Сергеевич вызывает, мне не чинят препятствий.

Мы спустились вниз и вышли на улицу. Дождь усилился, барабаня по лужам и козырькам крыш. Костров махнул рукой ближайшему извозчику (им оказался как раз тот, кто привез меня сюда), и через полминуты мы уже тряслись в пролётке по направлению к кабинету Извекова.

Костров явно нервничал. Заметив, что я это вижу, сказал:

— Мне тяжело с некоторыми пациентами Алексея Сергеевича. Некоторые из них… очень своеобразные.