Петербургский врач 1

Глава 24

— Сколько времени это займёт? — спросила Графиня. — Если вы сами будете делать?

— Если всё пойдёт хорошо — недели три-четыре. Может, месяц. А может, и больше. Гораздо больше, работы много, и потратиться хорошо придется, а я в средствах стеснен.

— Месяц или больше… А побыстрее никак?

— Если найду деньги на рабочих, чтоб помогали — быстрее. Если самому всё вечером делать — дольше.

Она снова замолчала. Я принял ждать.

— Знаете что, Вадим Александрович, — сказала она наконец. — Я вот что думаю. Квартира эта который год пустая стоит. Убыток один. А если вы её и правда в порядок приведёте… — она помолчала. — Деньги на рабочих и на то, чем стены промазывать, будут. Из хозяйских. Которыми я распоряжаюсь. А квартплата вам, как переедете, такой же останется. Так лучше для всех.

Я кивнул.

— Спасибо.

— Владелец наш, Николай Андреевич, человек разумный. Ему выгода нужна, а не рассказы про нечистую силу. И чтоб надежно. Я ему напишу, объясню всё. Он не откажет. Доверяет мне в таких делах. Ему и самому эта квартира поперёк горла — никто не селится, а слухи по всему околотку ползут потихоньку.

— Это… это очень хорошо.

— Ну, так, — она одёрнула передник. — Значит, договорились. Вы занимайтесь, а я вам рабочих найду. Есть тут у меня один артельщик знакомый, у него хорошие ребята, непьющие. Ну, почти непьющие. Когда совсем непьющие — это подозрительно. Совсем непьющий обычно означает «раньше был сильно пьющий», а раньше сильно пьющий может стать таким и в будущем.

— Я составлю список всего, что понадобится.

— Вот и ладно. — Она направилась к двери, но у порога остановилась, обернулась. — Вадим Александрович…

— Да?

— А вы точно уверены, что это плесень? Что больше ничего?

— Точно.

Она кивнула, но я видел, что она еще сомневается. Ничего. Когда квартира будет чистой, когда в ней можно будет жить без риска для здоровья — тогда поверит!

…Следующее утро началось с весьма необычного визита.

Я сидел за своим столом в приёмной, в дверь позвонили. Громко, требовательно, долго. На грани приличий, а то и за ними.

На пороге стоял молодой человек лет двадцати двух, может, чуть старше. Первое, что бросилось в глаза — бархатный пиджак глубокого бордового цвета, какие носили художники или поэты, желавшие подчеркнуть свою принадлежность к богеме. Шёлковый шейный платок был повязан нарочито небрежно, светлые волосы — чуть длиннее, чем полагалось по моде, — артистически спадали на лоб. Дорогие перчатки он уже снял и теперь нервно комкал их в руке.

— Доктор Извеков принимает? — спросил он, не здороваясь.

— Принимает. Позвольте узнать ваше имя и цель визита.

Молодой человек окинул приёмную быстрым взглядом, задержавшись на моем скромном костюме. Будто он не сочетался с окружающей обстановкой. Ну, может быть.

— Ростовцев. Григорий Ростовцев. Меня направили к доктору по рекомендации. — Он произнёс это так, словно само упоминание рекомендации должно было открывать любые двери. — Дело конфиденциальное.

Я заметил, что его пальцы слегка подрагивают. Не от холода — в приёмной было натоплено. Под глазами залегли глубокие тени, хотя кожа была молодой и ухоженной. Зрачки… Они были расширены, несмотря на яркий утренний свет из окна.

— Присядьте, я доложу Алексею Сергеевичу.

Ростовцев не сел. Вместо этого он прошёлся по приёмной, остановился у окна, снова отошёл. Его движения были дёргаными, нетерпеливыми. Он то и дело потирал руки.

Я постучал в дверь кабинета и вошёл.

Извеков сидел за столом, просматривая какие-то бумаги. При моём появлении он поднял голову и нахмурился — ему не нравилось, когда его беспокоили без крайней необходимости.

— Пациент, Алексей Сергеевич. Некто Ростовцев, говорит, по рекомендации. А еще говорит, что дело конфиденциальное.

Брови Извекова поднялись.

— Ростовцев? Молодой человек? Ээээ… похож на художника или кого-то такого?

— Да, именно так.

— Проси.

Я вернулся в приёмную, где Ростовцев уже успел вытащить из кармана серебряный портсигар и теперь вертел его в руках, не открывая.

— Алексей Сергеевич примет вас.

Молодой человек прошёл мимо меня, дверь кабинета закрылась.

Я вернулся к столу, вспоминая его дрожащие пальцы и расширенные зрачки.

Морфий — вот что это было. Нервозность, тремор, изменённые зрачки. Парень из хорошей семьи, судя по одежде и манерам, подсевший на то, что в эти времена продавалось в любой аптеке почти без ограничений.

Я встал из-за стола и подошёл к двери кабинета. Очень опасно сейчас, но все-таки…

— … понимаете, доктор, — доносился напряженный голос Ростовцева, — без него я не могу работать. Не могу писать. Если не принимаю — такая тоска накатывает, что хоть в воду с камнем на шее. Да и просто плохо становится. Болеть начинаю.

— Понимаю, голубчик, понимаю, — голос Извекова был совсем мягким, почти отеческим, таким я его редко слышал. — Сколько времени употребляете?

— Полтора года. Может, больше. Я пробовал бросить сам, но… это невозможно. Три дня — и я схожу с ума. Ломает всё тело, сердце колотится, руки трясутся так, что ни перо, ни кисть держать не могу.

— И вы пришли ко мне.

— Мне сказали, что вы умеете… лечить такие вещи.

В голосе появилась требовательная нотка.

— Я могу заплатить. Деньги не имеют значения.

Деньги не имеют значения. Для Извекова утро началось удачно. Мысленно он сейчас потирает вспотевшие ладошки.

— Видите ли, Григорий… как вас по батюшке?

— Павлович.

— Видите ли, Григорий Павлович, обычные методы лечения морфинизма действительно малоэффективны. Постепенное снижение дозы приводит лишь к затягиванию страданий. Резкий отказ — к тому, что вы описали. Но существует способ, о котором знают немногие.

Я почти прижался ухом к двери. Сердце билось быстрее, чем следовало.

— Какой способ?

— Золотая рыбка, — произнёс Извеков, и в его голосе послышалось что-то театральное. — Метод доктора Кили из Америки. Слышали о нём?

— Нет. Что это?

— Инъекции солей золота, — объяснил Извеков. — Благородный металл, проникая в кровь, вытесняет пагубную субстанцию из организма. Золото очищает — это известно с древности, алхимики знали об этом ещё в Средние века. Современная наука лишь подтвердила их догадки.

Я закрыл глаза. Метод Кили. Gold Cure. Шарлатанство чистейшей воды. Никаких солей золота там отродясь не было — обычно вводили стрихнин, атропин и другие дешёвые препараты, а деньги брали как за золото. В лучшем случае пациент получал плацебо-эффект и веру в исцеление. В худшем — тяжёлое отравление.

— И это помогает? — В голосе Ростовцева надежда мешалась с недоверием.

— Помогает ли? Голубчик, я лично видел много случаев полного исцеления. Люди, которые годами не могли отказаться от привычки, после курса золотых инъекций возвращались к нормальной жизни. — Пауза. — Но должен вас предупредить: лечение недёшево.

— Я же сказал — деньги не имеют значения.

— Курс состоит из двадцати инъекций. Каждая инъекция — пятьдесят рублей.

Я мысленно присвистнул. Тысяча рублей за курс. Годовое жалованье чиновника средней руки. За инъекции неизвестно чего.

— Хорошо, — сказал Ростовцев без колебаний. — Когда начнём?

— Не торопитесь, голубчик. Прежде я должен вас осмотреть. Раздевайтесь до пояса.

Послышался шорох ткани. Я отступил от двери на шаг — вдруг Извеков выйдет за чем-нибудь.

— Так, так… Сердце учащённое, но это понятно. Лёгкие чистые. Печень… не увеличена. Вы ещё молоды, организм не успел пострадать серьёзно. Это хорошо. Золото подействует быстрее.

— Когда первая инъекция?

— Можем начать сегодня же. Если, разумеется, вы готовы внести аванс. Скажем, за первые пять процедур.

— Двести пятьдесят рублей?

— Именно.

Послышался шорох.

— Вот. Можете пересчитать.

— Что вы, голубчик, я вам доверяю. — Голос Извекова стал ещё более масляным. — Одевайтесь, я пока приготовлю раствор. Первая инъекция — самая важная. Она запускает процесс очищения.

Шаги. Звяканье склянок.

— Вы почувствуете лёгкое жжение — это нормально. Золото проникает в ткани. Может быть небольшое головокружение. После инъекции рекомендую отдохнуть час-два, не предпринимать активных действий.

— А морфий…? Мне можно продолжать принимать, пока идёт лечение?

— В первые дни — можно, но постепенно снижая дозу. Золото само скажет вам, когда вы будете готовы отказаться полностью. Вы почувствуете, что тяга ослабевает.

— Укол в плечо, — продолжал Извеков. — Вот так. Сейчас будет немного неприятно…

— А-а!

— Терпите, голубчик, терпите. Золото входит в вашу кровь. Чувствуете тепло?

— Д-да… Жжёт.

— Это благородный металл начинает свою работу. Так и должно быть. Через несколько минут жжение пройдёт, останется только приятное тепло.

Мысленно разведя руками, я вернулся к себе в приемную. Оказывается, «эликсир» — это были еще цветочки.

Но этот Ростовцев ничего не пронимает. Он знает только, что попал в западню, из которой почти нет выхода, и готов заплатить любые деньги тому, кто пообещает спасение.

Дверь кабинета открылась. Ростовцев вышел первым. Бледный-бледный.

— Послезавтра, в то же время, — сказал Извеков, выходя следом.

— Да, доктор. Спасибо.

Ростовцев пошел к выходу, затем обернулся.

— Вы… вы ведь никому не расскажете? О моём визите?

— Конфиденциальность пациентов — основа нашей практики, — ответил Извеков с достоинством. — Можете быть совершенно спокойны.

Дверь закрылась. Извеков опустил взгляд. На его лице играла едва заметная улыбка.

…Утром Извеков принял еще двоих пациентов, продиктовал мне письмо немецкому коллеге, велел заранее написать несколько рецептов для аптеки. Костров заглянул ненадолго, как я понял, попросил часть жалования авансом ввиду каких-то обстоятельств.

В половине первого я отпросился на обед. Извеков только кивнул, не отрываясь от газет. Газеты последнее время он читал много, разворачивая их за своим столом на всю ширину.

Бутыль с раствором лежала в портфеле.

Погода стояла сухая, но ветреная. Сентябрьское солнце светило ярко, без тепла. Я шёл к Анне быстрым шагом и думал, как состоится наша встреча.

Дверь особняка закрыта. Я позвонил, подождал.

Открыл швейцар — тот же, который пропускал меня эти дни. Но в этот раз он уставился на меня как-то странно. Опять не узнал, что ли?

— От доктора Извекова, — сказал я. — К Батуриным.

Швейцар помолчал и ответил.

— Уехали, — сказал он. — Все уехали.

— Кто? Как уехали? Когда?

— Сегодня утром. Только что. Часов в девять начали грузить вещи. К двенадцати уже и след простыл. Все. И граф, и супруга его, и дочь. Сначала, наверное, к себе за город, а потом на поезд.

Я стоял на ступенях, ошарашенный новостью.

— Куда уехали?

Швейцар оглянулся через плечо, будто проверял, не слышит ли кто. Понизил голос:

— За границу. В Италию. Там, говорят, климат для здоровья полезный. Граф может потом и вернется, а семья там останется надолго.

— Вся семья?

— Вся.

Я молчал.

— А что случилось? — спросил я наконец. — Почему так срочно?

Швейцар снова оглянулся. Шагнул ко мне ближе.

— Скандал у них вышел, — сказал он почти шёпотом. — Я толком не знаю, но связано с лечением барышни. Граф кричал так, что внизу слышно было.

— С лечением?

— Ну да. Что-то там не так было. Или наоборот — слишком так. Но граф решил, что долечиваться она будет там. А он такой — как сказал, так будет. Ему перечить страшно.

Он замолчал, подбирая слова.

— Анна-то поправилась, — добавил он. — Я её видел, когда к карете шла. Ходит сама, без помощи. Худенькая еще, но уже не то, что было раньше. Будто и не болела вовсе.

— Только грустная, — продолжал швейцар. — Лица на ней не было. Наверное, плакала только что. И с отцом не разговаривала, отворачивалась.

— А граф?

— Граф злой ходил. Я его двадцать лет знаю — никогда таким не видел. Хотя злится он часто. Красный весь, желваки ходят. Графиня его под руку держала, а он вырывался. И на дочь почти не смотрел.

Он покачал головой.

— Что-то там стряслось нехорошее. Не моё дело, конечно, но жалко барышню. Она-то чем виновата? Хотя Италия — хорошо… — мечтательно добавил швейцар. — Тепло там… даже зимой тепло…

Я, забыв попрощаться, спустился со ступеней и пошёл обратно. Медленно, поглядывая по сторонам.

Что-то случилось. Хотя почему «что-то». Все ясно. Случилось то, чего мы и боялись.

Анна, получается, официально выздоровела. Это должно было стать известно рано или поздно, вечно притворяться больной никто не собирался. А скандал потому, что граф узнал, что лечение дочери проходило в тайне от него и не так, как он распоряжался. Скорее всего Глаша проболталась. И еще и добавила что-то от себя. «К Анне ходил неизвестный мужчина, и подолгу оставались наедине». Бред, но…

А срочность — наверное, вследствии характера отца. Голову даю на отсечение, что он тиран, каких мало. Психанул и сказал — «собирайтесь».

Я привязался к Анне, что и говорить. Был готов ко всему, но не к тому, что она вот так внезапно пропадет.

Я свернул на Литейный. Рабочий день ещё не кончился, нужно было вернуться, сесть за свой стол, разбирать бумаги, записывать визиты… Знает ли Извеков о том, что случилось?

У парадного стояла пролётка — богатая, лакированная, с гербом на дверце. Я не разглядел герб, просто отметил его наличие. Может, кто-то из пациентов. Кто-то важный. А может, кто-то из жильцов. Не Батурин ли приехал?

Я поднялся по лестнице, вошёл в приёмную. Было тихо. Хотя тишина здесь дело привычное, но сейчас чувствовалось какое-то напряжение в воздухе, как перед грозой.

Дверь кабинета Извекова с грохотом распахнулась.

Он выскочил, и лицо у него было красное, почти лиловое. Глаза выпучены. Жилы на шее вздулись.

— Вон! — заорал он с порога. — Вон отсюда!

Я поднялся из-за стола.

Ну вот, подумалось. Чего опасался, то и произошло. Мда.

— Алексей Сергеевич… — на всякий случай произнес я.

— Молчать! — Извеков двинулся ко мне. — Ты уволен! Слышишь? Уволен! Прочь! Устраивайся, куда захочешь! Но никогда — слышишь ты, никогда! — не будешь работать в медицине! Я об этом позабочусь! И не только в медицине, вообще нигде! Только дворником! Или золотарем!

Он остановился в двух шагах от меня, тяжело дыша.

— Что случилось? — спросил я недоуменным голосом.

Решил доиграть роль до конца. Что я теряю, в принципе. Хотя за обещание оставить меня без медицины захотелось сломать ему челюсть прямо сейчас.

Извеков побагровел ещё сильнее — я не думал, что это возможно.

— Ты ходил к дочери графа Батурина! — заорал Извеков. — Лечил её! Или как это назвать, то, что ты делал! Носил ей какое-то пойло! Рассказывал ей, что я лечу неправильно! Что я плохой врач!

— Я не говорил…

— Молчать! — Он взмахнул рукой. — Граф мне всё высказал! Только что! Чуть-чуть ты опоздал, а то бы смог увидеть его! Устроил скандал! Здесь! Спрашивал, что за странные появления моего секретаря у его дочери! Почему он носит какие-то лекарства, о которых я ничего не знаю? Что за тайны при лечении? Почему его держат за дурака? А если бы ее отравили? Отправили на тот свет при помощи черт знает каких препаратов?

Он задыхался. Расстегнул верхнюю пуговицу жилета, дёрнул галстук.

— А теперь он забрал всю семью и уехал из России! В Италию! Сказал, что доверит здоровье дочери только иностранным врачам! Что мне он верить больше не может!

Извеков сделал ещё шаг ко мне. Его трясло.

— Ты понимаешь, что ты наделал, щенок? Батурин — друг великого князя! — Он не мог подобрать слов от ярости. — Вон! Вон отсюда сейчас же!

— Не кричи, — сказал я максимально спокойным голосом.

— Что? — переспросил он.

— Не кричи, — повторил я. — Я ухожу.

Я открыл ящик стола, достал какие-то вещи — перочинный нож, записная книжка, огрызок карандаша, еще всякую мелочовку. Положил все в портфель, закрыл ящик.

— Жалованье за эти дни… — произнес я не знаю зачем. Наверное, чтоб Извеков увидел, насколько я спокоен.

— Жалование⁈ — взревел Извеков. — Никакого жалованья! Радуйся, что я тебя не в полицию сдаю за мошенничество!

Я надел пальто и вышел на улицу.

Итак, можно подвести итоги.

Работы нет. Денег нет. Рекомендаций нет и не будет. Даже наоборот. Извеков позаботится, чтобы меня не взяли ни в одну клинику, ни в одну больницу, ни к одному частному врачу. Для этого даже может попросить своего дядю. А с ним никто ссориться из-за меня точно не станет.

Зато Анна выздоровела.

И в кристаллизаторах в моей квартире росла плесень.

Я засунул руки в карманы и пошёл домой.

Невский проспект был залит холодным сентябрьским солнцем, но я его почти не замечал. Шёл, глядя под ноги, машинально обходя прохожих и лужи, оставшиеся после ночного дождя.

Мимо прогрохотала конка. Кто-то толкнул меня плечом, буркнул что-то недовольное. Я посторонился, прижался к стене какого-то магазина с нарядной вывеской «Братья Елисеевы».

Я двинулся дальше по Невскому. Народу было много — дамы в модных шляпках, господа в котелках, мальчишки-газетчики, городовой на углу. Обычный петербургский день. Всем было дело до своих забот, но никому — до моих.

Чем мне теперь заниматься?

Культуры плесени в комнате на Суворовском… Я усмехнулся. Великий план создать пенициллин. Как бы не оказалось, что теперь это просто плесень в банках. Без доступа к больным — что я с ней буду делать?

Писать? Пытаться опубликовать статью? Кто меня будет слушать? Безработный секретарь рассказывает профессорам, как лечить инфекции. Смешно.

Можно устроиться куда-нибудь… куда? Конторщиком? Приказчиком в магазин? С моим почерком и знанием языков… наверное, можно. Буду продавать галоши или переписывать накладные до конца жизни.

А знания так и останутся при мне. Бесполезные. Как латынь для крестьянина.

Решив немного прогуляться, я прошел по Аничкову мосту, рассеянно глянув на знаменитых коней. Клодтовские скульптуры блестели на солнце.

Анна. Я ведь её, скорее всего, больше не увижу.

Граф Батурин отправил дочь в Италию. Поправлять здоровье. Это хорошо. Там тепло, море, фрукты. При её астении — самое то. Через пару месяцев совершенно восстановится. Будет ли меня вспоминать?

Я шёл дальше, мимо книжных лавок и кондитерских, мимо банков и ресторанов. Невский проспект жил своей обычной жизнью. Где-то играла шарманка. Из открытых дверей кофейни пахло свежей выпечкой.

Надо что-то решать. Квартплату за месяц я ещё потяну — кое-какие деньги есть. А дальше? Аграфена, конечно, не выгонит сразу. Но и бесконечно ждать не будет.

Может, уехать из Петербурга? В провинцию, где Извеков не достанет? В каком-нибудь уездном городке нужны фельдшеры, там не спрашивают рекомендаций от столичных светил… Но я, правда, даже не фельдшер. Оно и даже фельдшером так просто (и так быстро) не станешь.

Да и в таком случае, если у меня получится — прощай, всё. Пенициллин, исследования, надежда хоть что-то изменить. В уездной больнице я буду вскрывать нарывы и принимать роды до конца дней. Полезно, да. Но это ли я хотел?

Попытался спасать жизни — и вот результат.

Около богатого особняка с колоннами стояла нарядная коляска. Я машинально замедлил шаг, пропуская выходящих.

Первым спрыгнул мальчик лет шести в матросском костюмчике. За ним — женщина в тёмном платье, видимо, мать. Потом мужчина средних лет — осанка, мундир, ордена. Высокопоставленный чиновник, судя по всему. Или военный в отставке. Я пока в мундирах путаюсь.

Обычная картина. Богатая семья вернулась домой.

Я уже отвернулся было, когда краем глаза уловил движение.

Кто-то бежал. Молодой человек в тёмном пальто. Бежал быстро и целеустремлённо. Мимо меня. К коляске.

В руке у него что-то блеснуло. Небольшой металлический предмет.

Мозг сработал быстрее сознания. Террорист. Бомба.

Я не думал. Просто прыгнул.

Мы покатились по мостовой — я и этот человек в пальто. Булыжники больно впились в локоть. Где-то закричала женщина. Я вцепился в его руку с бомбой и вывернул её в сторону.

Бомба выпала и ударилась о камни.

КОНЕЦ ПЕРВОГО ТОМА

Продолжение — https://author.today/reader/573392