Петербургский врач 1

Глава 22

После «Серебрякова» я твердо решил, что подслушивать больше не буду.

Увы. Подслушивать, конечно, нехорошо, но полезного для себя я узнавал много. Как Извеков лечит, как ведут себя пациенты, да и вообще, как принято сейчас лечить.

Но теперь — нельзя. Мало ли что придумает Кудряш. А в том, что он что-то придумает, сомнений не было никаких.

Так что буду сидеть в приемной, как образцовый секретарь.

Впрочем, Кудряша сегодня не было видно вовсе. Обычно он заходил хотя бы раз — то ли по делам, то ли просто показаться, напомнить о себе. Сегодня — ни разу. Извеков принимал пациентов, как обычно.

В обед я, как обычно, ушел к Ане. Но не совсем сразу к ней. Для начала я зашел в канцелярскую лавку на углу Невского и Литейного я купил несколько чистых визитных карточек. Плотная бумага, чуть кремового оттенка. Вернусь на работу, и, когда никого не будет, напишу аккуратным каллиграфическим почерком: «Дмитриев Вадим Александрович, врач». Больше ничего — ни адреса, ни часов приема, ни телефона. Но и такого должно хватить. На швейцара в Военно-медицинской академии визитка произведет впечатление и без всех подробностей. Народ бумажкам верит, надо это использовать.

…Аня, как обычно, сидела в кровати.

Увидев меня, она, еще не поздоровавшись, как-то хитро улыбнулась, и, не говоря ни слова, приложила палец к губам, затем встала с кровати и как практически здоровый человек прошла по комнате. Несколько шагов сделала даже на носках, словно балерина.

Затем снова юркнула в кровать.

— Ну как? — победно спросила она.

— Отлично, — сказал я, хотя видел, что упражнение далось ей все-таки нелегко. — Анна, вы молодец. Но нужно еще несколько дней, чтоб организм окончательно восстановился.

Я достал из портфеля бутылку с раствором и гематоген.

— Как мне надоело лежать, — наморщив лобик, грустно сказала она.

— Лучше быть поосторожней, — еще раз напомнил я. — Если сейчас вы встанете, ваш отец непременно скажет об этом Извекову, и я больше не смогу приходить. А нам нужно довести дело до конца.

И подумал про себя — большие шансы, что когда он сообщит Извекову о выздоровлении дочери, не забудет упомянуть о приходах некоего молодого человека, приносившего лекарства. И тогда мне будет совсем невесело. Но есть небольшая надежда, что этого все-таки не случится.

— Пойду, — сказал я, хотя уходить не хотелось совершенно. — Не буду нервировать Глашу.

Аня грустно кивнула.

Остаток дня прошел спокойно. Извеков принял еще двух пациентов, продиктовал мне несколько писем, и на этом все.

Я запер дверь приемной, спустился на улицу и зашагал в сторону Военно-медицинской академии. Сегодня вроде сам Иван Петрович Павлов будет выступать перед коллегами. Пропустить такое нельзя. В 1904 году он уже был звездой мировой величины. Нобелевскую премию еще не получил, но его работы по физиологии пищеварения гремели по всей Европе. Условные рефлексы, нервная регуляция, «павловские собаки» — всё это еще только начинало складываться в систему, но уже было ясно, что человек открывает новую эпоху в медицине.

Когда я добрался до академии, уже стемнело. День был пасмурным, хмурые облака, хотя дождь не начинался. Фонари вдоль улицы горели ровным светом, у входа толпились люди — врачи, студенты, кто-то в форме, кто-то в штатском.

Ко мне подошел швейцар — тот же самый, что в прошлый раз, со строгим выражением физиономии. Явно во мне анархиста или японского шпиона. Я молча протянул визитную карточку. Он взял ее, поднес к глазам, прочитал. Лицо его смягчилось.

— Доктор Дмитриев? — произнес он, будто припоминая такого. — Пожалуйте, пожалуйста. Аудитория номер двадцать семь, второй этаж.

Я кивнул, спрятал визитку обратно и пошел по коридору.

…В аудитории было не продохнуть — все скамейки заняты. Лекция еще не началась. Кое-как мне удалось отыскать взглядом своих студентов. Они меня тоже заметили, замахали руками, и я втиснулся на лавку рядом с ними.

— Вадим! — Андрей сдвинулся, освобождая место. — Мы уж думали, вы не придете.

— Работа задержала, — коротко ответил я, усаживаясь.

…А вот и Павлов.

В аудиторию вошел пожилой господин в черном сюртуке. Высокий, худощавый, с длинной седой бородой клинышком. Лицо аскетичное, строгое, глаза внимательные, острые. Он прошел к кафедре, оглядел зал, не спеша снял очки, протер их платком, надел обратно. Зал затих.

— Приветствую вас, господа, — начал Павлов негромко, но голос был слышен даже на последних рядах. — Сегодня я хотел бы поделиться с вами результатами наших последних опытов по изучению работы пищеварительных желез.

Говорил он медленно, внятно, без жестов.

— Господа, мы привыкли думать о пищеварении как о процессе чисто механическом, — продолжал он. — Пища попадает в желудок, там перемешивается, переваривается соками. Но это не так. Это не просто химия, это сложнейшая система регуляции, в которой главную роль играет нервная система.

— Мы провели серию опытов на собаках, — его голос стал чуть тверже, — и установили, что выделение желудочного сока начинается не тогда, когда пища попадает в желудок, а раньше — когда животное только видит пищу, когда слышит звук шагов того, кто обычно его кормит. Это условный рефлекс, господа. Это сигнал, который мозг посылает железам. И этот сигнал идет по нервам, а не через кровь, как полагали раньше.

Конечно, я все это знал. Но слушать это здесь, сейчас, из уст самого автора — это было нечто.

Павлов продолжал. Он рассказывал о фистулах, о том, как их накладывали на желудок и протоки желез, как собирали сок, как измеряли его количество и состав. Он говорил о том, что разная пища вызывает разную реакцию — мясо одну, хлеб другую, молоко третью. Что организм «узнает» пищу и готовится к ее перевариванию заранее. Что всё это управляется нервной системой, сложной сетью сигналов, которую только предстоит до конца изучить.

— Нам нужно понять, господа, — он снова поправил очки, — что организм — это не набор органов, работающих по отдельности. Это единая система, где всё связано, где мозг командует всем. И если мы хотим лечить болезни, мы должны учитывать не только химию, но и нервы.

Кто-то из врачей в первом ряду задал вопрос. Павлов кивнул, ответил. Потом еще вопрос, еще. Он отвечал на все. Спокойно, обстоятельно, не торопясь.

Лекция длилась больше часа.

— Ну как? — спросил Зайцев, поворачиваясь ко мне, когда она закончилась. — Впечатляет?

— Ещё бы, — ответил я. — Человек переворачивает физиологию.

— Говорят, на Нобелевскую премию его выдвинут, — добавил Веретенников. — Если не в этом году, то в следующем точно.

Мы вышли из аудитории.

— А какой сегодня день? — вдруг спросил Николай.

Я машинально посмотрел на часы, хотя они показывали только время.

— Четверг, кажется…

— Четверг! — Николай хлопнул себя по лбу. — Андрей, четверг же!

Зайцев остановился, и лицо его приобрело заговорщическое выражение.

— Точно. Четверг.

— Пошли в порт! — Николай схватил меня за рукав. — Вадим, идём с нами.

— В порт? — удивился я. — Зачем? Что там делать ночью?

— Увидишь. Не пожалеешь.

Мы решили перейти на «ты».

— Там интересно, — добавил Андрей с видом знатока. — Обычно два раза в неделю бывает. Такого больше нигде не увидишь. Ну, почти.

— Далеко? — спросил я.

— Сорок минут пешком. Может, чуть больше, — ответил Николай.

Я пожал плечами.

— Ладно. Веди, Сусанин.

Николай непонимающе моргнул, но переспрашивать не стал.

Мы шли по ночному Петербургу, и город постепенно менялся. Парадные фасады уступали место всё более невзрачным зданиям, булыжная мостовая — разбитой брусчатке, а потом и вовсе грязи. Фонарей становилось меньше, а людей — больше, причём людей совсем другого вида. Рабочие в картузах, извозчики, какие-то тёмные личности, которых полиция рекомендует обходить стороной.

Порт встретил нас запахом гниющих водорослей, дёгтя и рыбы. В темноте угадывались силуэты кораблей. Где-то скрипели причальные канаты, плескалась невская вода. На рейде горели редкие огни, отражаясь в чёрной воде дрожащими пятнами.

У длинного ряда складов, тянувшихся вдоль берега, было оживлённее, чем я ожидал в такой час. Тут и там мелькали тени, слышались голоса, смех, иногда ругань.

Николай уверенно свернул к одному из складов — приземистому кирпичному зданию с железной крышей. У входа стоял детина в расстёгнутом бушлате, с шеей толщиной с моё бедро.

— Свои, — коротко бросил Николай.

Человек скользнул по нам равнодушным взглядом, задержавшись на мне.

— А этот?

— С нами.

Короткий кивок, и мы нырнули в тёмный проём двери.

Внутри было душно, жарко и тесно. После холодного ночного воздуха атмосфера склада накрыла как мокрое одеяло. Пахло потом, табачным дымом и керосином. Этот запах въестся в одежду надолго.

Освещение было скудным — несколько керосиновых ламп, подвешенных на крюках к потолочным балкам. Они давали жёлтый резкий свет, который выхватывал из полумрака лица, плечи, и отбрасывал на стены огромные тени, будто живущие своей жизнью.

В центре склада был натянут квадрат из толстой пеньковой верёвки — примерно три сажени сторона. Бои шли прямо на каменном полу, кое-где присыпанном опилками.

Вокруг плотным кольцом стояла толпа. Именно стояла — первые ряды, по крайней мере. За ними устроились кто как: на перевёрнутых ящиках, на бочках, на грубо сколоченных лавках. Кто-то даже забрался на штабель мешков у стены. Людей было, наверное, человек сто пятьдесят, может, больше — в полутьме сложно оценить. Гудели голоса.

— Удачно зашли, — шепнул Андрей. — Сейчас начнётся.

Мы протиснулись поближе, заняв место между каким-то бородатым грузчиком и парой матросов.

Я огляделся, изучая публику. Кого тут только не было. Рабочие в засаленных одеждах, матросы, извозчики в армяках, здоровенные грузчики и артельщики с хитрыми глазами. Но попадались и другие — в добротных пальто, с тростями, с золотыми цепочками часов на жилетах. И — что меня удивило — дамы. Настоящие дамы в шляпках с вуалью, в дорогих платьях. Экзотика, очевидно. Острые ощущения для скучающих богачей.

Всем здесь распоряжался высокий мужчина лет сорока, который время от времени подходил к верёвочному рингу. Широкоплечий, с мощной грудью и толстой шеей, он носил дорогой тёмный сюртук, точно сшитый на заказ, и жилет с перламутровыми пуговицами. Лицо у него было грубое, словно вырубленное топором — тяжёлая челюсть, широкий приплюснутый нос, глубоко посаженные глаза. Волосы седоватые, коротко стриженные. Он явно привык тут командовать.

— Это Захар, — шепнул Николай, перехватив мой взгляд. — Он тут всем заправляет. Богатый, но, говорят, в молодости сам дрался.

Словам про его молодость верилось легко.

Захар поднял руку, и голоса стихли.

— Третий бой! — прогремел его бас. — По обычаю, на голых кулаках! Три раунда по две минуты. Слева — Степан Рыжий, грузчик с Калашниковской пристани! Справа — Михей, матрос с «Надежды»!

Из толпы выступили двое. Степан Рыжий оправдывал своё прозвище — огненная шевелюра торчала во все стороны. Он был невысоким, но широким, с покатыми плечами и длинными руками. Михей, напротив, был худым и жилистым, с татуировкой якоря на предплечье.

— Ставки принимаются! — крикнул кто-то сбоку, и рядом тут же образовалась толчея.

Я заметил, как несколько человек передают деньги невзрачному типу с восковым лицом, который что-то записывал в засаленную книжечку.

В круг вошёл судья — пожилой жилистый мужик с обвисшими усами и внимательными глазами. Он был одет в простую рубаху без пиджака.

— Бой! — скомандовал Захар.

Степан Рыжий сразу пошёл вперёд, выставив кулаки. Техники в его движениях не было никакой — он просто шёл на противника, размахивая правой рукой, как дубиной. Михей попытался отступить, но «ринг» был невелик. Первый же удар — широкий, размашистый — попал ему в скулу. Матрос отлетел, толпа взревела.

Затем началось побоище. Ни уклонов, ни защиты руками, ни работы ног. Оба бойца стояли практически на месте и обменивались ударами, как молотобойцы. Михей, придя в себя, рассёк Степану бровь. Кровь потекла по лицу, заливая глаз, но рыжий грузчик только мотнул головой и снова пошёл вперёд.

— Время! — крикнул судья, разводя бойцов.

Им дали по минуте отдыха. Кто-то из толпы протянул Степану тряпку — он прижал её к рассечённой брови.

— Неплохо, а? — толкнул меня локтем Андрей.

Я кивнул, не отрывая взгляда от ринга. Любопытно, но боксом тут и не пахнет.

Второй раунд прошёл в том же духе — обмен тяжёлыми ударами, никакой защиты, никакого движения. К концу раунда оба бойца были измотаны и залиты кровью — своей и чужой. Толпа неистовствовала.

В третьем раунде Степан Рыжий собрался с силами и провёл удар в живот, от которого Михей сложился пополам. Матрос упал на колени, судья начал считать. Я думал, что все, но Михей как-то поднялся. Однако секунд через пять Степан снова достал его, на этот раз по голове. Михей рухнул и больше не встал.

— Победил Степан Рыжий! — объявил Захар.

Грузчика обступили какие-то люди, хлопали по плечам, совали деньги. Михея утащили куда-то в темноту склада.

Следующий бой объявили «по английскому образцу» — в перчатках. Правда, они мало напоминали те, к которым я привык — скорее кожаные рукавицы с небольшим количеством набивки на костяшках.

Дрались двое молодых парней, судя по всему, рабочих с какой-то фабрики. Пять раундов по две минуты. Один был повыше, пытался бить издалека, второй — коренастый, наклонив голову, упрямо лез в ближний бой. Техника была чуть лучше, чем в предыдущем бою, — по крайней мере, оба иногда пытались уклоняться и даже ставили какое-то подобие блока. Но всё равно это было очень далеко от того, что я знал о боксе.

Выиграл коренастый — просто задавил противника в ближнем бою, измочалив ему рёбра короткими крюками.

— А вот сейчас интересно будет! — оживился Николай. — Смотри.

Захар снова вышел к кругу.

— Особый бой! — провозгласил он. — Без раундов! Пока кто-то не упадёт!

На круг вышли двое здоровяков — оба голые по пояс, оба с торсами, покрытыми шрамами и наколками. Один — с чёрной бородой, второй — напрочь лысый.

— Матросы с разных кораблей, — пояснил Андрей.

Толпа притихла в предвкушении. Захар махнул рукой.

Бой начался яростно — оба бросились друг на друга, как разъярённые быки. Удары сыпались градом, без всякого расчёта и экономии сил. Бородатый первым попал чисто, и в подбородок. Лысый отлетел назад, врезавшись спиной в толпу. Его вытолкнули обратно в ринг.

Но на ногах он удержался. Мотнул головой, сплюнул кровь и снова пошёл вперёд.

Следующую минуту они молотили друг друга с остервенением, от которого я невольно поморщился. Это была не драка — это была бойня. Кровь летела брызгами при каждом ударе.

А потом лысый вдруг осел — колени подогнулись, и он завалился на бок. Даже не упал — именно осел, как мешок, из которого высыпали содержимое.

Бородатый поднял руки. Толпа взревела.

— Быстро закончилось, — разочарованно протянул кто-то рядом.

Я смотрел, как лысого матроса приводят в чувство — лили воду на лицо, били по щекам. Он очнулся, но встать сам не смог. Его подхватили под руки и тоже куда-то уволокли.

— Ну как тебе? — спросил Николай, когда мы протискивались к выходу после всех боев. — Это нелегально все, сам понимаешь. В тюрьму не посадят, но полиция заявиться может. Хотя… тюрьма тоже возможна

— Занятно, — сказал я.

— А ты думал! — Андрей был явно доволен произведённым эффектом. — Такого в театрах не покажут. Это настоящая жизнь!

Я кивнул. Действительно, не покажут.

— Кстати, Извеков имел какое-то отношение к боям.

— Какое? — изумился я. Воображение услужливо подсказало Алексея Сергеевича, обменивающегося ударами с матросом под светом керосиновых ламп. Нет, это совсем за гранью.

— Точно не знаю! — развел руками Андрей. — Но кто-то из его людей тут дрался. Здесь, если что, деньги неплохие. Гораздо больше, чем жалование грузчика. Если побеждаешь, конечно. Я даже фамилию его может вспомню…

— Кудряш? — спросил я.