Петербургский врач 1

Глава 19

Утром я шёл на службу, думая, что меня сегодня там будет ждать.

Мало мне было проблем с Извековым, так еще и Кудряш объявился. Обложили со всех сторон — слева врачи-мошенники, справа — бандиты. Не помню, Кох работал в таких же условиях? Скорее всего, нет. Но деваться некуда. Возможно, придется драться с Кудряшом. Слово за слово, и вперед… так обычно драки и происходят. Он, несмотря на некоторую полноту, кажется очень сильным. Того, кто напал на Извекова, сбил с ног, как куклу. И поволок к двери, будто он ничего не весил. Опасный человек, тут сказать нечего. И он, скорее всего, не один. Бандиты редко работают в одиночку.

Нет, денег Кудряш не захочет точно. Ему нужно участия в каком-нибудь тёмном деле. Другое просто нелепо.

…Минуты тянулись невыносимо медленно. Каждый звук в коридоре заставлял меня напрягаться — вот сейчас она стукнет, и в приемной появится фигура Кудряша с его вечной ухмылкой.

Но дверь долго не открывалась.

Пришёл Костров, рассеянно поздоровался и скрылся в процедурной. Потом явился первый пациент — отставной чиновник с головными болями, которого я записал ещё на прошлой неделе. Я проводил его в кабинет Извекова, вернулся, сделал пометку в журнале.

Около одиннадцати наконец-то появился Кудряш.

Он вошёл своей обычной развалистой походкой, окинул приёмную равнодушным взглядом. На мне его глаза задержались не дольше, чем на вешалке или на стуле для посетителей.

— Привет, — бросил он.

— Доброе утро, — отозвался я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Кудряш хмыкнул, прошёл мимо моего стола к Извекову.

И всё.

Никакого разговора, даже никаких намёков. Не замедлил шаг, проходя мимо.

Ждет, скорее всего. Хочет помотать мне нервы. Ну, пусть попробует. Надолго это вряд ли затянется. Мне в этом случае тоже надо делать вид, будто все хорошо и я ничего не жду и не опасаюсь.

Кудряш появился ещё дважды.

В первый раз, минут через двадцать, он снова сходил к Извекову. Мельком глянул в мою сторону.

— Что, писарь, пишешь?

Я поднял голову:

— Работаю.

— Ну-ну.

Во второй раз — уже ближе к полудню — он вернулся, принёс Извекову что-то завёрнутое в коричневую бумагу. Снова прошёл мимо. Сказал:

— Погода нынче хорошая. Прям не осень, а лето. Потеплело.

Я кивнул.

Он исчез в кабинете Извекова.

Выглянув в окно, я увидел, что моросит дождь.

Действительно очень хорошая погода. Лучше некуда. Издевался Кудряш, что ли?

Ладно, сегодня у меня очередной визит к Ане. Бандиты — бандитами, а девчонку надо продолжать спасать.

В обед я спустился с лестницы, поднял воротник и быстро зашагал в сторону знакомого дома.

…Анна сидела в постели, укутанная в шаль, ее лицо её показалось мне чуть менее бледным, чем вчера. Или я выдавал желаемое за действительное?

— Вадим, — она улыбнулась. — Вы пришли.

— Да. Принес очередную порцию, — я достал бутылку из портфеля и поставил на столик.

— Глаша совсем извелась, — сказала Анна совсем тихо. — Спрашивает, почему посыльный от доктора сидит у меня так долго. Говорит, это ужасно неприлично. Она уже чуть не рассказала все матушке.

Я кивнул.

— Понимаю.

— Не сердитесь на неё. Она просто… — Анна замялась. — Она переживает о моей репутации. Молодой человек, незамужняя барышня…

— Глаша, как я понимаю, тоже незамужняя, — сказал я.

Аня тихонько засмеялась.

— Она мужчин боится и ненавидит их. Думает, что так правильно. Даже не знаю, с чего она так решила. Она… какая-то несовременная. Теперь другая эпоха. Раньше люди жили так скучно! Но она слушает, что я ей говорю. Хотя сейчас оказалась между двух огней. И тайну из ваших приходов делать нельзя, но и меня подводить — тоже.

— Да, — сказал я и вернулся к разговору о лечении. — Пейте раствор, как я говорил. Маленькими глотками в течение дня.

Она вздохнула.

Я встал, не дожидаясь приглашения задержаться. Каждая лишняя минута здесь — риск. И для нее, и для меня.

— Когда вы придёте снова? — спросила Анна.

— Завтра в это же время.

— Мне уже лучше, — сказала она, и в её голосе прозвучала нотка удивления. — Намного лучше. Голова совсем не кружится.

Я коротко улыбнулся.

— Очень хорошо.

Глаша проводила меня к дверям квартиры. Лицо мрачное, на меня старалась не смотреть. Моралистка чертова. Идиотка. Сколько проблем из-за таких дур.

Я уже спускался по лестнице, когда услышал внизу какую-то возню. Швейцар, до того мирно клевавший носом на своём стуле у входа, вдруг вскочил, заглянул через стекло двери и забормотал:

— Граф… граф приехали… Господи, граф Батурин приехали!

Он засуетился, одёргивая ливрею, торопливо провёл ладонью по седым бакенбардам и кинулся на улицу, едва не зацепив меня плечом. Я вышел следом — задерживаться в парадном не было ни малейшего смысла, скорее наоборот.

К дому подкатил тёмно-вишнёвый брогам (небольшая закрытая городская карета), запряжённый гнедой лошадью. Лак на дверцах блестел так, будто брогам только что выкатили из мастерской. Кучер в шинели с меховым воротником на козлах сидел прямо, как памятник самому себе.

Швейцар уже стоял у подножки, вытянувшись, сняв фуражку и прижав её к груди.

— С приездом, ваше сиятельство! — произнёс он так, будто от воли графа зависела его жизнь. — Добро пожаловать-с!

Дверца открылась, и из кареты вышел мужчина лет сорока пяти. Высокий, сухощавый, в отлично сшитом тёмном пальто, с тростью в левой руке. Лицо — словно вырезанное из камня: резкие складки у рта, тяжёлый подбородок, взгляд из-под густых бровей такой, что хотелось отступить на шаг, а лучше на два. Он скользнул глазами по швейцару, как по предмету мебели, коротко кивнул и двинулся к парадному.

На меня он не посмотрел вовсе. Я был для него пустым местом — случайный молодой человек на тротуаре, не стоящий внимания.

И слава богу. Сейчас мне это и нужно.

Я поправил воротник, повернулся и пошёл прочь по набережной.

Да уж. Лицо графа хорошо подтверждало слова Ани о том, что если он узнает, что с лечением дочери происходит что-то неладное, долго разбираться не будет. Достанется всем — и Ане, и Глаше, и Извекову, и даже мне. Хотя что он мне сделает? Не наймет же киллера, в самом деле. Пострадает прежде всего Аня — та, которую он, как мне кажется, очень любит. Мир видел много историй, когда любящие родители с наилучшими намерениями приносили беду своим детям, и большие шансы, что здесь случится еще одна.

Я вернулся на работу. Где-то через полчаса раздался звонок в дверь. Кто-то пришел, и я отправился открывать.

У входной двери стоял невысокий человек лет тридцати пяти, в потёртом, но аккуратном пальто, с портфелем под мышкой. Худощавый, чисто выбритый, с тёмными кругами под глазами. Волосы зачёсаны назад, но одна прядь упала на лоб, и он не поправлял её — стоял, почти прижавшись к стене, словно хотел занимать как можно меньше места. У меня опять включилась интуиция. Врач, уверенно сказала она, хотя объяснить свои выводы не смогла.

— Вы на приём к Алексею Сергеевичу? — спросил я.

Он вздрогнул, будто не ожидал, что к нему обратятся.

— Да… то есть нет, — он замялся, переложил портфель из-под одной руки под другую. — Скажите Алексею Сергеевичу, что Разуваев пришёл. Он поймёт.

— Пройдите в приёмную, подождите там.

Мужчина неуверенно кивнул.

— Да… конечно…

Я пошёл к кабинету. Постучал, приоткрыл дверь. Извеков сидел за столом и читал газету.

— Алексей Сергеевич, к вам посетитель. Без записи. Некий Разуваев.

Извеков поднял голову. На лице мелькнуло небольшое раздражение.

— А, Разуваев. Давай его сюда. Наконец-то. Должен был ещё вчера прийти.

Я вернулся в коридор. Разуваев с портфелем в руке мялся в прихожей.

— Алексей Сергеевич ждет вас, — сказал я, указывая направление.

Он кивнул, торопливо пригладил ту самую прядь на лбу и пошёл к кабинету, постучал. Извеков произнес «войдите», затем дверь открылась и закрылась.

Я вернулся в приёмную, постоял несколько секунд и тихо подошёл к двери кабинета.

Голоса, как обычно, были слышны.

— … всё нормально там? — Это Извеков своим привычно-барственным тоном.

— Да-с, всё написал, Алексей Сергеевич, — Разуваев говорил быстро, тихо, торопливо. — Там про электричество, как вы просили. Сейчас это очень модно, вы очень точно подметили! Без вас бы не сообразил, о чем писать. Вы, как всегда, зрите прямо в корень. Я перепечатал набело, со ссылками на Duchenne и Erb, как полагается… Я знаю, как надо, чай не в первый раз…

— Угу.

Пауза. Шуршание бумаги. Извеков, видимо, пролистывал.

— Ну, молодец, — свысока, но одобрительно произнес Извеков.

Снова пауза. Длиннее.

— На, возьми. Заработал.

— Огромное вам спасибо, Алексей Сергеевич. Огромное. Я бы, право, без вашей помощи…

— Ладно, ладно, — оборвал Извеков. — Можешь идти.

Я быстро вернулся к столу и успел сесть и взять какую-то бумагу прежде, чем дверь кабинета открылась. Разуваев прошёл через приёмную, не глядя на меня. Вид у него был одновременно облегчённый и раздавленный. Как у человека, которому только что кинули подаяние.

Минут через пять в приёмную вошёл Извеков. Он держал в руке несколько отпечатанных листов.

— Вот, — он положил их на мой стол. — Отправь в «Медицинское обозрение». С сопроводительным письмом.

— Слушаюсь.

Он ушёл. Я взял листы.

Заголовок был отпечатан крупно, на отдельной строке: «Применение электрических ванн в терапии ревматических болей». Ниже — «А. С. Извеков. Санкт-Петербург».

'Предлагаемый метод основан на совместном действии двух терапевтических факторов — тёплой водяной ванны и слабого постоянного электрического тока. Пациент погружается в ванну с водою, нагретой до 28–30 градусов по Реомюру, после чего посредством двух угольных электродов, расположенных у противоположных краёв ванны, через воду пропускается постоянный гальванический ток силою от 5 до 15 миллиампер. Продолжительность процедуры составляет от двадцати до тридцати минут, курс — от десяти до пятнадцати сеансов.

Наблюдения, проведённые на двадцати трёх пациентах, страдающих хроническими ревматическими болями в суставах и мышцах, показали, что при сочетании гальванического тока с тёплой водою достигается значительное усиление питания тканей в области поражённых суставов. Тепло способствует расширению кровеносных сосудов и расслаблению мускулатуры, ток же, проникая через кожные покровы, оказывает дополнительное раздражающее воздействие на нервные окончания, чем вызывается прилив крови к глубоким тканям. Результатом является ослабление болей уже после третьего-четвёртого сеанса, а к концу курса — стойкое улучшение подвижности поражённых суставов…'

Я отложил листы.

Тёплая ванна помогает. Разумеется, она помогает! Как помогает любая тёплая ванна при ревматических болях. Расширение сосудов, расслабление мышц, уменьшение спазма. Ток тут совершенно ни при чём. Пятнадцать миллиампер через ванну воды — это физиологически ничто, рассеивается, не доходя ни до каких нервных окончаний в сколько-нибудь значимой концентрации. Двадцать три пациента (кстати, где они? Что-то я тут не видел ни одного!) почувствовали облегчение, потому что полежали в тёплой воде. Вот и весь секрет электрической ванны.

Но написано было гладко. Этот Разуваев, кто бы он ни был, своё дело знал. Ссылки на Duchenne de Boulogne, на Erb, оформление аккуратное, язык грамотный, научный, без дилетантских оборотов. Видно, что писал человек с медицинским образованием.

Человек, которому очень нужны деньги.

А Извеков — Извеков публикует это под своим именем. Для авторитета. Для веса в медицинском сообществе. Доктор, автор научных работ.

Я покрутил головой. Надо же — как давно это всё началось.

Затем нашёл в нижнем ящике стола папку с образцами сопроводительных писем. Там было и письмо в редакцию «Практической медицины» от прошлого года. Потом полистал записную книжку с адресами и отыскал «Медицинское обозрение» — редакция на Невском, номер дома, фамилия редактора.

Я заправил лист в «Ундервуд», выставил поля и начал печатать.

«Милостивый государь, имею честь представить на Ваше рассмотрение прилагаемую статью „Применение электрических ванн в терапии ревматических болей“ для возможного опубликования в журнале „Медицинское обозрение“…»

Стандартные обороты, просьба уведомить о решении редакции, адрес для корреспонденции.

Затем вытащил лист из машинки, дал Извекову расписаться, вместе со статьёй вложил в конверт и заклеил.

Finita la commedia.

…Потом Извеков уехал куда-то на прием, Костров приходил (зачем, не знаю), и быстро ушел, и я остался один в приёмной.

И у меня промелькнула мысль.

Императорская Военно-медицинская академия.

Она здесь, совсем рядом — если идти по Литейному до конца, перейти Неву по мосту, то сразу окажешься на Выборгской стороне, где раскинулись её корпуса. Там сейчас, возможно, в эту самую минуту читает лекцию кто-нибудь из тех, чьи портреты я видел в учебниках

Мысль показалась мне до того соблазнительной, что я не смог от неё отделаться. Что мешает мне пойти туда? Лекции для врачей и студентов — дело открытое, никакого особого разрешения не требуется.

Сейчас — эпоха становления медицины. Время, когда появляются не только методы лечения «электрическими ванными».

Рабочий день закончился, я запер кабинет и вышел на улицу. Несколько минут ходьбы.

Литейный мост открылся передо мной грандиозной чугунной конструкцией, переброшенной через тёмные воды. Фонари на нём уже горели, отбрасывая дрожащие отражения на рябую поверхность реки. Ветер здесь дул сильнее, трепал полы моего пальто, забирался за воротник. Я ускорил шаг.

На том берегу начиналась Выборгская сторона — район заводов, казарм и, конечно, Академии. Сойдя с моста, я сразу увидел её — огромный комплекс, раскинувшийся вдоль набережной. Главное здание с его строгим классическим фасадом, колоннадой и треугольным фронтоном внушало почтение. Это был храм медицинской науки, один из старейших и самых уважаемых в Европе.

Перед входом горели фонари, освещая широкие ступени. Несколько человек — судя по форменным тужуркам, студенты — как раз входили внутрь. Я пристроился за ними.

Швейцар — пожилой отставник с седыми бакенбардами и орденской колодкой на груди — окинул меня внимательным, оценивающим взглядом.

— Вы к кому, милостивый государь? Студент?

В голосе подозрительность. Времена нынче действительно неспокойные — анархисты, эсеры, война с японцами. Похоже, велено спрашивать, проверять, не пускать кого попало.

— Врач, — ответил я, доставая документы. — Дмитриев Вадим Александрович. На лекцию хотел бы попасть.

Швейцар глянул мой паспорт, пошевелил губами, читая. Потом вернул и чуть смягчился:

— Врач, стало быть… Что ж, проходите.

Надо бы визитку заказать, подумал я. «Врач В. А. Дмитриев» — это сразу снимет все вопросы. Визитная карточка в это время значит много, она — пропуск в приличное общество, знак принадлежности к определённому кругу. Проверять ее никто не будет.

— Скажите, а где сейчас лекции идут? — спросил я швейцара.

Тот сразу понял, о чём речь. Видимо, не я первый приходил послушать знаменитостей.

— Владимир Михайлович Бехтерев сегодня читают, — сказал он с явным уважением в голосе. — В большой аудитории, это вам по коридору прямо, потом по лестнице на второй этаж, там увидите. Уже началось, минут двадцать как.

Я поблагодарил и отправился туда, куда он сказал.

Коридор был широкий, с высокими потолками. Вдоль стен висели портреты — суровые лица в мундирах и сюртуках, основатели, светила, люди, чьими именами называли болезни и синдромы. Пирогов посмотрел на меня со стены, и я невольно замедлил шаг. Николай Иванович Пирогов — человек, который изобрёл военно-полевую хирургию, применил эфирный наркоз, создал атлас топографической анатомии. Он умер больше двадцати лет назад, но здесь, в этих стенах, его присутствие ощущалось почти физически.

Я поднялся по широкой лестнице с чугунными перилами. На втором этаже было оживлённее — из-за закрытых дверей доносились голоса, где-то смеялись студенты. Большую аудиторию я нашёл без труда — к ней вела отдельная двустворчатая дверь, и даже в коридоре был слышен хорошо поставленный голос лектора.

Я осторожно приоткрыл дальнюю от кафедры дверь и проскользнул внутрь.

Аудитория была амфитеатром — ряды скамей поднимались полукругом, и почти все места оказались заняты. Я быстро отыскал свободное место в заднем ряду и сел, стараясь не шуметь.

Владимир Михайлович Бехтерев стоял внизу, у кафедры.

Я увидел человека лет пятидесяти, крепкого сложения, с характерной бородой, с цепким взглядом. Он был в профессорском сюртуке. Много жестикулировал. Руки будто жили собственной жизнью — то взлетали, то замирали.

За его спиной на большой чёрной доске мелом были нарисованы контуры человеческого мозга — вид сбоку, с обозначением долей и извилин. Рядом — какие-то схемы, стрелки, латинские подписи.

— … и вот здесь, господа, мы подходим к самому существенному, — говорил Бехтерев. — Что есть сознание? Что есть личность? Материалисты скажут нам — электрические токи, химические реакции, движение молекул в нервных клетках. Идеалисты возразят — нет, это нечто высшее, неуловимое, данное нам свыше. Но мы с вами — врачи, учёные. Мы не можем довольствоваться ни тем, ни другим ответом. Мы должны исследовать.

Он повернулся к доске и постучал мелом по рисунку.

— Кора больших полушарий. Вот она, господа. Тонкий слой серого вещества, всего несколько миллиметров толщиной. И в этих миллиметрах — весь человек. Его память, его чувства, его мысли, его совесть, его любовь и ненависть. Повредите вот этот участок, — он очертил мелом область на рисунке, — и человек перестанет понимать речь. Повредите вот этот — и он потеряет способность узнавать лица. Повредите здесь — и добрейший семьянин превратится в жестокого, не знающего удержу эгоиста.

В аудитории стояла тишина. Я оглядел слушателей — по большей части люди зрелые, в сюртуках и вицмундирах, явно практикующие врачи. Но были и студенты, пришедшие сюда из любопытства.

Бехтерев отложил мел и повернулся к аудитории.

— Я расскажу вам случай из моей практики. Ко мне привели молодого офицера — храбреца, героя, который вернулся из Маньчжурии с ранением головы. Пуля прошла вот здесь, — он без суеверий показал на собственном виске. — Физически он выздоровел полностью. Но его невеста отказалась выходить за него замуж. Почему? Потому что это был уже другой человек. Тот, кого она любила, был весёлым, остроумным, галантным. Этот — мрачен, подозрителен, груб. Он помнит всё, что помнил прежний. Он узнаёт всех, кого знал прежний. Но он — не тот.

Бехтерев выдержал паузу.

— Где же тот человек, господа? Куда он исчез? В какую бездну провалилась его личность, его душа, если угодно? Я отвечу вам как учёный — она была наполовину разрушена вместе с теми нервными путями, которые пересекла пуля. Она прекратила существование так же, как прекращает существование мелодия, когда рвётся струна.

Он снова взял мел и начал рисовать быстрыми, уверенными движениями. На доске появилась схема нервных путей, расходящихся от ствола мозга к коре.

— Но есть и другая сторона медали, — продолжал он. — Мозг пластичен. Мозг способен учиться, перестраиваться, компенсировать потери. Мелодия остается в памяти и способна зазвучать снова. Я наблюдал больных, которые после тяжелейших повреждений восстанавливали утраченные функции — не полностью, но в значительной мере. Как это возможно? Соседние участки коры берут на себя функции погибших. Нервные пути прокладываются заново, как дороги в объезд разрушенного моста.

Он обвёл аудиторию взглядом.

— И вот что я хочу, чтобы вы запомнили, господа. Мозг — не машина. Мозг — живой орган, и он подчиняется законам жизни. А главный закон жизни — приспособление. Адаптация. Мы с вами, врачи, должны научиться помогать этой адаптации. Не просто ждать, пока природа сделает своё дело, но направлять, стимулировать, создавать условия. В этом будущее нашей науки.

Бехтерев говорил ещё около часа. Он рассказывал о своих исследованиях проводящих путей спинного мозга, о рефлекторной деятельности, о связи между душевными болезнями и органическими поражениями мозга. Он спорил с невидимыми оппонентами, цитировал по памяти немецких и французских авторов, чертил на доске всё новые схемы.

Когда лекция закончилась и слушатели потянулись к выходу, я остался сидеть. Интересно, черт побери. Все, что говорил Бехтерев, я знал, но тем не менее. Одно дело это просто знать, и другое — вот так слушать, прикасаясь к истории.

И еще надо заказать визитку. Хотя не факт, что она точно избавит от проблем.