Петербургский врач 1

Глава 18

…Утром первым делом, ещё не умывшись, я осмотрел свои стекляшки с хлебом.

Островки. Сизо-зелёные, желтые, сероватые, похожие на крошечные бархатные подушечки, проступали на сероватом фоне мицелия. Я затаил дыхание, приблизив лицо почти вплотную к чашке. Характерная окраска, чуть припудренная, словно покрытая тончайшей пылью — споры. Плесень начала спороносить.

Я осторожно переставил чашку, чтобы рассмотреть её при лучшем освещении. Да, сомнений не оставалось: колонии Penicillium кое-где есть, и развиваются именно так, как должны были. Зеленовато-сизый цвет, концентрические кольца роста, характерная текстура — всё указывало на то, что я на верном пути.

«Превосходно», — тихо прошептал я, боясь спугнуть удачу.

Конечно, до настоящего пенициллина было ещё далеко. Но уже очень кое-что!

Вечером, когда вернусь с работы, начну первые пробы. Нужно проверить, как культура будет взаимодействовать с бактериями. Для начала — что-нибудь простое. Чем проще, тем лучше. Выбирать тут не приходится.

Я аккуратно накрыл плошки и отправился умываться.

Холодная вода взбодрила. Настроение, несмотря на пасмурное утро и предстоящий рабочий день у Извекова, было на удивление приподнятым. Может быть, дело было в плесени. А может быть, и в предстоящей встрече с Анной.

Какая же она замечательная. Её улыбка, её голос, её удивительная стойкость перед лицом болезни — всё это не выходило у меня из головы.

Я отжался пятнадцать раз на правой руке, потом столько же на левой. Очень неплохо! А дальше, надеюсь, будет еще лучше.

Одевшись и приведя себя в порядок, я занялся приготовлением раствора для Анны.

На этот раз всё было немного иначе. Вчера, возвращаясь с работы, я специально заглянул на рынок и в аптеку. Теперь на моём столе стояли: небольшая баночка светлого липового мёда, купленная у торговки, свежий лимон и пакетик риса. В аптеке я приобрёл «Гоммельский гематоген». В те времена он был не плиточный, а представлял собой флакон с густой темной жидкостью специфического сладковато-металлического вкуса.

Рис я отварил ещё с вечера, и теперь мутноватый отвар ждал своего часа в стеклянной бутылке. Я отмерил нужное количество, добавил щепотку соли, хлорида калия, чайную ложку соды, три ложки мёда вместо сахара. Размешал. Выжал сок из половины лимона, влил в раствор.

Жидкость в бутылке тут же отозвалась радостным шипением. Сода вступила в реакцию с кислотой, и на поверхности рисового отвара поднялась густая, пузырящаяся белая шапка.

Получившаяся жидкость выглядела куда более аппетитно, чем мой первоначальный вариант. Рисовый отвар придавал ей лёгкую молочную мутность, мёд — золотистый оттенок, а лимонный сок — едва уловимый свежий аромат. Я попробовал каплю на язык: приятно, чуть сладковато, с лёгкой кислинкой. Ане должно понравиться.

Лимонная кислота — не просто для вкуса. Она поможет лучшему усвоению минералов, а витамин C, пусть его там и немного, поддержит ослабленный организм. Мёд — природный антисептик и источник легко усваиваемых сахаров, куда полезнее рафинированного белого сахара. Рисовый отвар успокоит желудок и обеспечит дополнительными углеводами.

Гематоген тоже хорошая штука. Альбумин, полученный из бычьей крови -отличное средство при анемии и общем истощении. Анна наверняка страдает от пониженного гемоглобина после своей болезни, и гематоген поможет восстановить силы.

Я перелил раствор в чистую бутылку, тщательно закупорил и уложил в портфель рядом с гематогеном. Всё было готово.

К Аграфене на завтрак я спустился в прекрасном расположении духа. Графиня, как обычно, хозяйничала у плиты, помешивая что-то в большом котле.

— Доброе утро, Вадим, — кивнула она. — Каша нынче пшённая.

— Благодарю, Аграфена Тихоновна.

Я съел свою порцию, сразу расплатился и пошел на работу.

В одиннадцать явился первый пациент. Господин средних лет, невысокий, полноватый, с окладистой русой бородой и красным носом. Одет он был добротно, но без претензий на роскошь — сюртук хорошего сукна, начищенные, но слегка поношенные ботинки. Купец, определил я, или, может быть, приказчик в крупной конторе.

— Михайлов, — представился он, шумно сморкаясь в огромный клетчатый платок. — К Алексей Сергеичу. Продуло меня, будь оно неладно.

Я проводил его к дверям кабинета.

Когда пациент скрылся за дверью, я, в очередной раз повинуясь профессиональному любопытству, решил послушать. Мало того, что интересно, еще и просто необходимо знать, как здесь лечат. И пусть я в результате получу минус к карме, точнее, к статусу «приличного человека». Дело того стоит.

— … кашляю третий день, — жаловался Михайлов. — И в голове тяжесть, и кости ломит…

— Горло покажите, — пробасил Извеков. — Шире. Ещё шире. Гм-м… Так-так.

Ничего интересного. Обычная простуда, судя по симптомам. Я даже примерно знаю, что Извеков ему назначит. Не первый пациент при мне к нему с такими симптомами. Горячее питье, малина, спирт (водка) на ночь — да, именно так! Аспирин, антипирин, кодеин, камфора, полоскание содой, ментол в вазелине от насморка и тому подобное. А еще портвейн в качестве общеукрепляющего (серьезно!). Вместе с рыбьим жиром. Еще, как я читал, в те времена давали мышьяк в микродозах, но это уже только совсем «дикие» врачи, Извеков таким не занимался. В том, что мышьяк полезен (или хотя бы нейтрален) для здоровья, начинали ходить большие сомнения даже в самых твердолобых умах.

И тут я услышал:

— Боже мой!

Причем шепотом. Чтоб в кабинете не услышали.

Обернувшись, я увидел Леонида Кудряша — он заглядывал из приемной на меня с мерзкой улыбкой.

Как он подкрался? От двери до кабинета — почти три десятка шагов, и пол здесь паркетный, скрипучий. Но я не слышал ничего. Проклятье. Потерял я осторожность, и очень зря.

— Боже мой, — повторил Кудряш, притворно округляя глаза. — Секретарь подслушивает под дверью! Как нехорошо-то, а? Как некрасиво! Разве приличные люди подслушивают⁈

Я молчал. Сказать было нечего.

— Что скажет уважаемый доктор, если узнает? — продолжал Кудряш, смакуя каждое слово. — А? Нужен ли ему такой секретарь? Секретарь-шпион?

Последнее слово он произнёс почти по слогам, с издевательским удовольствием.

Я вернулся в приемную.

— Чего тебе нужно? — спросил я.

Кудряш по-прежнему улыбался.

— Ну-ну, Вадим Александрович, — протянул он примирительно. — Не горячитесь так. Об этом мы поговорим немного позже.

Он подмигнул мне, развернулся и пошёл прочь — неторопливо, вразвалочку, засунув руки в карманы. У двери обернулся:

— Всенепременно поговорим.

И исчез.

Я вернулся в приёмную и сел за свой стол, чувствуя, как бешено стучит сердце.

Проклятый Кудряш. Чего он хочет-то?

Шантаж — это первое, что приходило в голову. Но чем? Деньги? У меня их нет. Моё жалование — тридцать пять рублей в месяц, и большая часть уходит на комнату и питание. Даже если поведусь, отдавать почти нечего, и Кудряш это прекрасно знает. Глупо считать, что Кудряш затеял всё ради десятки. Не похож он на человека, которому нужны такие крохи. Платит ему Извеков явно побольше, чем мне.

Нет, тут что-то другое. А что — непонятно совсем.

Ладно, буду ждать. Когда-нибудь он соизволит объяснить, что имел в виду, заявив «всенепременно поговорим».

Когда стрелки часов подобрались к половине первого, я взял свой портфель.

…До дома Анны я шёл быстро, почти не глядя по сторонам. Думал о Кудряше, о его ухмылке, о грядущем «разговоре». Потом усилием воли отодвинул мысли в сторону. Сейчас важна Анна. Всё остальное — потом.

…Анна сидела в постели, подложив под спину подушки. Увидев меня, она улыбнулась.

— Вадим Александрович! А я уже ждала.

— Добрый день.

Я достал из портфеля бутылку с раствором и протянул ей.

— Сегодня попробуйте новый. Я его немного изменил.

Анна взяла бутылку, посмотрела на свет. Открыла, наклонилась над бутылкой.

— Выглядит иначе. И пахнет. Мёдом, кажется?

— Да. И лимоном. Так будет… полезнее.

Она сделала глоток. Потом ещё один. На её лице появилось удивление.

— Я к тому привыкла, — сказала она, — но это вкуснее! Будто и не лекарство!

Она засмеялась.

— И вот это, — я достал флакон с гематогеном. — Он поможет восстановить силы. Пейте по столовой ложке три раза в день.

Анна взяла флакон, повертела в руках, прочитала название.

— Я что-то слышала про него. Вроде он очень полезный.

— Да. Именно так.

— Спасибо вам, Вадим.

А потом она сделала то, чего я не ожидал.

Отбросив одеяло, Анна спустила ноги на пол и встала.

Я невольно шагнул вперёд, готовый поддержать её, если понадобится. Но она стояла сама — немного неуверенно, чуть покачиваясь, но стояла.

— Смотрите, — сказала она. — Я могу уже совсем хорошо ходить.

И пошла — медленно, осторожно, придерживаясь рукой за спинку кровати. Несколько шагов до окна, несколько обратно.

Длинная льняная сорочка доходила ей почти до щиколоток, непрозрачная, скромная. Но даже сквозь эту ткань угадывалась фигура — тонкая талия, бедра, прямая спина. Она была очень красива, несмотря на бледность и тёмные круги под глазами. Или, может, еще и поэтому.

Я отвёл взгляд.

— Это замечательно, — сказал я. — Вы быстро поправляетесь.

В дверь постучали. Анна замерла. Я тоже.

— Барышня? — раздался голос Глаши. — Вам чего-нибудь принести?

Анна бросила на меня быстрый взгляд и спешно вернулась в постель.

— Нет, благодарю. Мне ничего не нужно.

Шаги удалились. Анна вздохнула.

— Надо быть осторожней, — сказала она тихо. — Глаше не нравятся ваши приходы с каждым днем все больше. Она что-то подозревает. Хотя что она может подозревать? Ничего плохого мы не делаем…

Она хихикнула.

— Глаша сказала о моих появлениях вашим родителям?

— Нет. Пока нет. Я её просила. Дескать, мне становится лучше, чтоб не спугнуть удачу. Но…

Анна замолчала, подбирая слова.

— Но у нее свои взгляды на жизнь. И отца она боится. О таких вещах полагается ему говорить. А папенька в гневе страшен. Я смелая, но даже мне иногда жутко становится.

— Будем осторожны, — сказал я.

Анна кивнула. Потом снова улыбнулась.

— Спасибо вам. За всё.

Я откланялся и вышел.

Сентябрьские сумерки накрыли Петербург ранней тьмой. Я шёл по Литейному, ощущая приятную тяжесть свёртка во внутреннем кармане пальто — аптекарь завернул покупку в плотную бумагу, перевязал бечёвкой. Агар-агар, экзотический товар из дальневосточных морей, стоил недёшево — сорок копеек за небольшую коробочку, но без него мой план не имел смысла.

Агар-агар — похожее на желе вещество, добываемое из красных водорослей. Японцы и китайцы использовали его веками, но в европейской микробиологии он появился совсем недавно, когда Фанни Хессе — жена врача Вальтера Хессе, который работал в лаборатории Коха, предложила мужу заменить им капризный желатин. В отличие от последнего, агар застывает при комнатной температуре и не расплавляется при тридцати семи градусах — идеальных условиях для размножения бактерий. Желатин размягчался, растекался, превращая эксперимент в кашу, агар же держал форму.

Идея была потрясающей, но история ее появления мало кому известна.

Аптекарь удивился моей просьбе.

— Это для чего же вам, молодой человек? — поинтересовался он, протирая пенсне. — Обычно его кондитеры берут, для желе и мармелада.

— Для желе и беру, — нагло соврал я. — Любимая тетушка прислала рецепт из Бразилии, где так много диких обезьян.

Он почти незаметно улыбнулся, но свёрток выдал.

…Сизо-зелёные островки разрослись за день. Бархатистые подушечки спороносящего мицелия покрывали уже почти половину хлебной поверхности.

Я закатал рукава и принялся за дело.

Первым делом — питательная среда. Бактерии не растут на густом агар-агаре. Им необходим субстрат, богатый белками, углеводами, минеральными солями. Классический рецепт — мясопептонный бульон, но для моих целей сойдёт и что-нибудь более простое. Роль агара тут физическая — он загуститель и каркас, даёт ровную, устойчивую поверхность и удерживает влагу.

У меня был кусок говядины, купленный на рынке. Я нарезал его мелкими кубиками, залил водой в кастрюльке и поставил на печь. Пока бульон закипал, я занялся посудой.

Еще я купил двенадцать новых кристаллизаторов и простерилизовал, как мог.

Бульон варился полчаса. Я процедил его через фланелевую тряпку, отжал, процедил снова. Жидкость получилась янтарной, почти прозрачной, с лёгким жирным отблеском на поверхности.

Теперь — агар.

Я вскрыл аптекарский свёрток. Внутри лежали полупрозрачные полоски, похожие на высушенные водоросли — собственно, они ими и были. Я отломил кусок примерно в половину ладони, покрошил его в горячий бульон и принялся помешивать.

Агар растворялся медленно, неохотно. Я подлил ещё кипятка, увеличил огонь. Постепенно жидкость загустела, стала тягучей. Я довёл её до кипения — это важно, кипячение убивает бактерии, которых в комнатном воздухе миллионы, и снял с огня.

Разливка требовала быстроты. Агар застывает при сорока градусах, а мне нужно было успеть распределить его по чашкам ровным слоем.

Десять чашек, десять кругов мутноватого бульона. Я накрыл их крышками и отставил в сторону — остывать и застывать.

Пока агар схватывался, я занялся инструментом для забора материала.

В лаборатории Коха использовали платиновые петли — тонкую проволоку, согнутую на конце колечком. Платина не окисляется, легко стерилизуется в пламени. У меня платины не было (дороговато как-то), но имелась стальная вязальная спица. Я отрезал кусок проволоки, согнул петлю, обмотал кончик ватой. Получилось грубо, но функционально. Потом сделал еще несколько петель.

Агар застыл через полтора часа. Я осторожно приподнял тарелку с одной из чашек — поверхность блестела, упругая, как холодец. Идеально.

Теперь — самая неприятная часть.

Я сел на стул, запрокинул голову.

Мазок из зева — процедура, не изменившаяся за сто с лишним лет. Нужно провести тампоном по миндалинам и задней стенке глотки, собрать бактерии, которые там обитают. Стрептококки, стафилококки, дифтерийная палочка — целый зверинец патогенов живёт у нас во рту, сдерживаемый иммунитетом. Если пенициллин работает, он должен убить хотя бы часть из них.

Я открыл рот, прижал язык черенком ложки, чтобы тот не мешал. Рвотный рефлекс подступил немедленно, но я заставил себя терпеть. Ватная петля коснулась миндалины — левой, потом правой, — прошлась по задней стенке.

Готово.

Я вытащил петлю, стараясь не задеть зубы и язык. На вате осталась едва заметная влажность — слюна, слизь, миллионы бактерий. Там могут оказаться и грамотрицательные бактерии, и грибки, на которых пенициллин почти не действует, но я буду пробовать.

Теперь — посев.

Я приподнял крышку с чашки, поднёс петлю к поверхности агара. Движения должны быть лёгкими, зигзагообразными, — так бактерии распределятся равномерно, вырастут сплошным «газоном». Я провёл ваткой по желе, оставляя едва видимый след.

Бактерии невидимы. Пока. Через сутки-двое они размножатся, образуют колонии — мелкие точки, которые сольются в мутную плёнку. Если всё пойдёт по плану.

И вот — главное.

Я взял пинцет. Под перевёрнутой миской зеленела моя плесень. Осторожно, стараясь не повредить спороносящий слой, я стал отщипывать кусочки размером с ноготь мизинца с разных чашек и блюдец — так, чтобы использовать ее всех цветов и оттенков, а значит, разных видов, и переносить в чашки с агаром. Они ложились на блестящую поверхность, как островок на озеро.

Теперь — инкубация.

Бактериям нужно тепло. Идеальная температура — тридцать семь градусов, температура человеческого тела. В моей комнате было холоднее, но у печки воздух прогревался лучше. Я установил чашку туда придвинул поближе к тёплой стенке.

Две оставшиеся чашки — контрольные. Одну я засею, но без плесени; на другую положу плесень, но без бактерий. Так я пойму, что именно работает, — если работает вообще.

Теперь пара дней ожидания.

Что я увижу, если пенициллин работает?

В некоторых чашках, засеянных бактериями и плесенью, поверхность агара замутится, покроется колониями. Но вокруг зелёного островка останется прозрачный ореол, зона ингибирования. Пенициллин, выделяясь из мицелия, будет проникать в желе, убивая бактерии в момент деления. Они попытаются расти, но их клеточные стенки не смогут сформироваться, и они погибнут.

В чашке без плесени бактерии вырастут сплошным газоном, без прозрачных зон. Это докажет, что не агар убивает их, а именно плесень.

Простой эксперимент. Я проводил его сегодня, в сентябре 1904-го, в комнатке на четвёртом этаже доходного дома.

Если сработает — у меня будет доказательство. Не лекарство, — до лекарства ещё очень далеко, но доказательство, что я на верном пути. Что моя плесень производит вещество, убивающее бактерии. Что пенициллин — возможен.

Если не сработает…

Я отогнал эту мысль. Не сработает — буду пробовать снова, пока не получится. Рано или поздно должно выйти.

За окном совсем стемнело. Из двора тянуло сыростью и дымом — кто-то из жильцов затопил печь сырыми дровами. Я вдруг понял, что голоден; за весь день я съел только утренний завтрак у Графини и на бегу перекусил в полдень.

Сорок восемь часов. Может, меньше — стафилококк растёт быстро. Завтра вечером загляну, посмотрю, что получилось.

А если получилось… если вокруг плесени будет прозрачная зона…

Тогда начнётся настоящая работа. Выделение активного вещества, очистка, концентрирование. Тесты. Это все надолго.

Но первый шаг — в ближайшее время…

Я допил чай, погасил газ. Квартира погрузилась во тьму, только из печки красноватый огонек бросал неровные тени.

Но здесь, в тёмном тепле, бактерии уже начинали делиться. Одна клетка становилась двумя, две — четырьмя, четыре — восемью. Экспоненциальный рост, невидимый глазу. А рядом с ними, на кусочке хлеба, плесень выделяла в агар свой яд.

Война миров, которую никто, кроме меня, не видел.