Петербургский врач 1

Глава 4

Я простоял ещё мгновение, прислушиваясь. Завывание за дверью не стихало. Оно было протяжным, глухим, с какими-то странными переливами. Звяканье повторилось. Потом — шарканье, будто кто-то тяжело переступал с ноги на ногу.

Разумеется, никаких привидений не существует. Знаю совершенно точно! Но рука, уже протянутая к дверной ручке, отчего-то медлила.

Глупости, тихо пробормотал я.

И решительно открыл дверь.

За ней обнаружился коридор, освещённый электрической лампой, и женщина в фартуке со шваброй. Невысокая, коренастая, лет пятидесяти. Подол тёмной юбки подоткнут, выцветшая кофта висела на плечах мешком. Платок, повязанный низко, совсем по-деревенски, почти закрывал лоб. Рядом стояло ведро с водой.

Она как раз выжимала тряпку. Её пение — заунывное, мрачное, на три ноты и без слов я принял за потустороннее завывание.

Женщина подняла голову и уставилась на меня. Лицо у неё сухое, с резкими складками у рта.

— Вы чего так смотрите? — недоумевающе спросила она. — Не признали, что ли? Это я, Акулина. Всегда по вечерам тут мою. Забыли, что ль?

— Да-да, — проговорил я. — Узнал, конечно. Заработался. Устал. Да ещё и плохо сегодня стало после обеда…

— Слыхала, — кивнула Акулина, окуная швабру в ведро. — Алексей Сергеевич сказывал — секретарь, мол, в обморок свалился.

Она произнесла это без особого сочувствия, просто констатируя факт. Свалился, так свалился. Кто куда падает. Кто с лошади, кто в обморок.

— Знать, судьба, что заболел, — добавила она, принимаясь возить шваброй по полу. — Если выздоровел, поднялся — значит, так было угодно. А если б помер — срок пришел. Никто не поможет.

Я невольно приподнял брови.

— А как же врачи? Лечение?

Акулина махнула рукой, не прекращая работы.

— Ежели приключилась болезнь — стало быть, есть на то причина. И хоть лечи её, хоть не лечи — исход один. И никакой доктор ниче не сделает!

Я поморщился.

— А что же ты тут работаешь, если не веришь в медицину? — спросил я.

Акулина подняла голову и посмотрела с искренним недоумением.

— Так барин же денег платит! — ответила она. — Отчего не поработать?

Железная логика. Возразить нечего.

Я молча кивнул и вернулся в приёмную, к своему столу. Сел, снова принялся листать журналы и ждать.

Акулина управлялась быстро — я слышал, как швабра шаркает в коридоре. Потом звуки приблизились, а дальше она вошла в приёмную и принялась мыть пол здесь. Швабра летала по паркету стремительно, оставляя влажные разводы.

Никаких стерилизующих растворов. Никакого карболового мыла или чего-то еще. Просто вода, которую она почти не меняла.

Я смотрел на эти разводы и подумал о бактериях. О том, что слово «асептика» здесь, похоже, ещё не стало чересчур популярным.

Акулина закончила, отнесла вёдра и швабру, вернулась в приемную и направилась к выходу. Теперь на ней был другой платок и шерстяная кофта.

— Бывайте здоровы, — бросила она через плечо. — Раз не померли — значит, поживёте ещё.

Логичная мысль.

— Спасибо, — сказал я. — И тебе здравствовать.

Она хмыкнула и скрылась за дверью. Её шаги простучали по коридору, потом хлопнула входная дверь.

Тишина.

Я поднялся из-за стола и снова направился к двери в пока неизвестную мне часть квартиры. Надеюсь, теперь там точно никого нет.

В «лечебном» коридоре обнаружилось несколько дверей. Без табличек, одна похожая на другую.

Значит, иду в первую. Вроде из-за нее никаких завывающих звуков не доносится. Даже странно!

Операционная.

Комната довольно большая — десяток шагов в длину и ширину. Стены выкрашены светлой масляной краской с лёгким зеленоватым оттенком. Паркетный пол накрыт плотным линолеумом, чтоб легко стирать тряпкой кровь, растворы и прочее.

Два больших окна, под потолком — электрическая лампа, а рядом газовая лампа с металлическим отражателем. Одно электричество в эти годы ненадёжно.

В центре, как и полагается, операционный стол.

Столешница покрыта темной плотной клеёнкой Сбоку винтовой механизм для регулировки наклона. Кожаные ремни — широкие, с медными пряжками, для фиксации пациента. Понятно. Когда наркоз — хлороформ и эфир, человек мог очнуться в любой момент, дёрнуться, поэтому ремни необходимы.

Под столом — цинковый таз. Для стока крови и воды.

Рядом примостился инструментальный столик на колёсиках.

У стены высился темный шкаф со стеклянными дверцами. За ними полки, и на них инструменты.

Скальпели: брюшистые, остроконечные, узкие глазные. Рядом ножницы: прямые, изогнутые, тупоконечные, для перевязочного материала. Пинцеты: анатомические, хирургические с зубчиками на концах. Корнцанги — длинные зажимы для подачи тампонов.

Ниже располагались кровоостанавливающие зажимы — знаменитые «москиты» Холстеда, зажимы Кохера с поперечной насечкой и зубцом на конце, зажимы Пеана. Я узнавал их, как старых знакомых. Конструкция почти не изменилась за сто с лишним лет.

На следующей полке — крючки Фарабефа, ранорасширители, острые и тупые крючки для отведения тканей. Костные инструменты: долота, распаторы, кусачки Люэра. В деревянном футляре лежал трепан. Ручной, с набором свёрл разного диаметра.

Не думаю, что Извеков делает здесь трепанации черепа. Этой операции место в больнице. Скорее всего, инструмент лежит здесь «для статуса» — вот, полюбуйтесь, какой я крутой хирург. К трепану, если что, полагаются еще и костные кусачки, долото, молоточек, элеваторы, а их я не заметил, и это подтверждает мои соображения о том, что трепан тут в целях саморекламы. Хотя кто тут, кроме врачей и медсестер, заглядывает в шкаф?

Инструменты были отличные — немецкие, судя по клеймам. В те времена, надо признать, одни из лучших в мире, если вообще не самые лучшие.

Но лежало всё это великолепие на бархате.

Тёмно-синий бархат выстилал все полки шкафа. Красиво, статусно. Пациент видит это богатство, эти сверкающие стали на благородной ткани — и проникается доверием. Понимает, что попал к серьёзному врачу, не к какому-нибудь цирюльнику с тремя ржавыми ланцетами.

Кстати, о ланцетах. Ржавых и не очень.

Я присмотрелся получше. Так, вот ланцет с ручкой из слоновой кости. Выглядит потрясающе. Не инструмент, а произведение искусства.

Лезвие блестит, но характерный маслянистый отблеск выдает защитное покрытие. Вазелин или ланолин. Может, еще что-то. В тем времена в аптеках продавали всевозможные «масла для инструментов». Без этого никак: нержавеющей стали ещё не существовало, и любой инструмент без защиты покрывался ржавчиной за считанные дни, особенно в петербургском климате.

В месте крепления лезвия к рукоятке, то есть щели между металлом и ручкой, если совсем тщательно приглядеться, виднеется тоненькая тёмная полоска — старая смазка, смешанная с кровью или с чем-то еще. А вот это страшная проблема.

Перед операцией инструменты, конечно, протирали. Но протереть — не значит сделать стерильным. Карболка убивала микробов на открытых поверхностях, а вот в такие щели, в зазоры между деталями, под винты, в насечки на рукоятках — туда она не проникала. Там, под слоем защитной смазки, могло жить что угодно, и любви к человеческому организму оно не испытывало.

Стерилизатор у Извекова, как я заметил, есть, но и он не панацея в случае оставшегося вазелина. В автоклаве температура обычно около 120–132 °C. Для влажного пара этого достаточно, чтобы убить всё за 20–30 минут (коагуляция белков). Но под вазелином пара нет, там действует только сухой жар. А для стерилизации сухим жаром (как в духовке) нужна температура 160–180 °C и гораздо больше времени (час-два). Да и слоновая кость стерилизацию выдерживает плохо — трескается, желтеет, коробится!

Поэтому у меня большие сомнения, что ланцет стерилизовался, как надо. Не для того тратились деньги на покупку красивой вещицы, чтоб погубить красоту стерилизацией. И пациенты, они ведь всего не знают, для них пожелтело-покоробилось означает «плохо». То есть врач получает «минус» к имиджу и к деньгам.

Вот такие дела.

И еще этот чертов бархат. Ворсистая ткань с тысячами микроскопических нитей, в каждой из которых могли гнездиться бактерии. Постирать его нельзя — сядет, облезет. Прокипятить — тем более. Обработать карболкой — она впитается в ткань. Бархат, скорее всего, не менялся с момента покупки шкафа.

Формально всё правильно. По стандартам этого времени операционная Извекова была оборудована на совесть. Дорогие инструменты, хорошее освещение, отдельная комната. Многие хирурги работали в куда худших условиях.

Но на деле все не очень здорово.

Я принялся смотреть дальше.

В нижних ящиках хранились всякие мелочи. Иглодержатели и сами иглы — прямые и изогнутые, разных размеров, в жестяных коробочках, кетгут — мотки серовато-жёлтых нитей для внутренних швов и шёлковые нити для кожных.

Второй шкаф, такой же высокий и остеклённый, хранил перевязочный материал. Десятки рулонов бинтов, аккуратно скатанных, узких и широких. Марля — стопками, в вощёной бумаге. Вата. Прямоугольники простынь и салфетки.

У противоположной стены располагался стерилизационный угол с никелированным стерилизатором, прямоугольным коробом на ножках. Рядом — спиртовка с латунным корпусом. На полке над ними выстроились стеклянные банки с притёртыми пробками: карболовая кислота — желтоватая жидкость с резким запахом, сейчас, как я понимаю, главный антисептик, сулема — еще более злая штука, убивает все подряд, правда, врачей и пациентов тоже травит, не отличая их от бактерий, и спирт.

В принципе, что-то подобное я и ожидал увидеть. Не так все плохо, как я боялся. Все в соответствии со временем. Правда, асептика, тоже в соответствии с ним. Бархат и мытье полов подтверждают мои мысли. Хотя может перед операциями здесь уборка происходит более тщательно? Хотелось бы надеяться. Надежда, как говорится, умирает последней.

Я вышел из операционной и двинулся дальше по коридору.

Следующая дверь вела в перевязочную. Комната была меньше операционной, стены того же цвета. В центре — стол, точнее, широкая кушетка на металлическом каркасе. Плотный матрас под клеёнчатым покрытием, подголовник с регулируемым углом, валик для подкладывания под колени.

В шкафу, один к одному такому же, как в операционной, лежали бинты, марли, вата и прочее. В нижних ящиках теснились пузырьки и баночки — йод, спирт, карболка, мази в фарфоровых горшочках и порошки в бумажных пакетиках.

В углу умывальник с латунным краном и зеркалом.

Две следующие комнаты оказались палатами. Небольшие, темноватые, с высокими окнами. В каждой по одной кровати с металлическими спинками, тумбочки, стулья.

Ещё одна дверь. Я толкнул её и оказался в ординаторской (точнее, во врачебной комнате, потому что слова «ординаторская» еще, наверное, не слишком в обиходе). Здесь, как я понимаю, сидит Костров, а может, и еще кто-то. Обстановка скромная. Письменный стол у окна, стул, узкая кровать, застеленная серым шерстяным одеялом, платяной шкаф. На столе — чернильница, перья, бумага, несколько журналов — полистать, когда нечего делать.

Рядом помещение еще проще. Три кровати в ряд, простой деревянный стол, несколько стульев. Сестринская, подсобная. Здесь находятся медсёстры, санитарки. Сейчас здесь никого.

Так, а тут у нас что?

Ага, аптечная комната. В ней Извеков готовил свой «эликсир» и продавал за пятнадцать рублей за склянку.

Комната небольшая, в несколько шагов. Воздух густой, насыщенный множеством запахов. Пахло камфарой, эфирными маслами, чем-то горьким, чем-то сладким, и прочим, и прочим, и прочим.

Массивный стол у окна. На нем фарфоровая ступка, рычажные аптекарские весы, с двумя латунными чашечками на тонких цепочках. Стеклянные мерные цилиндры, воронки, ложки, стеклянные стаканы и колбы, пустые и наполненные какими-то жидкостями.

Обещанного микроскопа не видать. Боже мой, неужели Алексей Сергеевич мог соврать. Куда катится мир. Земля налетает на небесную ось.

Деревянные полки вдоль стен. На них выстроились стеклянные банки с притёртыми пробками. Надписи латынью на бумажных этикетках: Opium, Morphini hydrochloridum, Cocainum, Chloralum hydratum, Bromum, Arsenicum и много чего еще. Не уверен, что эти препараты можно хранить вот так, практически в открытую, но что есть, то есть. Возможно, богатым докторам позволялось больше, чем простым смертным.

В углу темный шкаф — уже с непрозрачными створками. Я потянул за ручку.

На верхней полке, выстроившись в ряд стояли пузырьки. Совершенно одинаковые — тёмного стекла, с красным сургучом. Точь-в-точь флакон, проданный ротмистру Ольшевскому.

Три штуки.

Три готовые флакона чудодейственного средства. Выходит, невралгия в Петербурге не редкость. Сыро, холодно.

Нервно.

На той же полке, справа от флаконов, находились компоненты «эликсира». Банка с надписью «Natrii salicylas». Натриевый салицилат. Тот самый, что в любой аптеке стоит копейки. Действующее вещество. Думаю, единственное, от чего в этой микстуре есть толк.

А дальше добавки к нему, превращающие салицилат в нечто таинственное и дорогое.

Крахмал в бумажном пакете. Сода. Кофеин — вероятно, чтобы пациент чувствовал прилив бодрости и связывал его с действием лекарства. Какие-то сушёные травы в холщовом мешочке — я растёр щепотку между пальцами, понюхал. Горько. Горечавка? Полынь? Что-то из этого ряда. Горечь — это ведь медицина, всякий знает. Сладкое — это баловство, а вот если лекарство дерёт горло и заставляет морщиться, значит, лечит, не зря плачены деньги. Хотя салицилат и без того горький дальше некуда.

Но совершенству, похоже, нет предела.

Жжёный сахар — для благородного янтарного оттенка. И еще глицерин и сахарный сироп. Извеков напихивал в свой «эликсир» все что только можно и нельзя.

В общем, как БАДы 21 века — немного действующего вещества, много наполнителей, красители для солидности, ароматизаторы, и цена, ограниченная только наглостью продавца и доверчивостью покупателей.

Ничто не ново под луной. Ничего не изменилось за сто с лишним лет.

Бравый ротмистр Ольшевский заплатил пятнадцать рублей за то, что в пересчёте на реальную стоимость ингредиентов тянуло в десятки раз меньше.

Но салицилат-то работает и неплохо помогает при невралгии. Беда в том, что ротмистр мог просто купить его в аптеке.

И тут раздались тяжёлые шаги.

Я замер.

Шаги громкие, грузные — так ходит только один человек здесь. Слышны через несколько дверей. Послышался звук открывающегося замка в двери кабинета Извекова.

Я метнулся к двери, выскользнул в коридор и едва успел отойти на несколько шагов, когда из-за угла показалась массивная фигура хозяина. Извеков надвигался, как грозовая туча. Его маленькие глазки уставились на меня с нехорошим прищуром.

— Что ты здесь делаешь?

— Алексей Сергеевич, — я постарался придать голосу беспечность, — да вот, знаете ли, внезапно заинтересовался медициной. Полистал журналы и решил заглянуть, посмотреть…

Брови Извекова поползли вверх.

— Ты? Медициной? — хмыкнул он. — С чего это вдруг⁈ Всегда бледнел при виде крови, а тут вдруг стало интересно?

Я развёл руками.

— Что поделать, Алексей Сергеевич. Вот теперь чего-то начал. Сам не знаю, откуда взялось.

Извеков смерил меня долгим подозревающим взглядом.

— Неужто и впрямь понравилось?

— Да, — кивнул я. — Немного есть такое.

Он фыркнул. Тяжело шагнул ко мне, и я невольно отступил. От Извекова разило алкоголем. Похоже, успел немного расслабиться после трудового дня. Важная информация — мой начальник еще и любит выпить.

— Запомни, Вадим, — Извеков ткнул в меня толстым пальцем-сарделькой и заговорил со снисходительной интонацией. С такой учитель в школе объясняет ребенку прописные истины.

— Ничего хорошего в медицине нет. Ничего! Я бы никогда в неё не пошёл, если б не возможность зарабатывать. Деньги — это да… А медицина сама по себе — просто грязь. Жалкие людишки, которые приходят к тебе со своими болезнями, ноют, жалуются, просят… А после того, как ты их вылечишь — остаются неблагодарны.

— Не сходи с ума, — добавил он уже мягче, даже сочувственно. — Пиши свои бумажки. А потом я тебя куда-нибудь пристрою. Куда обещал… я держу обещания… А сейчас — быстро домой! Хватит тут лазать!

Я кивнул, попятился к приёмной. Извеков отвернулся и направился в приемную.

Там я задержался у шкафа, увидев газеты. «Новое время», «Петербургский листок», ещё какие-то. Я сгрёб несколько штук, сунул под мышку. Почитаю дома. Надо знать, что в мире делается. Газеты ведь никогда не обманывают, верно? Хахаха.

Ключ повернулся в замке с негромким щелчком. Я вышел в коридор и потянул на себя тяжёлую дверь квартиры-лечебницы. В тот же момент справа щёлкнул замок, и из соседней двери — простой, без всякой латунной таблички — вышел тот самый тип с перебитым носом. Кудряш, который бил меня по щекам, приводя в чувство. При первой встрече я мысленно окрестил его бандитом, и сейчас, глядя на его широкую фигуру в пиджаке, не находил причин менять это определение.

— О, Вадим, — он растянул губы в улыбке, от которой хотелось проверить, на месте ли кошелёк. — Как себя чувствуешь?

— Нормально, — ответил я. — Спасибо.

— Вот и замечательно, — Кудряш кивнул, всё с той же приклеенной улыбочкой. — Вот и славно.

Он повернул ключ в замке своей квартирки, дёрнул ручку, проверяя, и первым пошёл к лестнице. Я подождал, пока он спустится на пролёт, и пошёл следом.

Значит, вот как это устроено. Маленькая квартирка рядом с лечебницей — не для жилья, а для Кудряша. Сидит там в рабочее время, караулит. Охрана, посыльный, человек для поручений, о которых вслух не говорят. У каждого уважающего себя доктора, видимо, должен быть такой — с перебитым носом и хитрым выражением лица. Интуиция подсказывала, что с этим человеком мне придется еще столкнуться, и обстоятельства могут быть разными.

Кудряш внизу уже хлопнул дверью. Я спустился за ним.