Петербургский врач 1

Глава 9

— Господа, что происходит? — начал я, но меня уже волокли куда-то, не давая опомниться.

— Молчать! — Рыжеусый городовой в чёрной шинели с медными пуговицами крепко держал меня за локоть. Второй, с испуганно-злыми глазами, семенил рядом.

— Позвольте, это какое-то недоразумение! Я здесь ни при чём!

— Разберёмся, — процедил городовой. — В участке разберёмся.

Зеваки, привлечённые взрывом и выстрелами, теперь с жадным любопытством глазели на новое зрелище. Какая-то баба в платке охнула и перекрестилась. Мальчишка-газетчик с охапкой «Биржевых ведомостей» бежал рядом, норовя заглянуть мне в лицо.

— Террорист! — крикнул кто-то из толпы.

— Бомбист!

— В Сибирь его!

— Повесить!

Я почувствовал, как холодеет внутри. Не от страха — от нелепости происходящего. Минуту назад я просто шёл домой, думая о том, что надо бы поужинать и лечь, а теперь меня волокут по Суворовскому проспекту два городовых, и толпа улюлюкает вслед.

— Господа, я требую объяснений! — Я постарался, чтобы голос звучал максимально твёрдо и убедительно. — Я служу секретарём у доктора Извекова, живу здесь же, на Суворовском. Меня зовут Дмитриев Вадим Александрович. Произошла ошибка.

— Все вы так говорите, — буркнул молодой городовой. — Иди давай, не рыпайся.

Однако. Все говорят, что они работают у Извекова?

Люди высовывались из окон, выходили из дворов. Кто-то засвистел. Извозчик, стоявший у обочины, привстал на козлах, чтобы лучше видеть. Его лошадь испуганно прядала ушами.

— Глядите, глядите, поймали!

— Молодой какой…

— Эти молодые — самые отчаянные…

Полицейский участок оказался совсем рядом — приземистое одноэтажное здание на углу переулка, с облупившейся жёлтой штукатуркой и казённой вывеской над входом. Над крыльцом горел тусклый фонарь, бросая неровный свет на ступени, истёртые тысячами ног.

Меня втолкнули внутрь. После свежего вечернего воздуха духота участка ударила в лицо. Керосиновая лампа на стене коптила, бросая дрожащие тени.

Помещение было небольшое: слева от входа — длинная деревянная лавка вдоль стены, отполированная до тёмного блеска задами бесчисленных задержанных. Справа — массивный стол, за которым сидел дежурный с нашивками унтера, а рядом с ним, за столом поменьше, заваленным бумагами, писарь в очках, со стальным пером за ухом (на котором красовалось небольшое чернильное пятно). Прямо напротив входа виднелась дверь, забранная железной решёткой, за ней угадывалось тёмное пространство камеры для задержанных. Оттуда тянуло сыростью и запахом грязных человеческих тел.

— Доставили, ваше благородие! — отрапортовал старший городовой, подталкивая меня к столу. — На месте взяли. Опознали.

Унтер поднял голову. Лицо у него было широкое, рябое, с маленькими заплывшими глазками. Он оглядел меня с ног до головы, словно прицениваясь к товару на рынке.

— Ишь ты, — протянул он. — А с виду — спокойный. Студент?

— Я не студент. И я не совершал никакого преступления.

— Разберёмся. — Унтер кивнул писарю. — Дубов, записывай.

Писарь обмакнул перо в чернильницу и приготовился писать. Он был сухонький, сутулый, с желтоватым лицом и воспалёнными от постоянного чтения при плохом свете глазами. Толстая учётная книга лежала перед ним раскрытой, исписанная мелким почерком.

— Фамилия?

— Дмитриев.

Перо заскрипело по бумаге.

— Имя?

— Вадим.

— Отчество?

— Александрович.

— Место жительства?

— Суворовский проспект, дом восемнадцать, квартира двенадцать. В кармане есть документы.

Писарь поднял голову и посмотрел на меня поверх очков.

— Род занятий?

— Служу секретарём у доктора Извекова Алексея Сергеевича. Частная практика на Литейном.

— Секретарь, значит. — Унтер хмыкнул. — У доктора. А по виду и не скажешь, что бомбист.

— Я не бомбист. Я просто шёл домой с работы.

— Обыскать, — распорядился унтер.

Молодой городовой, тот самый, что тащил меня сюда, подошёл ко мне вплотную. Он ощупал карманы моего пальто, извлёк портмоне, ключи и прочее, положил на стол перед унтером.

— Больше ничего, ваше благородие. Оружия нет.

Унтер раскрыл мой паспорт, повертел в руках.

— Дмитриев Вадим Александрович, — прочитал он вслух. — Двадцати пяти лет. Православного вероисповедания. — Он отложил документ и заглянул в портмоне. — А ты богато живешь, секретарь. Целых пятьдесят рублей с лишним.

— Только что получил жалование, — проворчал я. — Дойдите до Извекова, проверьте. Да и какая разница, сколько у меня денег⁈ Я требую объяснить, в чём меня обвиняют. И на каком основании изъяты мои вещи.

— Ты мне ещё поговори о правах, — унтер повысил голос. — Знаем мы таких говорунов. Сядь на лавку и молчи, пока не спрашивают.

Меня толкнули на лавку. Я сел, стараясь сохранять спокойствие. Сердце колотилось, но я заставил себя дышать ровно. Конфликтовать сейчас не стоит. Двинуть полицейскому по роже — тогда точно нескоро домой попаду.

Унтер встал из-за стола и подошёл ко мне. Встал напротив, нависая всей своей грузной фигурой.

— Ну что, голубчик, — начал он, — расскажешь нам, как было дело?

— Мне нечего рассказывать. Я шёл домой. Услышал взрыв, потом выстрелы. Мимо меня пробежали какие-то люди. Потом кто-то указал на меня и крикнул «вот он». После этого меня схватили.

— Кто-то указал, — унтер покачал головой. — Просто так, значит, указал. На первого встречного.

— Именно так и было.

— А зачем ты бомбу бросил в Действительного статского советника Ланского? — вдруг рявкнул он прямо мне в лицо. — Его сейчас в больницу повезли! Может, уже и не довезут! А ты тут сидишь, невинность из себя корчишь!

— Я не бросал никакой бомбы, — сказал я как можно спокойнее. — Я не знаю никакого Ланского. Я впервые слышу это имя.

— Сознавайся, пока по-хорошему, — унтер наклонился ещё ближе. От него пахло махоркой. — Всё равно опознают. Люди тебя видели. Думаешь, вывернешься?

— Меня не могли видеть, потому что я этого не делал.

— Такие, как ты, потом плачут, — вмешался молодой городовой, стоявший рядом. — Плачут и просят, чтобы полегче было. А поздно уже.

— Я требую вызвать адвоката и следователя, — сказал я. — Если вы считаете, что я совершил преступление, должно быть проведено надлежащее следствие. А пока я настаиваю на своей невиновности.

Унтер выпрямился и переглянулся с городовыми.

— Ишь ты, грамотный какой. Следователя ему подавай. — Он снова повернулся ко мне. — Следователь приедет, не беспокойся. И поговорит с тобой. Только сначала мы поговорим.

— Я уже сказал всё, что мог сказать. Я невиновен.

— Они все невиновны, — буркнул писарь, не отрываясь от своей книги. — Ни одного виновного за двадцать лет не видал.

Прошло, может быть, полчаса, а может быть, час. Я почти потерял счёт времени. Унтер ещё несколько раз подходил ко мне, задавал одни и те же вопросы, пытался сбить, поймать на противоречиях. Я отвечал одно и то же: шёл домой, услышал взрыв, был схвачен по ошибке. Городовые менялись — одни уходили, другие приходили, бросая на меня любопытные или враждебные взгляды. За решёткой камеры кто-то заворочался и простонал — там, видимо, сидел ещё один задержанный.

Наконец дверь с улицы распахнулась, и в участок быстрым шагом вошёл ещё один полицейский — пристав, судя по форме. Эта фигура повыше городовых и унтеров.

— Отставить! — крикнул он с порога. — Этого отпустить!

Последняя фраза относилась явно ко мне. Унтер вскочил.

— Как отпустить, ваше благородие? Его опознали на месте…

— Поймали бомбиста, — пристав махнул рукой. — На Знаменской взяли. Точно он. Этот, — он кивнул на меня, — ни при чём. Свидетель обознался. Зря человека притащили.

Унтер побагровел.

— Так ведь… люди указали… обстановка нервная была…

— Нервная, — согласился пристав. — Потому и обознались. Отпускай его.

Унтер подошёл к столу, взял мои документы и портмоне, протянул мне. Движения его были резкими, недовольными. Эх, не удалось меня посадить.

— Забирай свои бумаги.

Я встал, взял ключи, документы, проверил — всё на месте. Спрятал во внутренний карман пальто.

— Ты это… — унтер откашлялся, — ты не серчай. Обстановка сложная, сам понимаешь. После взрыва — тут не до разбирательств. Надо было быстро… ну, в общем, иди.

Это было почти извинение. Я кивнул, ничего не сказав, и вышел на улицу.

Вечерний воздух показался необыкновенно свежим после спёртой духоты участка. Фонари горели, отбрасывая жёлтые круги света на мостовую. Прохожих почти не было — поздний час.

Я глубоко вдохнул и пошёл к дому.

Добравшись до своего дома, поднялся на четвёртый этаж. Лестница была все так же тёмной. Я отпер дверь и вошёл.

Комната встретила меня привычной тишиной. Я зажег газ. Тёплый свет разлился по небольшому пространству, высветив уже знакомые предметы: узкую кровать, письменный стол, шкаф с книгами, умывальник в углу.

Я сел на кровать, не снимая пальто. Только сейчас, в тишине и безопасности, по-настоящему осознавалось, что произошло. Неужели и впрямь могло быть такое — кто-то показал на тебя пальцем, и привет, тюрьма, а то и виселица?

…Я устроился на продавленном стуле у окна и долго смотрел на тёмную стену светового колодца напротив. Где-то внизу гремели вёдрами, доносился приглушённый женский голос — то ли ругань, то ли просто разговор, не разобрать. Аграфена с кем-то общается? Обычные звуки доходного дома, обычный вечер.

Только вот жизнь моя теперь совсем не обычная.

Я потёр виски. Надо что-то делать.

Надо переставать играть роль безмолвного секретаря с красивым почерком. Уже пора действовать. Надо заниматься тем, что я действительно умею — медициной. Настоящей медициной. Используя свои знания двадцать первого века и весь свой опыт.

Вопрос только — с чего начать? Что я могу вообще сделать? Я в положении боксера со связанными руками.

Я встал, прошёлся по комнате — пять шагов в одну сторону, пять в другую. Половицы скрипели под ногами.

Коль руки связаны, ударь ногой. Или лбом в нос — страшный бандитский прием. Пару раз когда-то выручал меня.

Пенициллин.

Это слово всплыло в голове само собой, и я замер посреди комнаты. Да. Именно пенициллин. Первый настоящий антибиотик. Вещество, которое изменит всю медицину, спасёт миллионы жизней, но появится только через десятилетия.

Сейчас, в тысяча девятьсот четвёртом году, любая инфицированная рана могла стать смертным приговором. Царапина, порез, укус — всё это грозило сепсисом, гангреной, мучительной смертью. Врачи пытались бороться с инфекциями, конечно. Карболовая кислота, сулема, йодоформ — целый арсенал антисептиков. Но все они работали только снаружи, на поверхности раны. Они убивали бактерии при контакте, но стоило инфекции проникнуть в кровь, в ткани, и медицина становилась почти бессильна. Можно было только ждать, надеяться на организм больного и молиться.

А пенициллин — это совсем другое. Он работает изнутри. Попадает в кровь и разносится по всему телу, находит бактерии где бы они ни прятались и уничтожает их. Убивает инфекцию в глубоких тканях, в органах, повсюду. Причём убивает избирательно — вредит бактериям, но мало затрагивает клетки человеческого организма.

Я снова сел на стул.

Пневмония, от которой сейчас умирает каждый третий заболевший, станет излечимой. Родильная горячка, убивающая тысячи молодых матерей — отступит. Раневые инфекции, сепсис, гнойные воспаления — всё это перестанет быть приговором.

Никакое другое открытие не даст такого эффекта. Можно улучшить хирургическую технику, можно внедрить новые методы диагностики, можно даже попытаться объяснить местным врачам принципы асептики — но всё это капля в море по сравнению с антибиотиками, даже если меня послушают. Пенициллин — это фундамент, на котором построена вся современная медицина. Без него половина остальных достижений просто бессмысленна.

Если я с помощью пенициллина смогу кого-то вылечить — на меня начнут смотреть уже по-другому. Применить пенициллин у Извекова, конечно, будет сложно, но я поговорю с Костровым, и, может, удастся использовать лекарство в его больнице.

Да наверняка придумаю что-нибудь! Может, даже Извеков поможет. Патент и деньги для меня — дело двадцатое. А Извеков, если поймет, что на этом можно заработать, ухватится. Не хочется, конечно, чтобы он разбогател на мне, но если других вариантов не будет…

Я нашел на столе огрызок карандаша и клочок бумаги, начал записывать то, что знаю, и что мне будет нужно.

Пенициллин получают из плесневого грибка Penicillium. Флеминг обнаружил его случайно — заметил, что вокруг плесени, попавшей в чашку Петри с бактериями, образуется чистая зона. Бактерии там не росли, погибали. Плесень выделяла что-то, какое-то вещество, которое их убивало.

Это было в двадцать восьмом году. А потом прошло ещё больше десяти лет, прежде чем Флори и Чейн в Оксфорде сумели выделить чистый пенициллин и наладить его производство. Сам принцип не так уж сложен, если знать, что искать. Проблема в технологии, в очистке, в получении стабильного препарата.

Я откинулся на спинку стула, прикрыл глаза.

Что мне понадобится? Чашки Петри — плоские стеклянные ёмкости с крышками для выращивания культур. Ну или другие чашки. Питательная среда — хлеб, дыня или обычный мясной бульон. Агар-агар в качестве загустителя. Сам грибок добыть проще всего, плесень растёт повсюду, особенно в сырых петербургских домах. На хлебе, на стенах, в погребах. Нужно только найти правильный штамм, тот самый Penicillium, который производит антибиотик. Хотя на это может потребоваться время.

А дальше — культивировать грибок, собирать, очищать, концентрировать… Я помнил, как это делается. Я же не просто хирург, я микробиолог. Два в одном, черт побери.

Микроскоп бы мне очень пригодился. Для того, чтобы отличить один вид плесени от другого, чтобы убедиться, что бактерии действительно погибают, чтобы контролировать чистоту культур. Но хороший микроскоп стоит целое состояние — несколько сотен как минимум. При моём жаловании в тридцать пять рублей это совершенно несбыточная мечта. Значит, придётся пока обходиться без него.

Я набрал воды в жестяной чайник, поставил греться. Пока вода закипала, снова принялся обдумывать план.

Чашки Петри можно заменить обычными блюдцами или неглубокими стеклянными плошками — главное, чтобы их можно было накрыть и создать относительно стерильные условия. Стеклянные банки тоже подойдут. Это всё можно купить за копейки в любой лавке.

Питательная среда — придётся экспериментировать. У разных сред свои плюсы и минусы.

Стерилизация — прокаливание и кипячение. С этим справлюсь.

Самое сложное — выделение чистого пенициллина из культуральной жидкости. В лабораторных условиях использовали сложное оборудование, центрифуги, специальные реактивы. У меня ничего этого нет. Значит, на первых порах придётся работать с неочищенным экстрактом — просто отфильтрованной жидкостью, в которой рос грибок. Это рискованно, концентрация действующего вещества будет непредсказуемой, возможны примеси. Но для начала, для первых опытов — сойдёт. Главное — доказать самому себе, что принцип работает. Уколы плохо очищенным пенициллином делать нельзя, но мазать раны — можно, а это уже кое-что. А потом, если все пойдет хорошо, смогу и очищать его по-настоящему.

Что еще можно сделать гипотетически?

Стрептоцид? Сульфаниламид? Я потёр переносицу, вспоминая. Синтез из анилина через ацетанилид, потом хлорсульфирование, гидролиз… Серная кислота, хлорсульфоновая кислота, аммиак. Одно неловкое движение — и я устрою катастрофу. А ещё нужна перегонка, нужны чистые реактивы, нужна хотя бы элементарная вытяжка. Представляю себе, как буду объяснять Графине, почему из-под моей двери идёт едкий дым. Но скорее всего, объяснять будет уже некому, отравлюсь до смерти.

Сложно, и очень.

Я их безусловно сделаю, но нужно распределять силы и возможности. Плетью обуха не перешибешь, а на топор надо еще накопить денег.

Эх, хорошо бы свою аптеку…. Уж я бы там развернулся. В идеале — сочетать врачебную деятельность с аптекой. Как было бы здорово…

Так, хватит мечтать о далеком. Давай ближе к делу.

То есть главное — пенициллин. Все дороги ведут сюда. Может, параллельно с ним еще что-нибудь небольшое придумаю, но бежать за двумя (и более) зайцами — идея так себе.

Чайник закипел. Я снял его с огня, заварил чай.

Сидя с обжигающей кружкой в руках, я смотрел на своё отражение в тёмном окне и думал о том, какую гору предстоит свернуть. Без оборудования, без денег, без лаборатории. В крохотной квартирке на четвёртом этаже доходного дома.

Но деваться некуда. Ждать нечего.

Там, в будущем, с пенициллином работали целые институты, десятки учёных, огромные финансы. У меня есть только я сам… и знание того, что это возможно. Что плесень действительно содержит вещество, убивающее бактерии. Что это не фантазия, не мечта, а реальность, которую можно воспроизвести.

Большой вопрос, хватит ли этого.

Кстати!

Мало кто знает, но первооткрывателем пенициллина был на деле русский врач Алексей Полотебнов. В 1871 году он, работая параллельно с профессором Вячеславом Манассеиным, сделал поразительное открытие, опередившее свое время на долгие семь десятилетий. Наблюдая за зеленой плесенью Penicillium glaucum, он заметил невероятный биологический антагонизм: там, где колосился грибок, полностью прекращалось размножение бактерий. Будучи клиницистом, Полотебнов пошел гораздо дальше лабораторных пробирок. Он начал применять эмульсию из спор плесени для лечения пациентов с тяжелыми, незаживающими кожными язвами и гнойными ранами. Результаты были ошеломляющими — раны, которые не брало традиционное лечение, быстро очищались от гноя и затягивались. В 1872 году Полотебнов даже опубликовал труд «Патологическое значение зеленой плесени», где прямо рекомендовал использовать ее в хирургической практике.

Однако до настоящей антибиотиковой революции было еще невообразимо далеко, и главная причина крылась в том, чего Полотебнов не сделал. Он остановился на уровне макробиологического наблюдения и не попытался выделить из плесени само действующее химическое вещество — чистый пенициллин. У него просто не было для этого ни биохимической базы, ни понимания того, что работает именно специфический токсин грибка, а не сама плесень как таковая. Полотебнов использовал живую грибковую массу, «бульон» со спорами. Из-за этого концентрация спасительного вещества всегда была случайной, эффект от раза к разу разнился, а срок хранения такой живой эмульсии исчислялся часами.

Но самым роковым фактором, похоронившим это открытие, стал академический снобизм медицинского сообщества конца XIX века. В то время бал правила суровая хирургическая антисептика Листера: раны безжалостно заливали едкой карболкой (фенолом), химически выжигая всё живое. Предложение мазать гниющие раны другой гнилью (а именно так воспринималась плесень) казалось просвещенным петербургским профессорам абсолютной дикостью. Для светил медицины идеи Полотебнова слишком сильно отдавали деревенским знахарством — бабки-повитухи веками прикладывали заплесневелый хлеб или паутину к нарывам. Серьезные врачи в сюртуках не желали иметь ничего общего с «народной магией», поэтому блестящее открытие было сочтено нелепым курьезом, отвергнуто академиками и легко забыто вплоть до эпохи Флеминга.