Петербургский врач 1

Глава 15

Да уж, мысленно проговорил я. День завершается просто великолепно. И что теперь?

Правая рука медленно, нехотя потянулась во внутренний карман пальто.

— Вот так, вот так, — одобрительно протянул высокий, делая шаг навстречу. — Умный попался. Правильно. Надо делиться добром… с добрыми людьми!

Теперь я мог разглядеть его лицо. Зрелище не из приятных. Узкая физиономия с провалившимися щеками, словно выточенная из жёлтой кости. Редкие усы торчали клочьями. Щербатый рот. Глаза сидели глубоко, как у мертвеца. На лбу белел старый шрам, стягивавший кожу, отчего левая бровь была вздёрнутой.

Он осклабился и протянул руку вперед. Ничего опасного для себя он не ждал.

Я держал кошелёк, позволяя ему приблизиться ещё на полшага.

Грабитель потянулся за добычей — и в этот момент я ударил.

Левый хук я научился бить как-то сам по себе. Тренер говорил, что я с ним родился, насколько сильно и резко он у меня выходил. Такое не поставишь. Талант! Зачем тебе эта медицина, повторял тренер, мастер спорта международного класса, победитель и призер всевозможных чемпионатов. Займись делом, то есть боксом по-настоящему, обгонишь меня. Шутил, конечно, но правда в его словах была.

Кулак врезался точно в челюсть. Голова грабителя мотнулась, как у тряпичной куклы. Нож со звоном брякнулся на булыжники мостовой, а его владелец рухнул следом, не издав ни звука. Классический нокаут. По всем законам жанра. Судья может не считать. За десять секунд не встанет. Да и за пятнадцать. Скорее всего, даже нескольких минут не хватит. Удара не ожидал, подбородок задран — все условия для крепкого глубокого сна.

Кошелек из руки я так и не выпустил.

— Ах ты ж… — коренастый на мгновение опешил, но тут же пригнул голову и бросился на меня, выставив плечо, словно собирался сбить с ног.

Ножа у него не было — по крайней мере, в руках. Это хорошо.

— Много чести бить тебя кулаками, — пробормотал я, став в широкую стойку.

Он несся, словно бык, и напоролся на мой правый локоть. Я встретил его прямо в лоб, вложив в удар всю массу, уперевшись ногой в тротуар, как былинный богатырь, черпающий силу от матушки-земли (в моем случае от петербургской мостовой).

Раздался глухой стук. Словно деревянной колотушкой по арбузу.

Грабитель будто застыл на месте. Его глаза остекленели, ноги подогнулись, но он всё ещё стоял — по инерции, на одном упрямстве тупого тела. Классическое состояние «грогги», когда мозг уже отключился, а тело ещё не получило сигнал падать.

Я помог ему быстрее определиться.

Колено с хрустом врезалось в лицо грабителя. Голова запрокинулась, и он рухнул навзничь, раскинув руки. Упал рядом со своим длинным товарищем, почти голова к голове.

Некоторое время я стоял над ними, тяжело дыша. Руки от выброса адреналина немного дрожали. Сердце колотилось.

Я наклонился, подобрал нож. Дрянной, дешёвый, кухонный, с деревянной рукоятью и ржавым лезвием. Но горло перерезать и такого хватит.

Первым порывом было уйти. Просто развернуться и свалить, оставив этих двоих валяться в грязи. Ввязываться в разбирательства с полицией, привлекать к себе внимание не хотелось категорически.

Я сделал шаг в сторону Суворовского, но тут же остановился.

— Ну, это я отбился, — произнёс я вслух. — Хорошо. А кто-то ведь так не сможет! Да ещё и зарежут.

Я посмотрел на лежащих. Высокий не шевелился. Дышал, но явно не собирался приходить в себя в ближайшие минуты. Коренастый слабо постанывал.

— Нет, голубчики, — сказал я. — Придётся вам кое-куда отправиться. В места, не столь отдаленные. Вы уж извините.

Я набрал воздуха в грудь:

— Полиция!

Переулок ответил тишиной. Где-то далеко лаяла собака. В окнах ближайших домов — ни огонька.

— Полиция! — крикнул я еще громче, уже не особенно надеясь на успех.

Снова тишина.

— Караул!

Голос отразился от стен, заметался между домами, затих.

Я ждал. Ничего не происходило. Петербург, столица империи, культурный центр — а позови на помощь в темном переулке, и никто не высунет носа.

Климат, наверное, такой.

Прошла минута, может быть, две.

Коренастый зашевелился. Он перевернулся на бок, потом медленно, с трудом начал подниматься на четвереньки. Кровь текла у него из рассечения на лбу, заливая подбородок.

— Ну, сука… — прохрипел он, поднимая на меня мутные глаза. — Я тебя…

Его рука потянулась к карману.

Я не стал ждать, пока он закончит угрозу. Пинок в солнечное сплетение — не слишком сильный, но достаточный, чтобы он снова повалился на спину. Я залез в его карман и вытащил нож с наборной костяной ручкой

Грабитель корчился на земле, хватая ртом воздух. Удар в грудь выбил из него дух, и теперь он только сипел, безуспешно пытаясь вдохнуть.

— Лежи смирно, — посоветовал я. — Диафрагму отпустит через минуту.

Он не слышал или не понимал. Только хрипел и скрёб ногтями булыжники.

— Караул! — крикнул я снова. — Полиция!

И на этот раз я наконец-то услышал топот сапог.

Из-за угла вылетели двое городовых в шинелях и бляхах, а за ними, отставая, пыхтел какой-то дворник — видимо, решил поглядеть на представление, а может, и помочь. Дворники в Петербурге этого времени, как я понимаю, наполовину полицейские. Не назывались ли их должности как-то так: «старший дворник по особо важным делам»?

— Что тут? — рявкнул первый городовой — усатый, с красным обветренным лицом, оглядывая место битвы. — Кто кричал?

— Я кричал, не они, — ответил я, отступая на шаг от лежащих. — Эти двое напали на меня. Хотели ограбить. У одного был нож. Точнее, у обоих.

Городовой наклонился над высоким, потом перевёл взгляд на коренастого, который уже начал приходить в себя и дышать более-менее нормально.

— Ишь ты, — протянул он. — И как вы их так?

— Да вот так!

Каков вопрос, таков ответ.

Второй городовой (помоложе коллеги), присвистнул:

— Ловко!

Дворник держался в стороне, глядя на все с огромным любопытством.

— Ножи у вас? — спросил усатый.

Я протянул ему оба ножа.

— Вот, у этого, — я указал на высокого, — кухонный был. В руке держал, угрожал. А у второго в кармане лежал.

Городовой взял ножи.

— Вставай, — он пнул коренастого. — Хватит разлёживаться.

Коренастый, кряхтя, сел. Лицо у него было страшное — лоб рассечен, кровь по всей роже.

Усатый городовой вгляделся в него — и вдруг хмыкнул:

— Э, да я же тебя знаю! Федька Клык! Только вышел, а?

Коренастый молчал, глядя исподлобья.

— Что, опять за старое? — городовой покачал головой. — Не угомонишься никак?

Молчание.

— Ну-ну.

Городовые подняли обоих — высокий уже начал приходить в себя, мычал и мотал головой — и связали им руки за спиной верёвками. Наручники, похоже, дефицит.

— Вам, господин хороший, придётся с нами пройти, — сказал усатый мне. — Для порядка. Показания дадите.

Я, соглашаясь, развел руками. Этого следовало ожидать.

До полицейского участка было недалеко. Хорошо хоть пошли не в тот, куда приводили меня, когда оказался рядом от взрыва бомбы. Приземистое каменное здание с облупившейся штукатуркой, над дверью — фонарь и вывеска, буквы на которой почти стёрлись от времени.

Внутри пахло сыростью и табаком. Помещение тесное, с низким потолком, закопчённым от керосиновых ламп. У одной стены — длинная лавка, на которой сидели какие-то задержанные — оборванец с мутным взглядом, пьяный мастеровой, две женщины неопределённого возраста и профессии. У другой стены — конторка, за которой восседал дежурный — грузный человек с пышными бакенбардами и сонными глазами. Рядом с ним, за маленьким столом, скрипел пером писарь — молодой парень в очках, с чернильными пятнами на пальцах.

Со стены на все это с грустью взирал портрет государя. Висели какие-то объявления и расписание дежурств.

Моих грабителей усадили на лавку, в другой конец, подальше от прочих задержанных.

— Вот, — усатый городовой обратился к дежурному. — Нападение на улице. Двое на одного, с ножами. Этот — Федька Клык, недавно срок отбыл.

Дежурный посмотрел на меня, на грабителей, снова на меня.

— Сами отбились?

— Сам.

— Хм, — он оглядел меня с новым интересом. — И как же?

— Кулаками.

— Двоих? С ножами?

— Не ожидали они.

Дежурный хмыкнул и кивнул писарю:

— Пиши.

Писарь обмакнул перо в чернильницу и вопросительно уставился на меня.

Я рассказал всё как было — шёл домой, в переулке налетели двое, потребовали кошелёк и часы, у высокого был нож. Притворился, что подчиняюсь, и ударил. Потом набросился второй — тоже ударил. Хотел уйти, но решил, что нельзя оставлять таких гулять по улицам, позвал на помощь.

Писарь скрипел пером, время от времени переспрашивая. Имя, звание, род занятий, место жительства. Я отвечал.

— Так, — дежурный побарабанил пальцами по конторке. — Вот что, господин Дмитриев. Для верности бы вам жалобу подать. А то, знаете, времена нынче ушлые. Жулики законы знают лучше адвокатов. Напишут, что это вы на них напали, и поди докажи.

Я поморщился. Меньше всего мне хотелось ввязываться в судебные разбирательства.

— Да я бы…

— И потом, — продолжил дежурный, — ежели жалобы не будет, их, может, и отпустят скоро. А отпустят — так они опять за своё. На вас напали, не зарезали — повезло. А на другого нападут — не повезёт. Подумайте.

Я кивнул:

— Хорошо. Давайте бумагу.

Писарь выдал мне лист, перо и чернильницу и заполненный бланк — подсказку. Я присел на край лавки, подальше от всех задержанных, и начал писать, поглядывая на заполненный документ. «Его Высокоблагородию… сим покорнейше прошу…». И так далее.

Написал, подписал, поставил число.

Писарь принял бумагу, пробежал глазами, кивнул.

— Можете идти, господин Дмитриев. Ежели понадобитесь — вызовем.

Я поднялся и вышел.

Коренастый, Федька Клык, провожал меня взглядом. В глазах его не было ничего, кроме тупой злобы. Высокий сидел, свесив голову, — похоже, так до конца в себя и не пришёл.

Ночной воздух после духоты и запахов участка показался удивительно свежим. Я глубоко вдохнул.

До дома было минут десять ходьбы. Я шёл быстро, стараясь держаться освещённых улиц, хотя понимал, что вероятность второго нападения за один вечер стремится к нулю.

Дверь закрылась за мной с глухим стуком, отсекая промозглую сентябрьскую ночь. Я постоял несколько секунд в темноте, привыкая к тишине после уличного шума.

Тихо. Слава богу, тихо.

Никаких заунывных голосов, никакого бренчания по столу, никаких «духи говорят нам». Полина, по всей видимости, сегодня обошлась без спиритических развлечений. Или её клиенты разъехались. Или уже все закончилось. Я зажег газ и подошёл к подоконнику.

Мои чашки стояли в ряд. Ну-ка, что там…

Ржаной хлеб. Просто ржаной хлеб. Чуть подсохший по краям, но без единого признака плесени.

Другие чашки — то же самое.

Ничего.

Я вернул блюдца на место. Это совершенно нормально. Нужно подождать. Споры должны осесть, прорасти, образовать мицелий. Потом — если повезёт — среди десятков видов плесени окажется тот самый Penicillium notatum. Или chrysogenum. Или какой-нибудь из их родственников, способный выделять пенициллин. Если, опять-таки, повезёт.

А потом я снова увидел глаза той девочки.

Огромные, тёмные. Бледное, почти прозрачное лицо. Тонкие руки на одеяле.

Если я вмешаюсь, и об этом станет известно, то все. Все мои планы, все мои надежды, всё превратится в прах. Я не смогу спасать людей.

Но что будет с ней, если я оставлю все, как есть?

Девчонка может умереть. От сердечной недостаточности. После инфекции может развиться воспаление сердечной мышцы, в итоге внезапная смерть, даже во сне.

В документах так и писали:

«От слабости сердца после перенесённой болезни».

Или от повторной инфекции.

Организм не восстановился, и легко может появиться повторная пневмония, туберкулёз и что-нибудь еще. И это уже будет смертельно.

Даже простое истощение, зашедшее слишком далеко, может убить.

Все скажут: «Такая трагедия, такая молодая». И Извеков будет стоять над гробом с печальным лицом, и отец будет жать ему руку: «Спасибо, доктор, вы сделали всё возможное».

Я отошёл от окна и снова сел на кровать.

Регидратационный раствор. Самое простое, самое базовое лечение. Что интересно, он в примитивной форме появился еще в тридцатых годах девятнадцатого века в Европе во время эпидемии холеры, но потом почти не использовался, и ОРС (Oral Rehydration Solutionстал, оральный регидратационный раствор) стал стандартом только во второй половине двадцатого века.

Пошло всё к чёрту.

Я резко поднялся.

Спасу девочку. Попробую. Что будет, то будет. Пропади они пропадом, все эти осторожности и правильные депрессивные философии.

Я вытащил из ящика стола огрызок карандаша и клочок бумаги.

Поехали!

В основе лечения тяжелой астении лежит не поиск сложных фармакологических стимуляторов, а банальное, но экстренное восстановление водно-электролитного баланса и объема крови.

Глюкоза дает центральной нервной системе и миокарду чистую, быструю энергию, необходимую для базового выживания клеток. Одновременно с этим резко восполняется объем циркулирующей крови. Натрий и калий возвращают нервным волокнам способность нормально генерировать и проводить электрические импульсы.

Для всего этого нужен регидрационный раствор. Его формула очень проста.

Чистая кипячёная вода — один литр. Это основа. В ней будет все растворяться. Литра на сутки хватит, а потом я принесу еще. Тащить сразу большую емкость на неделю не стоит. Выглядеть это будет жутковато, а мне еще надо убедить девчонку пить мое «снадобье» и сделать так, чтоб дальше не бросила. Психология здесь очень важна.

Поваренная соль — три грамма. Где-то половина чайной ложки. Восполнит потерю натрия и хлора, поддержит осмотическое давление в тканях.

Сахар — двенадцать-пятнадцать граммов. Одна столовая ложка. Глюкоза необходима для транспорта натрия через кишечную стенку. Без неё соль просто не усвоится.

Пищевая сода — два с половиной грамма. Скорректирует ацидоз, который неизбежно развивается при истощении. Организм закисляется, и это нужно компенсировать. Лучше бы цитрат (соль лимонной кислоты), но его я сейчас не достану.

И хлорид калия — полтора грамма на литр. Калий критически важен для работы сердца и мышц. Его можно купить в любой аптеке — продаётся в малых дозах, я его уже видел. Безо всяких рецептов, просто так. Хотя о его важности для сердца, скорее всего, мало кто сейчас понимает.

Я перечитал записку. Всё верно. Почти классический рецепт ВОЗ, только без готовых пакетиков с порошком.

Вкусного в этой смеси ничего нет. Солоновато-сладкая вода с привкусом соды. Но пить можно. И если девочка будет выпивать все это за день…

А потом можно будет улучшить формулу. Заменить сахар на мёд — в нём есть фруктоза и микроэлементы, которые лучше усваиваются истощённым организмом. Добавить лимонный сок — источник витамина C и дополнительного калия, да и вкус станет приятнее. Вместо простой воды использовать рисовый отвар — крахмал расщепляется медленнее сахара, даёт стабильный приток энергии без резких скачков.

Но для начала — базовый раствор. Самое простое. Самое необходимое. К тому же, так больше похоже на настоящее лекарство. Сразу с медом и рисом — может напугать. Дескать, деревенское лечение. Образованный Петербург этого не любит.

Ага, точно.

И поэтому он с важным видом употребляет бромиды, мыщьяк и все такое. От деревенских рецептов больше пользы хотя потому, что от них меньше вреда.

Хотя, если в каком-то рекомендуются сорвать бледную поганку и мелко покрошить…

Ладно, хватит размышлять о постороннем.

Я спрятал записку в карман сюртука.

Куплю в аптеке хлорид калия. Приготовлю раствор. Принесу его той девочке. Скажу, что Извеков прислал новое лекарство. Или что это от меня лично, в качестве… чего? Благодарности за что-то? Не, это глупости. Пусть будет от Извекова. Главное — чтобы она начала его пить. И ее папаша не решил бы спросить у Алексея Сергеевича, что это за новое средство, такое непохожее на всевозможные бромиды, принес его секретарь. Тогда беда.

Объяснить Анне будет сложно. Очень сложно. Но я попробую. Девочка она умная, понимает, что то, что приносили раньше, не действует. Правда, у нее есть еще и родители. Папа — богатый и при власти. На таких доводы разума могут действовать плохо, когда они исходят от тех, кто ниже в «табели о рангах».

Ну будь, что будет. Может, хоть несколько дней попьет раствор и увидит, насколько стало лучше. Половина дела тогда уже будет сделана.

Я стянул наконец сюртук, повесил его на спинку стула. Расстегнул воротник рубашки. Подошёл к умывальнику, плеснул в лицо холодной воды, а потом улегся спать. Завтра будет непростой день.

Какая же она всё-таки красивая.

Я должен её спасти.