Петербургский врач 1

Глава 7

Потом я услышал грохот опрокинутого стула, топот и испуганные голоса.

— Что происходит⁈

— Кто это? Чего он хочет⁈

— Надо уходить отсюда!..

— Дверь, дверь откройте!..

Хлопнула дверь. Ещё одна. Кто-то пробежал по лестнице — быстро и спотыкаясь, не разбирая ступеней.

Я убрал ложку.

Гул затих не сразу, ещё несколько секунд он угасал эхом в каменном колодце двора.

Потом — тишина.

Настоящая! Спокойная, ничего не предвещающая!

Я довольно улыбнулся и снова лёг. Спиритический сеанс сегодня закончился раньше намеченного.

…Будильник затрещал так, словно в него вселился бес. Я рывком сел на кровати, не сразу сообразив, где нахожусь. Серый утренний свет едва пробивался сквозь мутное окно, в комнате стоял холод. Показалось, что под потолком клубился пар от моего дыхания.

Как говорится, доброе утро.

Если вызыватели духов вчера нашли в себе смелость и продолжили, то мне об неизвестно. Я заснул. Отрубился после напряженного дня. Вчера было много событий.

Нашарив будильник, я заставил его замолчать. Медный корпус показался сделанным из куска льда. Спалось, тем не менее, неплохо. При воспоминании о вчерашнем концерте с кастрюлей я невольно усмехнулся.

Но одеяло не хотелось откидывать. Под ним сохранялось какое-то подобие тепла, а снаружи ждала промозглая петербургская осень. Но делать нечего, надо идти на работу.

Я заставил себя встать и первым делом растопил печурку. Дрова, к счастью, были. Небольшая поленница у стены, но мне этого хватит с запасом. Пока огонь разгорался, я умылся. Вода была ледяной, обжигающей. Я почувствовал себя бодрее, хотя зубы стучали.

Бритва нашлась в жестяной коробке на полке — опасная, с костяной ручкой. В своей прошлой жизни я использовал такую, так что справился без вопросов. Зеркальце на стене было мутным, с чёрными пятнами по краям, но отражение показывало вполне приличного молодого человека. Худощавое лицо, тёмные волосы, внимательные глаза.

В шкафу был второй комплект одежды. Ну хоть как-то, несмотря на то, что секретарь частного врача, судя по всему, получал не так уж много. Надо будет сегодня как-то выяснить, когда жалованье.

Печка согревала комнату, но оставаться не было времени. Я накинул пальто и вышел на лестницу.

Ступени заскрипели под ногами. Спускаясь, я машинально отметил, что дверь в квартиру Аграфены приоткрыта. Из щели тянуло съестным — жареным луком и кашей.

Я остановился. В животе заурчало. Вчера она накормила меня в долг, может, и сегодня согласится? Стыдно, конечно, но выбора особого нет. Рубль в кармане нужен на непредвиденные расходы, а до жалованья ещё неизвестно сколько.

Постучав для приличия в косяк, я толкнул дверь.

— Доброе утро.

Аграфена обернулась. Она стояла у входа в комнату, словно собиралась куда-то выйти. При виде меня её лицо не выразило ни радости, ни неудовольствия.

— А, Вадим Александрович. Проходите, — она кивнула в сторону стола. — Садитесь, покормлю. В долг опять, само собой.

— Благодарю.

Я прошёл в комнату. За столом уже сидели двое. Первый — Николай, с которым я вчера общался. Похоже, нашел где-то деньги, расплатился за еду. Или как и я договорился об отсрочке.

Вторую я видел впервые, хотя сразу понял, кто это. Медиум, у которой вчера собирались гости. Внешность у неё была характерная, словно сошедшая со страниц мистического романа: лет тридцати пяти, бледное отрешённое лицо, глубокие тени под глазами. Тёмное платье без украшений, поверх него — шерстяная шаль. На груди висел большой старинный крест с вытянутыми концами, почерневший от времени. Но, надо отметить, дама очень даже симпатичная.

— Присаживайся, — Николай указал на свободный стул.

Аграфена поставила передо мной тарелку с гречневой кашей и кружку чая. Села рядом.

— Так что, Полина, — она повернулась к медиуму, — что всё-таки вчера было? Крики стояли по всему дому.

Полина покачала головой.

— Сама не понимаю. Десять лет провожу сеансы. Десять лет! Никогда такого не случалось. — Она помолчала, глядя в свою чашку. — Мы едва начали, едва установили связь… и вдруг этот звук. Страшный, словно из-под земли. Гости перепугались, убежали.

Я ел кашу, изо всех сил стараясь не улыбаться.

— Наверное, — продолжала Полина, — пришёл кто-то из далёких сфер. Кого не звали. Такое бывает, когда тонкие материи возмущены. Попал к нам откуда-то.

Я тихонько хмыкнул.

— Поосторожнее бы ты, Полина, — Графиня нахмурилась. — Мало ли что. От этих попавших к нам можно ожидать чего угодно!

— Буду осторожнее, — медиум кивнула. — Надо очистить пространство.

Николай Степанович отхлебнул чаю и сменил тему:

— А вообще, неизвестно, что дальше будет. Война эта японская… Того и гляди, всё подорожает.

— Да уж, — вздохнула Аграфена. — Сахар уже поднялся. И керосин.

— Но ничего! — Николай Степанович расправил плечи, — мы японцев разобьём быстро. Разве ж это армия? Так, мелочь косоглазая. Наши молодцы их за месяц раскатают.

Полина посмотрела на него с сомнением.

— Дай-то Бог. Только духи говорят разное…

— Духи! — фыркнул отставной прапорщик. — Что духи понимают в военном деле?

— А вот если дела пойдут совсем плохо, — он вдруг хитро прищурился и посмотрел на меня, — Вадим у нас поговорит с Извековым, откроем контору, будем снабжать армию медикаментами и продовольствием. А, Вадим? Как тебе план?

Я поднял голову от тарелки.

— Извеков едва ли сможет решать такие вопросы. Он частный врач, не более.

Николай Степанович уставился на меня с искренним удивлением.

— Ты что, не знаешь, кто его родственник?

Я замешкался на секунду. Не знаю? А должен знать… Если уж мои соседи знают, то я — тем более.

— Знаю, разумеется, — небрежно соврал я.

— Ну вот, — Николай Степанович удовлетворённо кивнул. — Он, если захочет, всё сделает. Хотя, — он махнул рукой, — это я так, шучу, конечно. Куда нам в военные поставщики. Это знаешь какие капиталы нужны!

Я доел кашу и допил чай. Поблагодарил Аграфену и поднялся.

— Мне пора. Опаздывать нельзя.

— Ступайте, — кивнула она. — Как получите жалование, не затягивайте насчет долга.

Я вышел из квартиры.

Очень интересно. Что там за родственник у Извекова такой влиятельный? Надо будет осторожно выяснить.

Утро выдалось серым и промозглым — типичный петербургский сентябрь. Я пришёл в приёмную за полчаса до начала работы.

Приемная встретила меня запахом лавандовой воды — похоже, Извеков любил, чтобы в его владениях пахло «благородно». Уборщица с утра, наверное, побрызгала. Я повесил пальто на крючок у двери и сел на свое место.

На столе лежала стопка счетов от аптекаря Фридмана. Я пробежал их глазами — часть из них всё те же компоненты для извековского эликсира: салицилат натрия, глицерин, спирт, какие-то травяные экстракты. Себестоимость — копейки, но в эликсире — рубли, причем много рублей.

Я аккуратно сложил счета в папку и отодвинул. Интересно, как они оплачиваются — Извеков должен дать денег, или мне самому надо ориентироваться? Ладно, разберусь.

Дверь скрипнула, и в приёмную вошёл Костров.

— Доброе утро, Вадим, — он кивнул мне.

— Доброе утро.

— Сегодня у Алексея Сергеевича назначен только один пациент с утра, а потом — операция. Ради неё я и пришёл… а потом отправлюсь в свою больницу.

— Операция? Что-то серьёзное?

— Липома на спине. Ничего сложного, но Алексей Сергеевич требует, чтоб я был при любой хирургии.

Я согласно закачал головой. Липома — жировик. Действительно, ничего сложного. Местная анестезия, разрез, удаление капсулы, швы. Минут двадцать работы для опытного хирурга. Но мне было бы интересно посмотреть, как здесь это делают. Какой антисептик используют, какой шовный материал, как обрабатывают инструменты.

— Понятно, — сказал я вслух. — Значит, день будет спокойный.

Костров слабо улыбнулся:

— Дай бог. Вчера Алексей Сергеевич был не в духе, так что…

Он не договорил. Из глубины кабинета Извекова через приоткрытую дверь донёсся тяжёлый голос:

— Костров! Ты там?

Павел вздрогнул. Плечи его как-то сами собой опустились, а в глазах мелькнул испуг. Он весь словно сжался, стал меньше ростом.

— Иду, Алексей Сергеевич! — откликнулся он и быстро направился к двери кабинета.

Я смотрел ему вслед и чувствовал, как что-то неприятно шевельнулось внутри. Вот оно, рабство перед начальством. Павел — дипломированный врач, человек с образованием и профессией. И он трепещет перед Извековым, как студент-прогульщик перед ректором. Нехорошо это и неправильно. Как я понял, он еще и в больнице работает. И зачем ему тогда этот Извеков? Зачем ходить сюда, так унижаться?

Впрочем, что теперь поделаешь. Я вздохнул и вернулся к бумагам. Моя цель — попасть в медицину. Для этого нужно сидеть тихо, смотреть по сторонам и впитывать информацию. Ссориться ни с кем нельзя. Особенно — с Извековым.

Ровно в десять пришел пациент. Военный.

Полковник, судя по записи. Лет пятидесяти пяти, худощавый, с коротко стриженными седыми волосами и аккуратными усами. Лицо — из тех, что называют «породистыми»: высокий лоб, прямой нос, тонкие губы.

— Вяземский Андрей Николаевич, — представился он коротко. — К доктору Извекову. Назначено.

— Прошу вас, присаживайтесь. Алексей Сергеевич сейчас выйдет.

Полковник кивнул и сел на стул у стены. Молча. Никаких жалоб, никаких объяснений — не то что вчерашний говорливый ротмистр, который за минуту успел рассказал мне всю историю своей болезни.

Но, чтобы поставить предварительный диагноз, мне и не нужны были его слова.

Я наблюдал, как полковник двигается. Как он вошёл — прямо, почти не вращая грудную клетку. Как сел — осторожно, бережно, слегка наклонившись влево. Как держит правую руку — близко к туловищу, локоть прижат к боку.

Антиалгическая поза. Классическая картина.

Когда полковник повернулся посмотреть на часы, он повернулся всем корпусом, а не просто головой. Избегает ротации туловища. Щадит межрёберные мышцы.

Межрёберная невралгия! Почти наверняка. Та же история, что у ротмистра вчера! С ума сойти! Закон парных случаев, что ли. Я, правда, в него никогда не верил… хотя странные совпадения были, и неоднократно.

Прямо эпидемия среди военных. Хотя ничего удивительного — сквозняки на манёврах, резкие движения. Идеальные условия для воспаления.

Из кабинета вышел Извеков — огромный, двухметровый, с выпирающим животом и масляной улыбкой на широком лице. При виде полковника улыбка стала ещё шире.

— Андрей Николаевич! Рад, рад видеть! Точнее, опечален тем, что у вас что-то случилось! Прошу вас, прошу!

Они скрылись за дверью кабинета. Я выждал минуту, потом бесшумно подошёл ближе.

— … боли в правом боку, — доносился голос полковника. — При дыхании, при движении. Иногда отдаёт в спину.

— Понимаю, понимаю. Позвольте осмотреть… Так… Здесь больно? А здесь?

Приглушённый стон.

— Ясно. Межрёберная невралгия, Андрей Николаевич. Ничего опасного, но весьма неприятно, понимаю.

Я ухмыльнулся про себя. Угадал.

Теперь посмотрим, что он пропишет. Вчера ротмистр ушёл с флаконом безумно дорогого извековского «эликсира от невралгии» — смесью, где единственное действующее вещество — натриевый салицилат, разбавленный всякими бессмысленными добавками.

Но сейчас…

— Я пропишу вам натриевый салицилат, — сказал Извеков. — Принимать три раза в день, после еды, запивайте молоком. И покой, Андрей Николаевич. Никаких резких движений.

Я беззвучно отступил от двери.

Натриевый салицилат. Просто он. Без всякой мишуры, без «чудодейственного эликсира».

Ну конечно. Полковник Вяземский — не какой-нибудь ротмистр из гарнизона. Это уважаемый человек со связями. В наглую обманывать его рискованно. Мало ли что!

Я вернулся к своему столу и сел, глядя в окно на серое петербургское небо.

Вот так тут всё устроено. Простых людей можно дурить сколько угодно. А для влиятельных — честная медицина. Избирательная порядочность, так сказать.

Когда полковник ушел, я постучался в кабинет к Извекову. Мой нынешний начальник просматривал какие-то бумаги, время от времени делая пометки карандашом. Массивная фигура доктора, казалось, занимала половину кабинета.

— Алексей Сергеевич, — начал я, стараясь говорить тихо и просительно, — я знаю, что сегодня назначена операция по удалению липомы.

Таким голосом разговаривать очень не хотелось, но куда деваться.

Извеков поднял голову. Маленькие кабаньи глаза на одутловатом лице уставились на меня с выражением, которое я не сразу сумел разобрать.

— И что с того?

— Я хотел бы поприсутствовать, если можно.

Несколько секунд он молчал. Потом отложил карандаш и откинулся на спинку кресла, которое жалобно скрипнуло под его весом.

— Ты мне вчера говорил, что заинтересовался медициной, — медленно произнёс он. — Я, признаться, не придал этому значения. Думал, блажь какая-нибудь. А теперь вижу — похоже, всё серьёзно.

Я промолчал. Что тут скажешь? Да, серьёзно. Серьёзнее некуда, но рассказать о причинах серьезности, увы, не смогу.

Извеков побарабанил толстыми пальцами по столу. Его лицо приняло задумчивое выражение. Оно, к моему удивлению, оказалось возможным на этой физиономии.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Сходи, посмотри. Если так пойдёт дальше — может, больше пользы от тебя будет.

— Спасибо, Алексей Сергеевич, — произнес я.

В этот момент в дверь осторожно постучали, она приоткрылась, и в кабинет заглянула женщина лет тридцати пяти, с аккуратно убранными под белую косынку тёмными волосами. Лицо у неё было приятное, хотя и усталое. Тонкие губы, внимательные карие глаза.

— Алексей Сергеевич, пациент прибыл. Инструменты готовы.

— Хорошо, Лида. Подготовьте всё. И вот что — Дмитриев будет присутствовать.

Медсестра бросила на меня быстрый удивлённый взгляд, но ничего не сказала, только кивнула и вышла.

Через минуту появился пациент. Сергей Павлович Краевский, сорока девяти лет — я видел запись. Невысокий, полный человек с округлым лицом и короткими рыжеватыми усами. Одет был хорошо — добротный сюртук тёмного сукна, золотая цепочка часов на жилете. Коммерсант, скорее всего, или что-то в этом роде.

Справа, около лопатки, под тканью сюртука явственно проступала выпуклость — та самая липома. По размеру — с небольшое куриное яйцо, насколько я мог судить.

— Добрый день, Алексей Сергеевич, — Краевский нервно потёр руки. — Ну что, будем резать?

— Будем, Сергей Павлович, будем, — Извеков изобразил что-то вроде успокаивающей улыбки, которая на его лице смотрелась довольно жутко. — Дело нехитрое. Через полчаса будете как новенький.

Краевский криво усмехнулся, но по глазам было видно, что волнуется.

Потом зашел Костров.

— Пойдёмте, — сказал он мне тихо. — Нужно переодеться.

Мы прошли в небольшую комнату рядом с операционной. Костров достал из шкафа белый халат и протянул мне.

— Что это с тобой случилось, Вадим? — спросил он, пока я надевал халат. — Ты же раньше терпеть не мог медицину. Помнится, когда у Елизаветы Андреевны случился обморок, ты позеленел весь.

Я развёл руками.

— Заинтересовался.

Костров хмыкнул, но расспрашивать дальше не стал и быстро надел халат.

…Краевский уже лежал в операционной на столе животом вниз, обнажённый до пояса. Спина его — широкая, покрытая редкими рыжеватыми волосками — мерно вздымалась от учащённого дыхания. Липома была видна, что называется, издалека и невооруженным глазом: округлое образование, слегка выступающее над поверхностью кожи, примерно в трёх сантиметрах от правой лопатки.

Лидия протирала кожу вокруг липомы карболовым раствором.

Вошёл Извеков в халате с закатанными рукавами. Руки он вымыл, но перчаток, разумеется, не надел. Никто не надел. Перчатки здесь, в 1904 году, ещё не вошли в повсеместную практику. Резиновые перчатки существовали, но использовались далеко не везде и не всеми.

— Ну-с, приступим, — Извеков подошёл к столу. — Павел, обезболивание.

Костров взял стеклянный, с металлическим поршнем, шприц, и набрал раствор из небольшого флакона. Кокаин. Местная анестезия при помощи него — стандартная практика для такого рода операций в эти годы.

— Сейчас будет немного неприятно, Сергей Павлович, — сказал Костров спокойным голосом. — Потом всё онемеет.

Он сделал несколько инъекций вокруг липомы, вводя раствор под кожу. Краевский дёрнулся, но сдержался.

— Потерпите минутку, — добавил Костров. Голос у него хороший для врача. Деловой, уверенный, успокаивающий.

Подождали. Извеков стоял неподвижно, огромный и монументальный в своём белом халате. Будто в операционную зачем-то приволокли памятник. Но за такую неприятную памятниковую рожу скульптору самому надо дать по роже.

— Ну что, не чувствуете? — спросил он наконец, слегка надавив пальцем рядом с липомой.

— Нет… нет, ничего, — голос Краевского был глухим, напряжённым.

— Отлично. Начинаем.

Извеков взял скальпель. Движение было уверенным, привычным — при всех своих, скажем так, «особенностях характера», оперировать он, судя по всему, умел. Разрез прошёл точно над липомой, рассекая кожу и подкожную клетчатку. Показалась желтоватая капсула жировика.

Я стоял в паре шагов от стола, стараясь не мешать и в то же время видеть всё происходящее. Странное чувство — антураж, который видел только на картинках, и одновременно знакомое ощущение операционной. Запахи крови, дезинфекции, сосредоточенные лица врачей, дыхание пациента.

Извеков работал аккуратно — это надо признать. Тупым путём, при помощи зажима и пальцев, он отделил капсулу липомы от окружающих тканей. Кровотечение было минимальным — пара небольших сосудов, которые он прижал тампонами.

— Лида, зажим.

Медсестра подала инструмент. По ней тоже было видно, что работает не первый год.

Липома вышла целиком, вместе с капсулой — гладкое желтоватое образование, действительно размером с куриное яйцо. Извеков бросил её в лоток.

Голым пальцем прямо в рану. Идеально вымыть руки невозможно, как минимум под ногтями всё равно что-то осталось. Остается надеяться только на иммунитет пациента.

— Костров, суши.

Костров промокнул рану сухим тампоном.

Потом Извеков наложил несколько швов, сближая края раны.

— Повязку.

Костров принялся за дело. Повязка получилась массивной, многослойной — марля, вата, бинт. По моим стандартам — избыточной, но здесь, наверное, так было принято.

— Ну вот и всё, Сергей Павлович, — Извеков отступил от стола. — Полежите полчаса, отдохните.

Краевского перевели в одну из комнат для пациентов. Он лёг на живот, всё ещё бледный, но явно повеселевший.

— Благодарю, Алексей Сергеевич, — голос его звучал устало, но с облегчением. — Думал, хуже будет.

— Пустяки, — Извеков махнул рукой. — Завтра придёте на перевязку. И не мочить.

Через полчаса Краевский ушёл — уже вполне бодрый, хотя и двигавшийся осторожно, стараясь не тревожить правую сторону спины. Лида проводила его до двери.

— На сегодня достаточно, — объявил Извеков, даже не взглянув в мою сторону. — Костров, можешь быть свободен. Дмитриев, ты остаёшься.

Павел кивнул. Я промолчал — а что тут скажешь? Извеков направился к своему кабинету.

— Вдруг кто-нибудь явится записаться, — продолжал он. — Или телефонирует. Мало ли что.

Ну, разумеется. Я здесь получаю деньги еще и за то, чтобы сидеть на случай «мало ли чего», пока сам доктор отправлялся по своим делам — в ресторан, в клуб, к любовнице, куда угодно.

Павел быстро собрался и ушёл, негромко попрощавшись. Извеков посмотрел на часы, сходил в свой кабинет и пришел в приемную, с тростью в руках, что-то явно обдумывая.

И вдруг входная дверь распахнулась так, будто ударилась о стену. По всей видимости, Костров, когда уходил, не закрыл ее или защелка не сработала.

В приемную вбежал мужчина. Лет сорока пяти, невысокий, с глубокими залысинами на потном лбу. Одет небогато. Мещанин или чиновник. На лице ненависть и отчаяние.

Он увидел Извекова и ринулся к нему.

— Подлец! — закричал он. — Негодяй! Ты… должен сидеть в тюрьме! В тюрьме!