Я вернулся. Пионер. Книга первая

Глава 1 Новая жизнь

Я лежал на кровати и в свете луны осматривал комнату. Не было уже у меня никакого сомнения, что моё сознание, душа или матрица после взрыва шаровой молнии попала в меня же самого в возрасте тринадцати — пятнадцати лет. В этом я быстро убедился, когда пришёл в себя, в первую очередь отметив, что дикого кашля и температуры у меня нет. Всё тело слушается, только в нём ощущается такая, можно сказать, простудная слабость.

Очнувшись, я, стараясь не скрипеть кроватью, в первую очередь быстро ощупал себя. Обрадовало, что я парень. Крепкий такой, с развитой мускулатурой. Нос горбинкой, насколько помню, мне его в юности ломали раза четыре, мочки ушей, на ощупь, вроде бы, мои. Шрам на скуле с левой стороны, также присутствует. Это мне клюшкой в одиннадцать лет подбородок хорошо так рассекли. На всю жизнь шрам и остался. Так что, вроде бы, это моё детское, точнее, юношеское тело.

Ощупав себя, начал осматривать комнату и окончательно убедился, что оказался в своём теле. Ещё один факт, который это подтверждает, заключался в идентичности мебели, которая находилась в этой комнате. В ней было всё то же самое, что было в моей комнате в нашей двухкомнатной квартире на девятом этаже дома номер девять по улице Рокоссовского города Горького, когда я учился в школе.

Я лежу на кровати с панцирной сеткой и полированными спинками. Над кроватью висит ковёр, который, судя по всему, уже в той моей прошлой — будущей жизни лежит перед камином в нашем с женой загородном двухэтажном доме. А здесь его четыре или шесть лет назад подарили родители мамы на новоселье. Я не могу в темноте увидеть рисунок ковра, но его ворс и запах говорит моей памяти — это он.

Напротив кровати стоит письменный стол, над ним две книжные полки, стул с накинутой на него одеждой перед столом. Всё, как в детстве. С левой стороны стола темнеет какой-то предмет, который сейчас не рассмотреть, но я на сто процентов уверен, что предмет окажется кассетным магнитофоном «Романтик-306». Его мне родители подарили на двенадцатилетние. Отец какими-то путями приобрёл его, как некондицию с завода Петровского, где когда-то работал токарем. На самом деле этот магнитофон, выпущенный в 1980 году к Олимпиаде-80, был вылизан и перепроверен несколько раз на линии сборки. Для своих же делали. У него лишь дефект крепления на ручке был, который после покупки магнитофона тут же исправили.

Кассетник, конечно, это не так круто, как катушечная «Нота-203-стерео» с колонками, которая у Сашки Егорова с седьмого этажа, или «Комета-212-стерео», как у жениха или уже мужа младшей сестры отца Надежды — Виктора Ареева. Но, всё равно, иметь магнитофон, с которым можно было гулять по улице — это очень круто. Помню, мне тогда завидовали многие.

В ногах кровати стоит трёхстворчатый шкаф. На него мы с Лёнькой Рузниковым в 1987 году по пьяному делу в шутку сестру отца и посадили. У Надежды пятого августа день рождение, а у нас с Лёнькой, закончивших первый курс высших военных учебных заведений, был «день пьяного курсанта». Пятого августа обычно издавался приказ о переводе курсантов в училищах на следующий курс.

Вот и совпало. Лёнька пришёл ко мне. Мои родители к употреблению мною алкоголя относились терпимо, а вот у Леонида были очень строги в этом плане. Поэтому мой одноклассник, с которым мы просидели лет семь или восемь за одной партой на «камчатке», пришёл ко мне, чтобы отметить наш курсантский праздник.

Был будний день. Мы купили бутылку какого-то вина. Сейчас и не вспомню какого. Оба практически не пили. Лёнька был КМС по водному полу. Играл за команду Военно-медицинской академии имени Кирова в Ленинграде, а я выступал за команду Военного инженерно-космического Краснознаменного института имени Можайского по лыжным гонкам, так же будучи кандидатом в мастера спорта.

До ужина мы с обеда усидели эту бутылку под какую-то закуску, а потом пришли мои родители с Ареевыми. Началось празднование дня рождения Надежды. Мы с Лёнькой уже были под градусом, а тут отец с Виктором заставили нас выпить по паре рюмок самогона. И мы — два спортсмена поплыли.

За столом начали вспоминать свадьбу Виктора и Надежды. Тогда сестру отца «продавали» из нашей квартиры. Мне от жениха за продажу места рядом с невестой за столом перепал целый четвертной. Я был доволен, как миллион голодных китайцев, которым в рис на ужин добавили мяса с подливой.

Под впечатлениями от рассказа и от алкоголя в крови, мы с Леонидом выкрали именинницу из-за стола, посадили на шкаф, а с Виктора и бати затребовали ещё по одной рюмке самогона в качестве выкупа. В общем, подурачились тогда.

Я улыбнулся, вспомнив, как визжала Надежда, сидя на шкафу. Потом перевел взгляд в левый сейчас от меня угол комнаты. Не видно в темноте, но там, уже нет никаких сомнений, должна была стоять, сделанная отцом из фанеры коробка, где хранился пылесос «Циклон-М» с всевозможными насадками и щётками: для ковров, одежды, батарей, трубки и другие приспособления.

Помимо своего основного назначения, этот пылесос, как и другие, выпускаемые в СССР, мог выполнять множество других полезных функций. Например: увлажнение воздуха, побелка потолков и стен, полировка поверхностей, чистка шерсти животных, сушка волос, опрыскивание растений, а у некоторых была насадка даже для стирки белья.

Хорошая техника и не убиваемая. Этот пылесос, как раритет хранится у меня на даче, причём в рабочем состоянии. Я вновь усмехнулся про себя. Точнее, будет храниться на даче. Наверное. Если в этом пространственно-временном континууме всё пойдёт также, как в моей прошлой жизни. Но это вряд ли. Есть некоторые моменты прошлой жизни, которые я хотел бы изменить.

Но вернёмся к пылесосу. Это был мой подарок маме на день рождения в год Олимпиады-80. В летние каникулы я тогда ещё одиннадцатилетним пацаном около трёх недель проработал на ЭВМ, но это была не электронно-вычислительная машина, а элеватор витаминной муки. Точнее, агрегат по производству витаминной муки — АВМ. Но для прикола, я называл его про себя ЭВМ.

Что из себя представлял этот агрегат? Это своеобразная поточная линия, на одном конце которой по транспортёру в приёмный бункер загружается измельчённая, зелёная масса. В бункере травяная масса сушилась, потом шёл процесс её прессования, и как результат, на выходе в мешки из плотной бумаги сыплются готовые, приятно пахнущие гранулы, толщиной примерно с мизинец, тёмно-зелёного цвета, совершенно сухие и горячие.

Весь процесс происходил автоматически, машину обслуживали машинист, грануляторщик, а так же трактора на подвозе зелёнки и один в поле, который эту зелёнку косил, измельчал. В нашем колхозе «Победа» работала АВМ — 1.5. Это означало, что объем выпускаемого корма составлял полторы тонны в час, а за смену пропускали через агрегат более двадцати специальных тележек с зелёнкой, мы их называли «арбами» из-за вместительного объёма.

Машинист кроме обслуживания агрегата должен был эту травяную массу закидывать на транспортёр, а грануляторщик закреплять бумажные мешки, вешая их на специальные штыри, и когда они наполнялись горячими гранулами, снимать их, взвешивать на напольных весах и складировать под навесом. Работа была монотонной и тяжёлой. Попробуйте за смену перекидать на транспортёр десять-пятнадцать тонн травяной массы, а потом перетаскать всё это уже в мешках. И хотя эта работа оплачивалась очень хорошо по двести-триста рублей за три-четыре недели работы, особо желающих на неё не было. Была возможность получить больше денег на более лёгкой работе.

В нашем колхозе, откуда была родом моя мама, выходили из этой ситуации просто, нанимая школьников. Машинистом, который обслуживал агрегат был, как правило, кто-то из пенсионеров, знакомый с работой этой «ЭВМ», плюс четыре школьника, двое из которых кидали травяную массу на транспортёр, а двое занимались мешками с готовой продукцией, периодический пары менялись между собой.

Вот я и попал в эту команду школьников, из которых Сашке Богомазову было уже пятнадцать, а Лёньке Зимину с Шуриком Морозовым по тринадцать. И я — самый молодой из них и слабосильный. Всё-таки сельские ребята всегда были покрепче городских. Да и в это время разница возраста в два года, а, тем более, в четыре очень много значила.

Три недели каторжной работы без выходных. Подъём в пять утра. В шесть уже надо быть на рабочем месте. К этому времени придёт первый «Кировец» с двумя «арбами», а дед Миша уже раскочегарит бункер. И понеслось. Вилы в руки и, как робот, монотонно кидаешь эту траву на транспортёр. Или вешаешь мешки под гранулы на кольца со штырями на раструбе выхода гранул и ждёшь, пока они наполнятся. Правда, снимать их у меня сил не хватало. Мешки весили килограмм двадцать пять — тридцать. Но отволочь их под навес после взвешивания, у меня моей физической мощи хватало.

В двенадцать был обед. Картошка в мундире, яйца в крутую, помидоры, огурцы, молоко, хлеб, всё, что мне, как тормозок собирала бабушка. Очень редко была колбаса, кусок варёного мяса или рыбы, если дедушке или бабушке удавалось в городе Лукоянов купить эти продукты. В сельмаге такого товара, вообще, никогда не бывало. После обеда минут сорок отдыха. Я залазил на тёплые мешки с гранулами и отрубался. А потом до восемнадцати ноль-ноль опять вилы, трава или мешки.

Иногда мы хитрили. Кинешь на транспортёр в куче травы кусок газеты, он в бункере загорится, а за ним и травяная масса. Деда Миша с матюгами останавливал вращающийся бункер, тушил тлеющую траву, выгребал сгоревшую массу. На это, как правило, уходило с полчаса, которые мы отдыхали. Дед, конечно, понимал, кто виноват в возгорании, но нас особо не ругал, потому что видел, что мы так поступали, когда упахивались в усмерть.

В общем, мне тогда за три недели перепало аж семьдесят два рубля. Чуть меньше, чем остальным, но и работал я реально меньше из-за своей слабосильности, поэтому никакой обиды не было. Я уж не знаю, в какой ведомости я расписывался, наверняка какой-то левой, но свои рублики получал в кассе колхоза и был невероятно горд этим.

Это была не первая моя зарплата. До этого, год назад, я пару недель проработал на току, в основном подравнивания зерновые бурты. Берёшь деревянную лопату, подходишь к куче зерна и бросаешь его, где оно слишком расползлось по земле, снизу вверх, в бурт. Тогда я заработал целых двенадцать рублей с копейками. Все деньги были торжественно переданы родителям.

В тот раз, заработав семьдесят два рубля, два рубля я потратил на обмывание зарплаты с нашей бригадой, включая деда Мишу. Все скинулись по два рубля и на червонец купили три бутылки портвейна то ли «Три топора», то ли «Агдама», сейчас и не вспомню, какие-то консервы, кажется, «Шпротный паштет», «Завтрак туриста» то ли сардина, то ли сайра в масле, сырки «Дружба», что-то ещё. Стол по тем временам получился богатым.

Портвейн, который я пробовал первый раз в жизни, по вкусу мне понравился, и тёзка — дед Миха смотрел на меня, усмехаясь в седые усы, как я лихо поддерживаю все тосты. А потом провал в памяти. Помню только, как исполнял оперу рыголето в стиле харч метал, и сон на мешках с травяными гранулами, которые ещё не успели отвезти на склад. Пили на рабочем месте, где работал уже один дед, занимаясь обслуживанием ЭВМ, точнее, консервацией АВМ до следующего сезона.

Я усмехнулся про себя. Было же время. То, что я не ночевал дома у бабушки с дедушкой, было тогда в порядке вещей. Мы помню, часто зависали на всю ночь в нашем, самими же построенном сарае на новой линии у пруда, и никто из родителей не волновался, что чада не пришли домой. Лето же, пусть дети отдыхают, что с ними может случиться. Это же деревня, где все через одного родня. Тут даже двери в дом не запирали, когда уходили на работу. А на столе почти в каждом доме стояла крынка с молоком, розетка с вареньем и тарелка с каким-нибудь печевом, укрытая рушником. Даже если хозяев нет дома, заходи и угощайся.

Из оставшихся семидесяти рублей я сорок три рубля потратил на покупку пылесоса «Циклон-М». Помню офигевшие глаза продавщицы и кассирши, когда я малолетка в Канавинском универмаге города Горького оплачивал и получал пылесос. Там же за пять рублей с копейками купил ещё духи «Красная Москва», а остальные деньги просто отдал родителям. Мама и отец были в шоке, когда я двадцать девятого августа вручил мамуле на день рождения такие подарки. Дедушку и бабушку я попросил не говорить родителям, сколько денег я заработал, объяснив, что хочу им сделать сюрприз.

Я ещё раз посмотрел в угол комнаты, где что-то темнело, после чего с наслаждением потянулся. Какой же это кайф, что ничего не болит. Единственно, что тревожило, а где же моя память сегодняшнего. Я не ощущал себя мысленно в этом возрасте, только мои взрослые воспоминания пятидесятисемилетнего мужика о прошлом.

Это, что же получается, я в этом времени умер? Я помню, что как-то примерно в этом возрасте сильно заболел. Мама рассказывала, что я Конан Дойля в забытьи из-за высокой температуры наизусть цитировал. Но тогда, мама мне это рассказывала в больнице, куда меня ночью привезли на «скорой».

А в этот раз, судя по отрывкам воспоминаний, когда я первый раз пришёл в себя, отец не смог дозвониться до скорой помощи из-за сломанных аппаратов в телефонных будках. И получается, мне не смогли оказать медицинскую помощь, и я умер? А моя душа из будущего, где, судя по всему, я тоже умер, вернулась назад в прошлое⁈ От этих мыслей мне вновь поплохело, и я почувствовал, что снова проваливаюсь в темноту.

Очнулся от того, что почувствовал на лбу, чью-то прохладную ладонь. Открыл глаза, которые резанул свет лампочки, и утонул в обеспокоенных глазах моей мамы.

«Мама, мамуля, какая же ты молодая и красивая», — подумал я и почувствовал, как в глазах начали собираться слёзы.

— Как ты, сынок? — спросила она.

— Мне лучше, — проглотив ком в горле, с трудом просипел я.

— Как же ты нас напугал, Мишенька. У тебя температура была сорок с лишним. Ты был без сознания и наизусть чуть ли не целую главу про Шерлока Хомса рассказал…

— Как он? — прервал мамулю, вошедший в комнату отец.

Вид у него, как всегда, был строгий и даже суровый. Он и был таким — строгим и суровым. От него я редко, когда слышал слова одобрения в свою сторону, как правило, насмешки и критику, причём всегда обидную. Если вспомнить, то в той прошлой жизни я от отца похвалу слышал раза три. Первый раз, когда окончил школу с золотой медалью, во второй, когда Можайку закончил с красным дипломом, в третий раз, когда была издана моя первая книга.

— Гера, представляешь, у него температуры совсем нет, — обернувшись, ответила мама, а потом уже мне:

— Рот открой, язык вперёд, скажи «А».

— А-а-а-а, — просипел я. — Мамуль пить принеси.

— Сейчас, сейчас, — и мама, как маленький вихрь вылетела из комнаты.

Отец продолжал смотреть внимательно на меня с каким-то непонятным выражением лица, в котором был и страх, и растерянность, и ещё что-то. Я просто закрыл глаза. Вспоминать, как я его тащил на себе почти десять лет, когда ему после смерти матери поставили диагноз — диабетическая стопа и сказали, что стопу надо ампутировать не хотелось.

Я тогда как-то умудрился прорваться к заведующему отделения сердечно-сосудистой хирургии в железнодорожной больнице Нижнего Новгорода и договориться, чтобы отцу сделали операцию по замене сосудов в ноге. Тогда эту операцию делали только в этой больнице во всём Поволжье. Очередь была огромной, и многие операции так и не смогли дождаться из-за ураганного развития у них гангрены, от которой только одно средство — ампутация. Потом были мытарства с глазами. На фоне диабета, у отца стала отслаиваться сетчатка, потом… Бли-и-ин!!! Если вспомнить, сколько денег я потратил на кучу операций, то… Но на десять лет жизнь отцу я продлил…

В этот момент в комнату ворвался маленький торнадо в виде мамы.

— На сынуля, выпей шипучки.

В мои руки опустился большой бокал с какой-то пузырящейся жидкостью. Я с наслаждением припал к нему. В рот полился прекрасный напиток похожий на лимонад. А в голове всплыло воспоминание, что это смесь лимонной кислоты с содой и сахаром, разбавленная водой. Пропорций не помню, но в доме она всегда хранилась в металлической банке из-под кофе. В любой момент можно было навести себе «лимонада» или шипучки.

— А теперь выпей вот этот порошок и эти две таблетки, — не дав мне допить до конца напиток, мама вложила мне в руку развернутый пакетик с каким-то порошком белого цвета.

Высыпал его себе в рот, следом отправил таблетки и, допив домашний лимонад, я отдал бокал мамуле, прошептав:

— Спасибо.

— Ещё шипучки принести, кушать будешь⁈ — заботливо спросила мама.

— Нет, не надо. Всё хорошо, — я откинулся на подушку, — спать только хочется.

— Спи, хороший мой. Сон это лучшее лекарство. Мы сейчас с папой на работу. Проснёшься, обязательно поешь. В холодильнике суп и макароны по-флотски. Колбаска, сыр есть, масло для бутербродов. Не маленький, разберёшься, — произнесла мама, чмокнула в лоб, ещё раз проверив наличие температуры, и вышла из комнаты, закрыв дверь и выключив свет.

Я улыбнулся про себя. Точно не маленький, пятьдесят семь лет разменял в прошлой жизни. И не только разогреть суп и макароны смогу, но даже приготовить могу много чего так, что за ушами трещать будет, когда до моих приготовленных блюд дорвёшься. Жена и многие знакомые неоднократно предлагали мне поучаствовать в программе «Битва шефов», нахваливая мою кулинарию.

Готовил я много чего. Борщ, щи, финская и царская уха, хошлама, бозбаш, шурпа, бешбармак, плов узбекский, бухарский, ферганский, хорезмский, самаркандский и несколько видов таджикского с нутом и фруктами, шашлык различных видов, мясо по-кремлёвски, грили, холодцы, домашнюю колбасу, рыбу солёную, жареную и многое ещё чего. Единственное, что мне не давалось, так это тесто, как и маме. Та тоже, кроме пельменей и оладий ничего не могла готовить с тестом. Хотя бабушки с обеих сторон в русской печи творили чудеса, а вторая моя супруга изумительно готовила пермячи, ичпичмаки, татарские сладкие пироги, блинчики с мясом и другой начинкой. А рыбные пироги — это была отдельная песня, особенно с палтусом. И не в русской печи, а в обычной духовке.

Я прислушался. Мама гремела посудой на кухне, а из ванной раздался звук льющейся воды. Сейчас мама приготовит завтрак, родители, умывшись и одевшись, поедят и уйдут на работу. Мама в это время должна работать в библиотеки имени Бориса Панина на улице Нартова, а отец через дорогу — мастером на заводе «РИАП». А может быть мама уже заведующая библиотекой имени Светлова, а отец — начальник цеха на заводе «Старт».

В животе предательски забурчало. Что-то кушать захотелось, но вставать страшно, как поведёт себя тело не известно. Помахал перед собой руками крест-накрест, покачал пресс, подняв ноги пару раз. Слабость общая ощущается и голова закружилась. Видимо, адаптация моего разума или души, в теле ещё до конца не закончилась. Потянувшись, перевернулся на бок. Что же! Сказал, что спать хочу, значит, будем спать. А вставать будем, когда родители уйдут. Не хватало ещё при них грохнуться на пол. Не будем волновать мамулю и папулю.

Не заметил, как вновь заснул и проснулся, когда в комнате уже было светло. Несколько секунд, повернувшись на спину, просто рассматривал потолок, пытаясь в очередной раз осознать, что попал в прошлое, в своё же тело и теперь у меня вновь есть родители и долгая жизнь. А самое главное есть здоровье. Как же классно проснуться и чувствовать только здоровое тело. Никаких тебе болей в суставах, в спине, шее. И сердечко не частит, и не делает перерывы в работе. И слабость, которая была, тоже прошла, и голова вроде бы не кружится.

С наслаждением потянулся и аккуратно сел на кровати. Потом передвинулся ближе к спинке кровати в ногах. Хоть и чувствую себя нормально, но лучше подстраховаться. Опираясь на спинку рукой, медленно встал на ноги. Головокружения нет. Сделал первый шаг к письменному столу, второй и опёрся на столешницу. Опять всё прошло нормально. Присел, держась за столешницу, поднялся. Ещё раз присел и поднялся. Всё в норме. Отжиматься пока не будем, а пойдём-ка мы в то заведение, куда и короли самостоятельно ходят. Благо мочевой пузырь настойчиво просит это сделать. Только для начала в окно гляну.

Подошёл к окну, а за ним зима и знакомая картина из окружающих домов, волейбольной площадки, занесённой снегом и сугробом, где располагается стол с лавками, за которым мужики, как правило, рубятся в домино. На складе овощного магазина разгружают машину с капустой. Мне с девятого этажа хорошо видно. По улице Рокоссовского одиноко ползёт троллейбус. Другого транспорта нет. Только на конечной остановке стоит несколько «Икарусов» и пара ПАЗиков — маршруток. «Китайская стена» через дорогу — двенадцати подъездная девятиэтажка уже построена.

Глубоко вздохнув, развернулся и двинулся в туалет, но по дороге не выдержал и, подойдя к шкафу, открыл дверцу, на которой висело с внутренней стороны зеркало, которое туда приделал отец. Ожидаемо увидел своё молодое лицо с длинной причёской, от которой полностью избавился и отвык после поступления в Можайку. Вот только глаза смотрели на отражении настороженно и были отнюдь не детские.

— Ну, здравствуйте, Михаил Георгиевич. Приятно видеть вас в полном здравии и таким помолодевшим, — вслух произнёс я, продолжая рассматривать себя, на что отражение в зеркале ответило всё таким же настороженным и взрослым взглядом.

Я попытался улыбнуться, но вышло это как-то натянуто. Ладно, успеем физиономией поиграть, сейчас более важное для организма действие надо сделать. Посмотрел наверх шкафа, где лежали две кипы газет. Насколько помню, отец всегда выписывал «Литературную газету» и «Правду». «Литературка» нам сейчас ни к чему, а «Правда» пригодится.

Взяв верхнюю газету, тут же посмотрел на дату. Воскресенье, 7 февраля 1982 года.

«Что ж, с годом определились. Если сейчас февраль, то вам, батенька, тринадцать лет и два с половиной месяца, и вы учитесь в шестом классе средней школы номер двадцать три города Горького. Охренеть и не встать. Тринадцать лет! Впереди вся жизнь! Минимум сорок пять лет! Охренеть! Охренеть! Охренеть! И ещё раз — охренеть!!!» — от этих мыслей в голове по телу прокатилась волна мурашек и волосы встали дыбом.

Только сейчас я действительно осознал, что перенёсся назад в себя тринадцатилетнего, и что у меня впереди новая, долгая жизнь. В этот момент мочевой пузырь мощно достучался до мозга, и я поспешил в туалет.

Усевшись на унитаз, умилился нарезанными примерно формата А-6 листками газеты и какой-то бумаги, которые лежали в сшитом мамой матерчатом кармане, прикреплённом к стене.

«Да, это тебе не ароматизированная, трехслойная туалетная бумага, к которой привыкла моя зад… пятая точка. Что же, будем соответствовать сегодняшним реалиям», — с этими мыслями, сожалея о дефиците туалетной бумаги в СССР, я развернул газету.

Минут десять у меня ушло на то, чтобы пробежать глазами издание и совершить физиологические действия. Давно с таким интересом не читал газету, тем более, «Правду». На передовице статья про заводскую, семейную династию на каком-то заводе, рядом про успехи предприятия «Светотехника», тут же про то, как идут по БАМу поезда и про колхозную, молочную ферму. На следующей странице о проблемах в переговорах США и СССР об ограничении ядерных вооружений в Европе. Как удар обухом по голове статья о митинге коммунистов в пригороде Парижа, на котором присутствовал секретарь ЦК КПСС Константин Черненко. Я сначала даже не понял, пробежав строки статьи наискосок. Потом вчитался и охренел.

Митинг в поддержку ограничения и сокращения ядерного оружия в Европе организовали французские коммунисты во главе с генеральным секретарём ФКП Жоржем Марше. На этот митинг кроме большой, советской делегации во главе с целым секретарём ЦК КПСС, прибыли коммунисты из Греции, Мексики и даже Анголы. И нигде не упомянуто, что этому митингу власти Франции как-то пытались бы помешать. Сильная всё-таки была идея построения коммунизма и социализма, раз столько народа в неё верили, даже в либерастической Франции. Как же мы умудрились всё просрать!

Дальше почитал про репертуар рижского театра имени Я. Райниса и воскресный фельетон о том, как пара ответственных работников из Еревана хотели без очереди купить машины УАЗ. Отдали мошенникам за два УАЗика 26 тысяч 320 рублей, плюс две тысячи за услуги. И остались на бобах. Заодно узнал, сколько сейчас стоит УАЗик — тринадцать с лишним тысяч. Охренительные деньги. У мамы зарплата в Панинской библиотеке меньше ста рублей была, насколько я помню. Если не есть и не пить, а только на машину откладывать, то больше одиннадцати лет трудиться надо.

Последнюю машину Chery Tiggo 7 Pro Max весной 2025 года я в автосалоне по акции за два с половиной миллиона взял за наличку, а зарплата у меня была семьдесят тысяч, если не считать авторские гонорары. Это получается… Я запустил в голове калькулятор, и получилось, что мне на одной официальной зарплате надо было, не есть и не пить, откладывая на покупку машины её всю, три года. В три раза меньше по времени, да и комфортный Chery с УАЗом не сравнишь.

Закончил заседание в «кабинете» чтением прогноза погоды с 7 по 13 февраля. В Поволжье ожидаются морозы 16 — 19 градусов. Нормально для февраля. Плюс поинтересовался, что можно было бы посмотреть по двум программам в воскресенье. По первой программе в 9.30 — «Будильник», в 10.00 — «Служу Советскому Союзу». Помню, всегда смотрел эти передачи. Потом «Утренняя почта». Странно, почему-то «В гостях у сказки» не было в программе. Может быть, не каждое воскресенье эта передача была? Не помню. Вечером показывали «Международную панораму» и «Клуб кинопутешественников», а потом была трансляции с чемпионатов Мира и Европы по фигурному катанию, горнолыжному и конькобежному спорту.

По второй программе также спортивные репортажи с чемпионатов, а также передача «Очевидное — невероятное», которую я очень полюбил в старших классах. Сильно нравилось мне, как Капица простыми словами объяснял сложные вопросы о науке и технике, изобретениях, буквально на пальцах показывал и разбирал философские, культурные и психологические проблемы научно-технического прогресса, делал прогнозы на будущее. Там же кинопанорама с репортажем «Прогулка по Берлину» и в 21.30 художественный фильм.

Неплохая… Да какого черта! Отличная программа для телезрителя, не то, что в будущем, когда можно было перещёлкать сто каналов и не найти нормальной телепередачи или фильма. Все новости только о катастрофах, убийствах, грязь, кровь, политические вопросы, освещаемые только с точки зрения и в угоду властей. Я этот зомби ящик лет десять последние не смотрел, а фильмы в основном те, которые снимали ещё в СССР, качал из Инета.

Выйдя из туалета, заглянул на кухню. Всё как в детстве. Раковина в тумбе стола, сушилка с тарелками над ней, кухонная тумба-стол, газовая колонка и плита, столовый стол у окна с тремя табуретами. Под окном хрущевский холодильник. В углу молочная фляга на сорок литров. Если в углу стоит, значит пустая. Когда отец брагу ставил, он её в ванную переносил, чтобы запаха в квартире не было, когда брага бродить начинала.

Что тут поделаешь, водка — продукт дорогой, а у родителей родственников и друзей, употребляющих этот продукт, много. Вот отец и гнал для личных нужд самогон, настаивал его на сухофруктах и каких-то травах. Получалось у отца что-то очень похожее на ирландское виски с привкусом чернослива. Всё кто употреблял, сильно хвалили.

Гнал отец и когда водка стоила 3 рубля 62 копейки, и тем более после подорожания, кажется, в 1981 году до 5 рублей 30 копеек. Столько, по-моему, просили за «Московскую особую» и «Русскую», а «Пшеничная» и «Столичная» стоили уже 6 рублей 20 копеек. Гнал и когда «Андроповка» по 4 рубля 70 копеек появилась, и при талонной системе, и в девяностых, и двухтысячных, когда любого пойла в магазинах стало, просто завались.

Постоянство — признак мастерства. Почти, как в анекдоте. Работягу спрашивают: «А если бутылка водки будет стоить 5000 рублей, будете пить?». Тот в ответ: «Конечно, буду. Два подшипника как стоили бутылку водки, так и будут стоить».

Так, что у нас ещё на кухне. Шкафчик настенный с посудой над столом и холодильник «Свияга» с хлебницей на нём. Положил с ней рядом свёрнутую газету и посмотрел на отрывной календарь. 10 февраля 1982 года. Среда.

«Вот и окончательно с датой определились», — подумал я, открывая холодильник.

Осмотр показал, что как и говорила мамуля, у меня есть куриный суп с вермишелью, макароны по-флотски, грамм триста колбасы без жира, то ли «Докторская», то ли «Молочная», немного сыра и масло в стеклянной масленице. Там же на полке сливки в трехсторонней бумажной пирамидке, а сбоку на дверной полке бутылка молока и кефира. Это я определил по крышкам из фольги. В памяти ещё сохранилось, что серебристая крышка — это молоко, зелёная — кефир, фиолетовая — ряженка. А вот дальше уже не помню. Но теперь быстро вспомним. Первый же поход в гастроном рядом с школой напомнит, что сейчас продаётся, и по какой цене.

А теперь в ванную. А то во время кризиса болезни, видимо, сильно потел. Кожа липкая и солёная. Зашёл в ванну и опять воспоминания. Стеклянная полочка с зеркалом, стаканчик с цветными зубными щётками. Синяя оказалась сухой, значит моя. Паста «Поморин». Чистим зубы.

Они у меня были всегда в отличном состоянии лет до тридцати пяти. Потом первая пломба, а потом лет в сорок начал резаться коренной зуб, и мне его неудачно вырвали, занеся какую-то инфекцию. Как результат, лет пять постоянные воспаления с гнойниками вокруг зубных корней, а потом целые и здоровые зубы просто начали вываливаться из дёсен один за другим. Так что к зубам будем относиться со всей ответственностью.

Далее небольшая постирушка хозяйственным мылом трусов, сходил за чистыми трусами, душ с шампунью «Крапива» и мылом «Земляничное». Бр-р-ры! Вытерся и вот я готов к употреблению пищи. Об этом мне кишки сообщили, начав, строчить друг на друга протоколы.