Я вернулся. Пионер. Книга первая

Глава 7 Признание

Видимо эти мысли как-то отразились на моём лице, потому что отец резко изменил и тон, и темп речи, зачастив:

— В общем, не волнуйся. Всё будет хорошо и со временем наладится. Будешь ещё прыгать на Сенной с большого трамплина, о чём ты так мечтал.

Тут его перебила мамуля:

— А больше никаких изменений в организме не заметил или… — мамуля замялась, не зная, что сказать.

А у меня в голове, задавив сумбур предположений о том, в какой мир я попал, сформировалась мысль, что родители мне подкинули классную отмазку для всех моих отклонений, которые будут всплывать в ближайшее время. Клиническая смерть! Это же классно! Не тот почерк. Я перенёс клиническую смерть. Не помню тебя, так я недавно перенёс клиническую смерть. Другие вообще после такого овощами становятся. Я даже на время забыл о том, что, по словам отца, встречался с самим Гарием Напалковым. Это обдумаем позже, а пока погнали выкладывать родителям, раз такой случай подвалил, все свои несоответствия.

— Мамуль, папуль, есть ещё изменения. Я многое не могу вспомнить. Какие-то провалы в памяти. Смотрел нашу школьную фотографию класса в мае прошлого года, и у трёх ребят не смог вспомнить фамилии. Имена помню, а фамилии нет. Не помню, как выглядит учитель по географии. Прозвище «Матрас» помню, а внешность нет. Лизу, Симу, Людочку прекрасно помню, а Матраса нет. Ой! — Я замолчал, сделав вид, что смутился, называя учителей по прозвищам при родителях.

— Это не очень страшно. Во время клинической смерти, из-за отсутствия кислорода отмирают клетки мозга, а с ними пропадает информация. Так что эти провалы со временем заполнишь. А ещё, что изменилось? — стараясь не показать волнения, спокойно проговорил отец.

— Ой, папуль, много чего. Почерк у меня изменился. Если пишу медленно, выводя каждую букву, то, похоже. А если забываюсь и начинаю быстро писать, то почерк становится совсем другим. За четыре дня я прошёл все учебники за шестой класс. У меня такое чувство, что я всё это уже учил. Сны снятся, где я уже взрослый. Вот ты, папуля, спросил, откуда у меня возникла мысль начать исследования, а мне приснилось, что я пишу исследовательскую работу по зданиям Ленинграда, где проживал Пушкин. Или ещё один яркий сон, где я работник Музея артиллерии в том же Ленинграде. Величественное такое здание из красного кирпича в виде подковы. Во дворе пушки, танки, ракетные установки. Напротив Петропавловская крепость на острове, а я её только по телевизору видел. Про этот музей вообще ничего не знал, и даже фото в газете или журнале, или по телевизору ни разу не видел. А тут такой яркий сон в мельчайших подробностях, как я вместе с другими работниками устраиваю экспозицию в рыцарском зале. Мечи, копья, флаги, рыцари в полных латах на конях, которые также в латной защите. И я понимаю, что вот этот всадник в миланском доспехе и у него шлем типа армет, с дополнительной защитой в виде ронделя, бувигера, наплечей, налобника. А второй всадник — манекен одет в готический доспех, который в основном изготавливался на севере Европы с середины XV и до начала XVI века. У этого доспеха сильное гофрирование и рифление, позволяющие увеличить прочность и уменьшить вес лат. Часто использовался вместе со шлемом типа салад, бувигером, стальными перчатками и полуперчатками, — я посмотрел на родителей, которые сидели с ошеломлённым видом, когда я начал легко называть различные части рыцарских доспехов.

Увлекался я этим делом в прошлой жизни. Мечтал поучаствовать в реконструкции. Был у нас в Арзамасе военно-исторический клуб «Черноречье», который занимался восстановлением культуры, быта и военного дела народов эпохи викингов, в частности в период IX-XI веков. И в нём же была группа по Средневековью и рыцарским доспехам. Жалко, что дальше теории у меня дело так и дошло. Сначала не было денег, потом времени.

Улыбнулся мысленно, бросив ещё один взгляд на отца, тот даже рот от удивления приоткрыл, сверкая золотым зубом. А у мамули кроме удивления в глазах начал появляться страх. Кажется, я переборщил с признаниями. Но надо продолжать рассказывать свою легенду.

— И за несколько ночей ещё много других странных снов было. Большинство не помню, но некоторые такие яркие, словно цветные, художественные фильмы. Проснусь, вроде бы помню, заснул по-новому, проснулся, прежний сон забыл, а новый вроде бы помню. Опять заснул и новый сон. И так за ночь несколько раз. И все сны в своём большинстве связаны с Ленинградом, но я же там был совсем маленьким. Откуда эти сны? — я с выражением надежды на лице посмотрел на родителей.

Не хорошо их обманывать, но не рассказывать же правду. В это они точно не поверят. Я бы и сам не поверил. А в психушку я не хочу.

— Люси´, может его врачам показать, через Иосифа договориться? — взволнованный моим рассказом отец посмотрел на мать.

Кто такой Иосиф я помнил из прежней жизни. Шарипов Иосиф Салихович, муж троюродной сестры отца, тоже Людмилы. Ведущий детский врач — хирург и травматолог в ГИТО. Именно он меня лечил, когда обнаружили мою травму позвоночника.

«Нет, мне такого счастья не надо», — подумал я про себя и решил брать инициативу в свои руки.

— Папуля, давай без врачей. Я не хочу быть подопытной свинкой у эскулапов. Лучше будем вместе разбираться с моими странностями после болезни, тем более, ничего страшного, по-моему, не произошло, — начал я, но тут же был перебит мамой.

— Ничего страшного не произошло⁈ А ты свои глаза видел? Они взрослого человека. Даже твои друзья это заметили! Раечка приходила, такого порассказывала! И откуда ты так готовить научился и столько всего знаешь⁈ — маман понесло.

Кажется, у неё начиналась истерика.

— Людмила! — рыкнул отец. — Мишка прав, надо посмотреть, что с ним случилось. Все эти изменения могут иметь научное обоснование.

«Теперь и папаню понесло», — подумал я, окончательно убедившись, что несколько переборщил со своей легендой, вывалив на родителей свои изменения, которые они заметили, или заметили бы позже.

— Гера, я не знаю, что делать. Я боюсь, — мама заплакала.

Ну, всё, мамуля пустила в действие основной свой аргумент. Только вот, чего она хочет добиться своими слезами, я так и не понял. Женская логика — это отдельное понятие, которое не подвластно мужскому разуму.

Мы с отцом молчали несколько минут, пока мама не прекратила плакать. Успокаивать её в это время, только удлинять процесс слезоотделения. По телевизору шла какая-то музыкальная программа ко Дню Аэрофлота. Пел Юрий Антонов «Только в полёте живут самолёты». Песня звучала с экрана в полной тишине в нашей квартире, не считая рыдания и всхлипывания мамули.

Отец, видимо, желая отвлечь маму, когда та перестала плакать, спросил меня:

— Миша, я не понял твоих слов, что ты за четыре дня прочёл все учебники. Прочёл или разобрался в том, что в них написано?

— Разобрался, папуля. Кроме английского. Там нужно ещё поработать, — ответил я.

Отец удивлённо посмотрел на меня.

— И ты можешь сейчас решить задачи по алгебре, геометрии, физике, которые в конце учебника? — задал батя новый вопрос.

— Могу папуль. Я уже понял, что ты хочешь, это проверить, но давай я сначала поем. Кушать очень хочется. Я сам себе всё разогрею. А вы пока с мамулей пообщайтесь. Я, честно говоря, сам пока не понял, что со мной произошло и происходит, — с этими словами, я встал с дивана и отправился на кухню.

Как говориться, война войной, а обед по расписанию. Достал кастрюлю с супом из холодильника, налил в эмалированную миску и поставил на плиту, после чего зажёг конфорки под ней и под чайником. После этого вновь открыл холодильник, прикидывая, что разогреть на второе. Жрать хотелось по-взрослому. Я уже и забыл, когда у меня был такой аппетит, наверное, только в курсантские годы на первом курсе, недаром первокурсников обзывали желудками. Обнаружил, что остатков вермишели с «ленивым» гуляшом нет. Ну и ладно. Обойдусь бутербродами. Батон «Докторской» колбасы был уничтожен всего на треть, да и окорок ещё остался. Быстренько соорудил с батоном несколько бутербродов.

Сильно рыбный суп разогревать не стал. Тёплый он вкуснее, насыщеннее. Поставил блюдо на стол, добавил майонеза и приступил к поглощению пищи. Ел, как не в себя. Действительно, сильно проголодался на морозе, да и в милиции от нервов много килокалорий сгорело. Пока ел, думал о сложившейся ситуации. Вновь прошёлся по отмазке в виде клинической смерти. Дело хорошее, но лучше об этом особо не распространяться. Надо будет родителей предупредить. А так всё удачно складывается. Как говорил Доцент в известном фильме: «Тут помню, а тут не помню».

Прислушался, родители, что-то активно обсуждали под песню из телевизора. Из-за этого разобрать, о чём они там говорят, не получилось.

«Может зря я родителям ляпнул, что почти все учебники до конца прочитал и разобрался в предметах. Опять эта несдержанность, как и в милиции. Видимо, действительно, юношеские гормоны не дают покоя моей стариковской… Стоп! Зрелой душе или чему-то там, что перенеслось в меня же юного. Но с такими порывами надо в будущем что-то делать. Точнее, не допускать. Семь раз подумать и только после этого говорить. Ладно, что сделано, то сделано. Будем выжимать из сложившейся ситуации максимум», — приняв для себя решение и доев суп, я всё внимание переключил на бутерброды и заваренный чай.

Передо мной два бутера из батона с колбасой и сливочным маслом, плюс один с окороком. В бокал с горячим чаем добавляем три ложки песка и оставшуюся, уже чуть подсушенную дольку лимона. Всё, едим, получаем удовольствие и успокаиваем нервную систему. Разговор с родителями ещё не закончен. Надо и их как-то успокоить. Доев бутерброды и допив чай, помыл за собой посуду и пошёл в зал. Зайдя в комнату, увидел, что родители какие-то взъерошенные. Чувствую, не сошлись в мнениях по проблемам, возникших у их сынули, то есть у меня.

— Мишенька, а ты фотографии только своего класса смотрел, — с каким-то затаенным страхом спросила мамуля.

— Да нет, все, что в папкином, дембельском альбоме просмотрел. Если ты по поводу узнавания, то всех родственников узнал, когда и где сделаны фотографии, тоже помню, а вот события последних дней и даже месяцев практически не помню. Словно память стёрли. Такое ощущение, что долговременная память сохранилась, а вот оперативная, краткосрочная нет…

— Ну вот, опять! То название рыцарских лат от зубов отскакивают, теперь про память, как о чём-то знакомом говоришь. Сынок, ты откуда такие термины знаешь? — воскликнула мамуля.

Судя по внешнему виду, она опять готовилась заплакать.

— Мамуль, я же сказал, что события последних недель и даже месяцев практически не помню. Может, где прочитал. Например, помню, что в журнале «Наука и жизнь» попалась мне статья, в которой описывалось, как очнувшаяся после комы немка из ГДР заговорила на старошотландском, а по-немецки перестала разговаривать. Её пришлось учить родному, немецкому языку заново. Самое интересным, оказалось то, что предки этой женщины переселились в Европу из Шотландии во время столетней войны между Англией и Францией…

— Я тоже про это читал, — перебил меня отец. — Мы ещё с мужиками на работе потом эту статью обсуждали. Интересная штука — мозг человека, жалко пока до конца не изученный. Вот как объяснить, что Миха то, что случилось давно, помнит, а что недавно — забыл. Так Михаил⁈

— Да, папуль. Я помню своего «Казбека» — прадедушку Василия, папаху и бурку из овчины, которую вместе с деревянной шашкой он мне сделал, когда я совсем маленьким был. Ягнят помню в их доме. Они так забавно по комнатам скакали, а я пытался с ними играть. Прабабушку Анну Семёновну тоже помню. Она меня «пшеничным» называла и конфеты из сундука в терраске для меня тайком доставала, а Надежде и Галине не давала. Бабушку Фросю помню, как заставлял её залазить под стол и кукарекать, когда она мне в карты в дурака проигрывала. Мне тогда лет пять было…

Мама разревелась, прервав мой рассказ. Так надо принимать решительные меры. Я подошёл к ней, сидящей в кресле, приобнял за плечи и прижался щекой к её голове. Вздохнул её запах — запах моей мамули, который не ощущал больше одиннадцати лет. У самого на глазах начали наворачиваться слёзы.

— Мамуль, ну перестань плакать, как маленькая. Всё хорошо. Я же не умер…

От этих слов маман разревелась ещё больше. Я посильнее обнял её плечи и застыл в этой позе. Пусть поплачет. Вместе со слезами и страх выйдет. Видимо, сильно она переживала, когда я почти умер. Точнее, я в этом возрасте действительно умер, а моя почти шестидесятилетняя душа подселилась в моё тринадцатилетнее тело, когда я умер там в моём прошлом — будущем.

Мама закончила рыдать, перешла на всхлипы, а потом успокоилась. Но из моих объятий вырываться не спешила.

— Вот и хорошо, мамуля. Всё нормально. Что случилось, то случилось. Ничего теперь не изменишь. Надо привыкать к сложившемуся положению дел. Никто не виноват в том, что я перенёс клиническую смерть и так изменился…

— Ага, опять, как взрослый говоришь и успокаиваешь меня, как маленькую. А должно наоборот быть, — перебила меня мама.

— Так надо радоваться, мамуль. У тебя сын в тринадцатилетнем возрасте стал намного взрослее, чем был до этого. Что в этом плохого?

— Нет, ничего плохого. По-моему, наоборот очень здорово, что Михаил повзрослел. Стал следить за собой, душ по утрам принимать. Сам стирает за собой. Суп с гуляшом очень вкусно приготовил, порядок идеальный в комнате поддерживает. Люси, чего в этом плохого? — поддержал меня отец.

— Я ещё и зарядку по утрам начал делать. Кстати, папуль, ты меня завтра подними, как сам встанешь, если я вдруг радио не услышу. Хорошо? — я посмотрел на отца, который вставал первым под исполнение гимна Советского Союза.

Радио в нашей семье, как, наверное, и во всех других семьях СССР не выключалось от начала работы в шесть утра, до гимна в двадцать четыре ноль-ноль. И этот шум радио шёл рабочим фоном в течение всего дня и практически не замечался. Я обычно вставал в шесть тридцать, балдея под одеялом ещё полчаса.

— Хорошо, разбужу. Посмотрим, насколько тебя хватит, — отец ухмыльнулся.

Что же, он в своём праве. Это будет, наверное, третья или четвёртая попытка, когда я начинал делать зарядку по утрам. Надолго меня, как правило, не хватало. Рекорд — три недели. Надеюсь, в этот раз всё будет намного дольше.

Я выпустил маму из объятий и вернулся на диван.

— Учебники нести? — поинтересовался у отца.

— Давай, и черновик для себя прихвати, — отец аж руки потёр от предвкушения моего поражения.

Любил он меня экзаменовать по различным вопросам, и не только по учёбе. И если я где-то проваливался, почему-то этому радовался и обязательно тыкал меня носом в мой неуспех. «Слабак». «Я же говорил, что у тебя ничего не получится». Были его любимыми фразами в процессе моего воспитания. В детстве, я помню сильно обижался, и пытался доказать отцу обратное, что не слабак и у меня всё получится. Став старше, перестал обращать на это внимание, поняв, что отца не переделаешь. Такой у него метод воспитания.

Видимо, на него очень хорошо подействовал воспитательный процесс подготовки моряков в учебке в Кронштадте. Сам на службе часто сталкивался с тем, как сержантский состав стимулировал бойцов на том же марш-броске. Сплошное унижение и принуждение.

Все эти мысли пронеслись в голове пока сходил в свою комнату за учебниками и тетрадкой с ручкой. Принёс и сложил стопку из них на журнальном столике, который стоял между креслами. Мама освободило своё, пересев на диван, а я, заняв её место, приготовился к опросу.

Для начала отец подбросил мне несколько задач по алгебре из системы линейных уровней, включая их графическое решение. Далее рассмотрели задачи на угловые величины дуги окружности по геометрии. После того, как отец понял, что я действительно в этом разбираюсь, перешли к физике. Пересказал отцу «золотое правило» механики, про коэффициент полезного действия механизмов, потенциальную и кинетическую энергию, решил несколько задач.

Трёх дисциплин хватило, чтобы убедить родителей в правдивости моих слов о самостоятельном изучении предметов за шестой класс. Времени на это ушло прилично часа полтора. По телевизору уже и концерт закончился, и «Клуб кинопутешественников», и мультик. Уже минут пятнадцать шла «Международная панорама», которую я бы с удовольствием посмотрел, но язык мой, враг мой. Не надо было заявлять о том, что самостоятельно изучил материалы учебников за весь шестой класс. Не было бы этого экзамена. Кстати, вывод по результатам проверки отец сделал правильный.

— И чем ты теперь на уроках будешь заниматься? — задумчиво произнёс он.

А мне вспомнился школьный случай с нашим одноклассником, который во время перемены неудачно упал, поскользнувшись на сыром кафеле в туалете. В результате перелом двух пястных костей левого запястья и лучевой кости правого предплечья. После больницы его в гипсе доставили домой. Звонок в дверь от его сопровождающего, открывается дверь, и первые слова матери, увидевшей загипсованные руки сына: «Как же ты теперь уроки делать-то будешь».

Я бы нашёл, чем заниматься на уроках, например, статьи или книгу писать, только, кто же мне даст такую возможность. В слух же произнёс:

— Пока не знаю. Кстати, папуля, а экстерном можно классе в восьмом и за десятый сдать?

— А ты что сможешь самостоятельно программы за девятый и десятый класс изучить?

Лицо у отца было очень удивлённым, как и у мамули.

— Не знаю, но хочу попробовать?

— А куда будешь дальше поступать, решил? — это уже задала вопрос маман, у которой от удивления даже слёзы на глазах высохли.

— Ну, председателем колхоза, шофёром и моряком мне как-то расхотелось быть, — сказал я и улыбнулся.

Родители тоже разулыбались. Вспомнив, как я лет в пять или шесть на вопрос — кем я хочу стать, когда вырасту. Отвечал, что буду председателем колхоза, шофёром и моряком. И уточнял, что, будучи председателем колхоза, как дед, буду сам ездить за рулём служебного ГАЗика, как шофёр и непременно в морской тельняшке.

После небольшой шутки, ответил уже серьёзно:

— Если честно, пока не решил окончательно. Хочется на истфак Ленинградского университета. Ленинград сам по себе город — памятник, плюс огромное количество музеев. Там возможностей будет больше для научной деятельности.

— Да-а-а… Ленинград — это город сказка, — мечтательно произнёс отец.

Я знал, что он был влюблён в этот город. И после службы на Балтике хотел переехать туда со мной и мамой, как это сделал его старший брат Валерий. Почему этот план не осуществился, я не знаю. Как-то родители в разговорах этой темы не касались. Не знал и почему ими был выбран именно Горький, а не другой какой-нибудь город.

— Интересный выбор, очень интересный, с учётом того, что раньше ты о том, что хочешь стать историком, не говорил…

— А кем я хотел стать? — перебив отца, задал я вопрос, так как не помнил о том, кем я хотел стать в шестом классе.

Был момент в восьмом классе, когда мне захотелось быть милиционером, как дядя Володя — муж маминой сестры Татьяны, который жил у нас пару месяцев, приехав на сдачу выпускных экзаменов заочного отделения Высшей школы милиции. Много на эту тему разговаривал с ним. Но выяснилось, что для поступления в Вышку надо было предварительно отслужить два года в армии. И мне не захотелось терять два года.

Потом отец, когда перешёл с завода «Старт» в одно из конструкторских бюро при Горьковском заводе имени Фрунзе, где занимались разработкой приборов для дальней космической связи, очень хотел пристроить меня в это конструкторское бюро. Он даже с директором завода договорился, когда я заканчивал десятый класс на отлично, что меня на физмат университета имени Лобачевского заводским стипендиатом возьмут. А это означало, что у меня была бы повышенная стипендия в районе рублей пятидесяти, а то и больше, плюс неплохое место для дальнейшей работы.

Но тут ответ отца прервал мои воспоминания и буквально погрузил в ступор:

— А ты разве не помнишь, что хотел в институт Лезгафта поступать. Ты об этом сам Гарию Напалкову говорил недели три назад, когда он к Валерке приезжал на Щелковский хутор. И Гарий твой выбор одобрил, сказав, что в институте сильная команда по лыжному двоеборью, и они постоянно тренируются в Кавголово на большом трамплине или в Тосно на среднем, а преподаёт у них Федоров Леонид Александрович — старший тренер сборной команды СССР по лыжному двоеборью.

Я слушал отца и снова охреневал от сказанного им. Вот не помню я о встрече с Гарием Напалковым в той моей прошло-будущей жизни. Не помню, хоть убей. Для любого летающего лыжника Гарий Напалков — это кумир, идол, божество. Да я бы неделю руку не мыл бы, если бы он со мной поздоровался.

В девятнадцать лет никому неизвестный, молодой спортсмен из Горького выигрывает один из этапов «Турне четырёх трамплинов» в Инсбруке. Среди всех соревнований для прыгунов с трамплина австро-немецкое новогоднее турне стояло в то время на первом месте, и только затем шли Олимпийские игры и чемпионаты мира. Именно в таком порядке. Поэтому каждая победа на этапе этого соревнования была ценна для любого спортсмена, чуть ли не выше золотой, олимпийской медали. За более чем шестидесятилетнюю историю только одному прыгуну удалось победить на всех четырёх этапах.

Через два года в Чехословакии двадцатиоднолетний Гарий на мировом первенстве в Высоких Татрах выигрывает две золотые медали на большом К-120 и на среднем К-90 трамплинах. В 1977 году за год до чемпионата мира в Финляндии его назначают старшим тренером сборной СССР по прыжкам с трамплина. В 28 лет! И его подопечный Алексей Боровитин взял бронзу. Перед Лейк-Плэсидом его «ушли» ветераны-тренеры, хотя Напалковым уже была проделана огромная работа по подготовке к Олимпийским играм с прицелом на награды наших летающих лыжников. Он ушёл, а у тех, кто пришёл на смену, ничего не получилось. Результатов на зимней Олимпиаде 1980 года у наших прыгунов с трамплина не было. И в 1982 году, насколько я помню, Гария вновь назначили старшим тренером сборной СССР по прыжкам с трамплина.

И вот этому человеку, судя по словам отца, я говорил три недели назад, что хочу поступать в Ленинградский институт физической культуры имени Лесгафта. И он видел, как я прыгаю, и похвали меня, отметив отличную технику прыжка и ощущение полёта. Охренеть! Так это мой мир⁈ Или всё-таки не мой⁈

— Папа, а я чего, действительно, разговаривал с Гарием Напалковым? — осторожно и как-то неуверенно спросил я.

— А ты, что совсем не помнишь? — удивился отец.

— Неа, совсем, — я повертел головой.

— Да ты тут чуть ли не по потолку бегал от радости и гордости, что с тобой Гарий поговорил и похвалил тебя. А ещё он тебе фото своего «золотого» прыжка из журнала «Физкультура и спорт» подписал. Мамка этот журнал за 1970 год еле-еле в архиве центральной библиотеки нашла два года назад и оттуда вырезала один лист с фотографией победного прыжка Гария в Высоких Татрах, когда он на сто десять метров улетел. И этого не помнишь? — Задавший вопрос отец, выглядел уже не просто удивлённым, а сильно-сильно удивлённым.

— Нет, совсем ничего не помню. А расскажи, как я с Гарием Юрьевичем встретился? И фото его, как взял с собой? Может, чего и вспомню, — я посмотрел на отца, потом на мать, которая сидела на диване, зажав правой ладонью рот, и с испугом смотрела на меня.

А я про себя подумал, хорошо, что это проблема всплыла вот так, а не потом, когда все считают, что у тебя всё замечательно, а ты оказывается, не помнишь встречи с человеком-легендой. Вот это был бы номер.

— Мне Видавский на работу позвонил и сказал, что Гарий по делам заедет к нему на Щелковский хутор на лыжную базу. И если я хочу повидаться со старым другом, то он меня ждёт к пятнадцати ноль-ноль завтра. Я отпросился с работы, а когда заехал домой, имел неосторожность рассказать тебе с кем я сегодня буду встречаться. Ты как банный лист сразу ко мне пристал и канючил — возьми с собой, возьми с собой. У вас тренировок в этот день не было. База вообще закрыта, должна была быть. Ну, я и взял тебя. Встретились, Валерка с Гарием свои дела какие-то порешали, потом посидели, выпили, Вовку Маслова помянули, послушали Гария, как он теперь в Москве живёт, ты тут влез с фото — Гарий Юрьевич подпишите, пожалуйста. Тот тебе и подписал. Потом вы про институт Лесгафта поговорили, а дальше Гарий попросил тебя прыгнуть с двадцатки. Мы уже хорошо поддатые были. Валерка освещение на трамплине врубил, ты в комбез свой переоделся, прыжковые ботинки, лыжи взял. На первой попытке почти на двадцать метров улетел, а во второй перелетел эту отметку. Гарий всё опасался, что ты на ногах не устоишь, так затягивая прыжок. В общем, ему сильно понравилось, как ты прыгаешь. Потом тебя домой отправили, а сами ещё посидели…

— Ага, ты, дорогой, когда домой пришел, сплюнуть через губу не мог, с утра тебя еле на работу подняла. Спортсмены — чемпионы, алкаши, а не спортсмены, — перебила отца мамуля. — А ты весь вечер, как шальной ходил от встречи со своим кумиром. Потом фоткой подписанной в школе хвастался.

Это мама уже в мою сторону сказала. А я сидел в кресле, как пришибленный. Ну не мог бы я такое забыть из своей прошлой жизни. Значит там, тогда встречи с Напалковым не было. А если здесь была, то это не совсем мой мир, и возможны какие-то расхождения⁈

«Вот, Михаил Георгиевич, вам ещё одна проблемка — найти различия в этих двух мирах, как отличия на двух почти полностью идентичных картинках. Были такие головоломки для детей и взрослых. Значит, будем искать эти отличия», — подумал я про себя.

Теперь получается, что я действительно очень много забыл или, точнее, не знаю, что со мной происходило в этом мире. Хотя, первоначально думал, что оказался в своём мире. В слух же произнёс:

— Мамуля, папуля, оказывается, дела с моей памятью обстоят ещё хуже, чем я думал. Если я не помню своей встречи с Гарием Юрьевичем, то, вернее всего, я ещё очень много не помню из своей жизни. И то, что я не помню фамилии трёх одноклассников, и как выглядит учитель по географии, это просто мелочи, — я замолчал и задумался над тем, сколько же вылезет теперь нестыковок в моём общении с одноклассниками, учителями, ребятами из нашего двора.

Я же реально ничего не помню, кроме каких-то крупных событий из этого времени, тем более возможно это и не мой мир в какой-то степени.

Родители тоже молчали. Отец о чём-то задумался, а мамуля, так и не отняв ладонь ото рта, продолжала испуганно смотреть на меня. Я попытался ей ободряюще улыбнуться, но только ещё больше напугал. И как в книгах про попаднцев в себя самого главный герой так легко выкручивается в такой ситуации? Понятно же, что близкое окружение реально заметит странности в поведении и общении, особенно если у тебя нет воспоминаний самого себя из этого времени.

— Так, Миха, ты готов завтра идти в школу, или тебе ещё недельку дома побыть. Может быть, память восстановится. После твоей клинической смерти всего четыре дня прошло, пятый идёт, а люди после такого месяцами в больнице лежат. Может быть, всё же через Иосифа договориться о твоём обследовании?

— Не-е-е, папуль, мамуль, я уже говорил не надо врачей. Даже если память полностью и не вернётся, я быстро в общении восстановлю эти провалы. Так что завтра в школу. С Лёшкой и Вовкой нормально общались. Ну, удивились они, что я быстро обед приготовил. Так я им сказал, что летом дед научил готовить, а приготовленный обед — это эксперимент, научился, я готовить или нет. Им понравилось, значит научился. Так и с остальными непонятками разберусь. А по поводу экстерна и куда пойти учиться дальше, со временем разберёмся. Может и память вернётся, и страх перед высотой пропадёт. Так что, всё возможно, и в Лесгафта поступать буду, — говоря это, я в большей степени смотрел на отца и увидел, что тот несколько расслабился.

Посмотрел на маму, та наконец-то убрала ладонь ото рта, и испуг или страх в её глазах начал таять.

— И, вообще, наши с чехами в полуфинале первую игру через пятнадцать минут начнут, — посмотрев на часы на стене, заявил я. — Как раз успею на завтра портфель собрать.

В Чехословакии заканчивался международный турнир по хоккею на приз газеты «Руде право», и сегодня сборная ЧССР играла в полуфинале со сборной Советского Союза свою первую игру. Такой интересный был порядок игр — по две встречи. И как не странно, я помнил, что чехи в первом периоде вырвутся вперёд, а потом наши отыграются и выиграют со счётом пять — три. А вторую игру во вторник 16 февраля выиграют шесть — три, забив в первом периоде пять шайб. Помнил даже, что Ковин забьёт во время этих двух матчей свою единственную шайбу на этом турнире. А вот в каком матче первом или втором не помнил.

Тем не менее, весело обратился к отцу:

— Папуль, спорим, что сегодня Ковин чехам забьёт.

— И в чём твоя уверенность? — отец, прищурившись, посмотрел на меня.

У меня над столом висел график этого турнира, который мы нарисовали вместе с отцом, также как и в той моей прошлой жизни. В нём мы отмечали, не только счёт матчей, но и кто забросил шайбы, и сделал голевые передачи. Серьёзно так болели за нашу сборную с отцом. Вот и в этом турнире никаких разногласий с тем, что я помнил, не было.

— Он уже два раза чуть не забросил шайбу. В этом матче точно забросит, — твёрдо ответил я.

— Надо же, как с Гарием встречался, не помнит, а как наша тройка на турнире играет, помнит, — сказал отец и задумчиво посмотрел на меня.

Я же только развёл руками и начал собирать учебники с журнального столика.