Я вернулся. Пионер. Книга первая

Глава 6 Два объяснения

Я стоял в коридоре отделения милиции Нижегородского района, где, видимо, располагались кабинеты оперов ОБХСС, и ждал своей очереди для дачи объяснений. Народу в коридоре набралось много. В облаве кроме сотрудников милиции участвовали студенты — старшекурсники из комсомольского оперативного отряда университета имени Лобачевского. Это я уловил из их разговоров. Вследствие этого, улов правонарушителей получился большим. От студентов, в основном спортсменов, далеко не убежишь.

Только вот нормальных результатов будет хрен да ничего. Я имею в виду возбуждение уголовных дел за спекуляцию, насколько помню по сто пятьдесят четвёртой статье. Ну, не видел я, чтобы кого-то взяли в момент передачи денег за книгу или хотя бы при обмене книгами. Так что, вернее всего, для задержанных всё закончится письмами по месту работы или учёбы. Может, кого-нибудь вербанут, так как письма из милиции было достаточно, чтобы выгнали из комсомола или получить выговор по партийной линии, а то и партбилета лишиться.

Так что, все те полчаса, что я находился в коридоре, мысленно костерил себя за своё любопытство. Надо же было так глупо попасться, да ещё и с этим капитаном Тепловым поцапался. Он мне приказал забрать книги с клеёнки, а я в ответ ему заявил, что чужого никогда не брал и не возьму. И вообще, если он меня задерживает, то пускай вызывает моих родителей или педагога. Буду давать объяснения только в их присутствии.

Пока мы с ним припирались, подошёл кто-то, судя по всему, из членов комсомольского оперотряда и, чуть послушав наш диалог, залепил мне хорошего леща, и, взяв за воротник куртки потащил к РАФику, куда, как и ещё в два УАЗика, которых в народе называли «Бобиками», грузили остальных неудачников. И вот я здесь. Просто отличное начало новой жизни. Как бы все мои планы не полетели в тартарары.

В милиции и во времена Советского Союза была палочная система. Как говорилось, был бы человек хороший, а статья для него всегда найдётся. Статью за спекуляцию мне, конечно, не пришьют, тринадцать лет всего, но вот жизнь испортить могут. Могу стать первым пионером, которого исключили из рядов пионерии за спекуляцию книгами. Вот тебе и пионер Михаил Рудаков — всем ребятам пример. Я тяжело вздохнул. Попал, однако, сильно, но побарахтаемся. Раз уж решил изображать из себя юридически грамотного пацана, надо будет придерживаться этой линии до конца.

Дверь в кабинет открылась, из него под конвоем студента, а может и сотрудника милиции, вывели какого-то мужика интеллигентного вида с потерянным видом. Точнее, с учётом своего опыта работы в милиции, я бы сказал, что мужика морально сломали. Взгляд в пол, плечи сгорбились, идёт, приволакивая ноги, словно его на расстрел ведут. Весь вид говорит о том, что его жизнь закончилась.

«Нда, вот, как выглядит жертва любви к книгам, попавшая в руки народной милиции», — подумал я.

В то, что этот интелюлю спекулировал книгами, ни за что не поверю, если только книгами поменяться. На большее его не хватило бы. За этой парой из кабинета вышел капитан Теплов, осмотрев очередь, остановил взгляд на мне.

— Ну, пошли умник, поговорим, — произнёс он и пошире распахнул дверь, приглашая войти.

Я зашёл в кабинет, огляделся. Всё так знакомо. Сам в таком работал не один год. Три стола, шесть стульев, три сейфа и двухстворчатый шкаф для одежды. У нас в кабинете ещё диван старенький стоял, на котором можно было прикорнуть во время дежурства в опергруппе, если было время. Когда дивана не было, спали на стульях.

За двумя столами сидели два оперативника в гражданке и чего-то строчили на листках. К третьему столу, на котором лежала знакомая стопка книг, капитан жестом пригласил меня. Сев за стол и, дождавшись, когда я размещусь на стуле рядом со столом, положив снятую шапку на колени, Теплов спокойно произнёс:

— Рассказывайте молодой человек, как докатились до такой жизни, что спекулировать книгами начали, а ещё комсомолец.

— Я пионер, — перебил я капитана, — мне ещё тринадцать лет. Книгами я не спекулировал. И если вы хотите получить от меня объяснение, то вызывайте кого-нибудь из родителей или педагога из школы. Без них, я никаких показаний давать не буду.

— Не хрена себе, борзота. Ты ещё прокурора потребуй, — повернувшись в нашу сторону, возмущенно произнёс молодой опер, оторвавшись от писанины.

— Помолчи, Левский, — резко оборвал его капитан, а потом уже вновь спокойным голосом мне:

— И кто тебя просветил так юридически о твоих правах? Рыба или Профессор? На них работаешь⁈

— Не знаю ни Рыбу, ни Профессора, а просветил мой дядя, — также спокойно постарался ответить я, стараясь не показать своего волнения.

— И кто же у нас дядя? Барыга какой-нибудь? — опять влез в разговор Левский.

— Нет, мой дядя такой же оперуполномоченный ОБХСС, как и вы, — повернувшись в его сторону, дружелюбно, но с небольшим ехидством в голосе ответил я.

— И где же служит твой дядя? — внимательно глядя на меня, спросил Теплов.

— В Арзамасском отделении по борьбе с хищениями социалистической собственности.

— И как его зовут? — вновь не удержался Левский.

— Ушнин Владимир Михайлович…

— Ушнин⁈ Володька⁈ Не хрена себе, как тесен мир! — первый раз за всё время, перебив меня, Теплов проявил эмоции. — Значит, это у вас он останавливается на время сессии.

— А вы его знаете? — задал вопрос я, чувствуя, что меня начинает отпускать от нервного напряжения.

— Мы с ним в одной группе учимся на заочке, — Теплов замолчал, как-то странно посмотрел на меня, потом сдвинул в сторону стопку с книгами, лист бумаги и спросил:

— Тебя как зовут?

— Михаил.

— Ну, раз ты почти свой, — капитан улыбнулся, а глаза остались такими же холодными, — расскажи, Михаил, как ты оказался на толкучке у монастыря.

Я подумал, что ничего скрывать не буду, только немного отредактирую свой рассказ, после чего начал:

— Мне в школе поручили задание — написать небольшую работу по истории какого-нибудь здания на площади Горького или на Свердловке. Я с утра доехал до «Серой лошади» на автобусе и пошёл выбирать объект исследования. Кстати, вы знаете, что трёхэтажное здание, где располагается заочное отделение Высшей школы милиции, раньше был женской тюрьмой, а до этого там был острог с арестантской ротой, и площадь Горького в то время называлась Арестантской?

— Нет, — с удивлённым видом искренне ответилТеплов.

А третий опер — ровесник или даже постарше капитана, также прекратив писать, развернулся вместе со стулом в нашу сторону и спросил:

— Ты про это здание хотел написать?

— Не знаю, всё зависит от того, как много материала смогу набрать. Думаю, со зданием третьей школы будет проще. Там раньше было Городское начальное училище имени императора Александра II, или про ДК имени Свердлова, где было Дворянское собрание Нижнего Новгорода. Или здание Госбанка, на его открытие, приезжал Николай II. Здание драмтеатра тоже интересно для написания доклада. Насколько уже узнал, на его постройку основную часть денег пожертвовал купец Бугров, в честь которого людской молвой названо Бугровское кладбище, где он похоронен. А театр открылся оперой Глинки «Жизнь за царя», в которой главную партию исполнял сам Фёдор Шаляпин, — я прервался, чтобы сглотнуть накопившую слюну и продолжил:

— Свердловка раньше носила название Большая Покровская улица в честь построенной на ней в начале девятнадцатого века церкви Покрова Пресвятой Богородицы, её снесли в 1935 году. А в честь революционера Якова Свердлова её переименовали из-за того, что в доме номер восемь располагалась гравёрная мастерская отца Свердлова. Именно в ней молодой Яков начал свой революционный путь…

— Слышь, парень, а ты в каком классе учишься? — вновь прервал меня опер, который выглядел старше всех в кабинете.

— В шестом, а что? Я просто историю и краеведение люблю.

— Ты продолжай, продолжай, Михаил, — улыбаясь, проговорил Теплов.

«А глаза то, как были холодными, словно лёд, так и остались. Мягче, мягче надо к людям относиться. Если изображаешь дружелюбие, то изображай искренне. Тройка вам, товарищ капитан, даже двойка за проведение опроса несовершеннолетнего», — подумал я про себя, вслух же продолжил:

— Прошёл всю Свердловку, рассматривая и выбирая здание, подумал, что надо домой возвращаться, но решил посмотреть на Печерский монастырь, в газете прочитал, что его начали восстанавливать, как памятник архитектуры. Ну, если честно, то и на толкучку решил завернуть, посмотреть, какие книги появились…

— Купить, что-то хотел, — перебил меня Теплов.

— Да, вы, что, товарищ капитан. У меня всех денег одиннадцать копеек осталось. Я вынул из кармана куртки монетницу и показал её всем операм. — Только на проезд денег и было. В пельменной у магазина «Динамо» ещё три пирожка с чаем купил за девятнадцать копеек, пока грелся. Какие уж покупки книг, тем более на толкучке.

— Бывал раньше? — капитан продолжал гнуть свою тактику опроса, пытаясь подловить на нестыковках.

И это стало меня напрягать, может рано я расслабился, и так откровенен. Но, как говориться, сказал «А», говори и «Б».

— Нет, сегодня в первый раз. А о ценах слышал. Говорят, тут «макулатурные» книги за десять цен уходят и выше…

— Какие макулатурные книги? — опять встрял в разговор молодой опер, а может и стажер, судя по задаваемым вопросам и апломбу. Как же у меня теперь милицейские корочки, все трепещите. Плавали, знаем.

— Саша, это книги, которые можно купить, имея на руках книжные купоны с марками о количестве сданной макулатуры. Чтобы купить одну книгу, надо сдать двадцать килограмм макулатуры, получить купон, марки и потом по ним купить в магазине книгу. Всё понятно.

— Да, Алексей Васильевич, — смущённо ответил Левицкий.

«Точно, стажер», — подумал я про себя, мысленно усмехаясь.

— А ты, Михаил, смотрю знаком с макулатурными изданиями? — этот вопрос задал, как я его окрестил про себя, старший опер, судяпо внешнему виду.

— Знаком, с этим хорошо знаком. В очередях настоялся — во как! — Я резанул по шее ребром ладони. — Да и макулатуру ходил по квартирам и магазинам собирать. Зато у нас теперь дома весь Пикуль, который издан, Дрюона пять томов, Дюма восемь томов, Ильфа и Петрова «12 стульев» и «Золотой теленок», Конан Дойл, Стендаль, трилогия «Фаэты» Казанцева, и Ефремова «Таис Афинская», «Лезвие бритвы» и многие другие книги.

— И что всё читал, или для красоты в стенке покупали? — ехидно ввернул вопрос Левицкий.

— Конечно, всё прочитал и не по одному разу, — уверенно ответил я.

— А не рановато тебе такие книжки читать? — вновь задал вопрос старший опер.

— Если, вы, про некоторые, описываемые взрослые сцены у Дрюона, и других авторов, то тут можно ответить, как в анекдоте. Рассказать? — я, повернув голову, посмотрел на Теплова.

— Ну, расскажи, послушаем, — разрешил капитан с выражением сильного ох… удивления на лице.

— Приходит Вовочка домой и говорит отцу: «Папа нам по биологии на дом задали сочинение по теме: 'Как я появился на свет». Я как, папа, появился на свет?«. Отец: 'Пиши, что мы с мамой нашли тебя в капусте». На что Вовочка: «Папа, это не серьезно. Мне уже тринадцать лет». Тот в ответ: «Пиши, что я тебе сказал». На следующий день учительница читает Вовочкино сочинение: «Мои родители размножались вегетативным способом, так и не познав радости секса», — я замолкаю.

Небольшая пауза. Какое-то хрюканье со стороны Теплова, а потом откровенный и громкий ржачь старшего опера и хихиканье Левского.

Просмеявшись, так и не представившийся обэхээсесник, произнёс:

— Ладно, Лёша, отпускай этого умника. Всё с ним ясно. А ты, Михаил, раз такой грамотный, должен понимать, что рассказывать о том, что с тобой произошло сегодня, не стоит. Всё понятно.

— Так точно, товарищ майор, — ответил я, вскочив со стула и вытянувшись по стойке смирно.

Ну, не удержался, блин. Гормоны юношеские взыграли, чёрт бы их побрал. А по возрасту этот обэхээсесник, как раз на майора тянул. Да и Теплов к нему относился, как к старшему.

После моих слов, этот старший опер с очень большим удивлением смотрел на меня, а Теплов, глядя на него, просто заржал, после чего, сквозь смех произнёс:

— Что, Петрович, удивлён? А ещё спрашивал, зачем я этого мелкого в отделение приволок.

— Теперь понял, — как выяснилось, Петрович в звании майора хмыкнул, после чего серьёзно, обращаясь ко мне, вновь повторил:

— О сегодняшнем, об облаве никому ни слова.

— Я всё понял. Никому не слова. Почти, как в анекдоте, можно, товарищ майор?

— Ну, давай, клоун, — Петрович поощрительно улыбнулся.

— Учительница литературы спрашивает ученика: «Петров, ты наконец-то прочитал письмо Татьяны к Онегину?».

Тот в ответ: «Нет, Мария Ивановна».

Учительница: «Почему?».

— Семейные принципы.

— Что за принципы?

— Мой дед не читал чужие письма, отец не читал, и я не собираюсь.

Я замолчал, а кабинет через мгновение содрогнулся от громкого хохота. Мне показалось, что с потолка посыпалась извёстка. Опера ржали дружно и от души. Отсмеявшись, майор произнёс:

— Перефразируя анекдот, Михаил, твой дед лишнего не говорил, отец не говорил и ты не будешь. Так⁈

— Так, товарищ майор.

— Вот и хорошо. Иди, Миша, иди, — майор махнул рукой.

Я, благо уже стоял на ногах, сделал пару шагов к двери, как услышал за спиной голос Теплова:

— Михаил, подожди секунду.

Я повернулся и увидел, что капитан, что-то пишет на клочке бумаги. Закончив писать, он протянул его мне.

— Здесь мой рабочий телефон. Если возникнут трудности, звони. И скажи там кому-нибудь из комсомольцев, пускай Спиридонова в кабинет заводят. Всё, иди.

— Я всё понял, товарищ капитан. Спасибо вам, — после чего, уже всем, — до свидания.

Когда вышел из кабинета, то увидел вопросительно — любопытные взгляды, практически у всех находящихся в коридоре. Видимо, не каждый раз во время оперативно — розыскных действий после облавы из кабинета оперов раздаётся такой ржач.

Увидев здоровяка студента, который отвесил мне подзатыльник и грузил в РАФик, подошёл к нему и передал просьбу или приказ капитана:

— Алексей Васильевич просил передать, чтобы Спиридонова в кабинет заводили.

— Хорошо. Понял. А тебя чего⁈

— А меня отпустили.

— Ясно. Иди тогда. Выход найдёшь? Может проводить.

— Найду. Спасибо, — с этими словами я двинулся на выход из здания.

— Петрович, что скажешь? — капитан милиции Теплов задал вопрос своему непосредственному начальнику старшему оперуполномоченному ОБХСС майору милиции Аникееву Евгению Петровичу, когда за Михаилом закрылась дверь.

Их пара и приданный им стажер Саша Левский специализировались в отделении по уголовным делам, связанных со спекуляцией, обманом покупателей, частнопредпринимательской деятельность и коммерческим посредничеством, а также запрещёнными видами индивидуальной трудовой деятельности.

— Интересный парень, Лёша, очень интересный, — задумчиво протянул Аникеев. — Далеко пойдёт, если не остановят. Думаешь, позвонит?

— Вряд ли, Петрович. Но из него бы классный сыщик получился. Парень не промах, развит не по годам. Вежливый, но на шею садиться не позволяет, и при этом остаётся спокойным, как удав. Жаль только, в школу милиции он вряд ли пойдёт с его любовью к истории, — Теплов сожалеюще махнул рукой.

— Зачем же телефон дал?

— В жизни, Женя, всякое может случиться. А вдруг⁈ Я бы такого сотрудника с удовольствием взял в наш отдел…

— Это точно, Лёша, — Аникеев перебил коллегу и побарабанил пальцами по столу. — Надо было бы всё-таки установить парня.

— Понадобится, через дядю установим, — задумчиво ответил Теплов. — Знаем, где учится.

— Леш, а ты чего на заочке то делаешь? Я почему об этом не знаю⁈ И ты этого, как его, Ушнина, действительно, знаешь? — майор требовательно посмотрел на своего подчинённого.

— Петрович, какая заочка. Я вышку семь лет назад закончил. А что знаю дядю, сказал пацану, чтобы расположить к себе. Про дядьку он говорил правду. Так что сразу и выяснилось, откуда у него такие юридические познания…

— Алексей Васильевич, а чем вас так заинтересовал этот пацан? И вообще, он какой-то борзый для своих лет. С вами чуть ли не на равных разговаривал, — Левский влез в разговор двух оперов, съевших не один пуд соли на совместной работе и понимающих друг друга почти без слов.

— Понимаешь, Саша, я был просто поражён, когда этот пацан там, у монастыря заявил мне, что для дачи им объяснения он требует вызвать родителей или педагога из школы. Обычно, всё наоборот. Люди готовы сделать всё, что угодно, только бы к ним на работу или в учебное заведение не пришло письмо из милиции. Тем более, с обвинением в занятии спекуляцией. Это считай приговор. Комсомольский или партийный билет на стол и дальше только в дворники или кочегары. Помнишь, как перед пацаном, этот кандидат филологических наук из Политеха сломался буквально за пару минут. Для него карьера — это всё, вот и будет теперь стучать, как барабан на своих коллег. Получение взятки должностным лицом нам тоже в копилку идут. А эти преподаватели — кандидаты, доценты и прочие, все берут от студентов, особенно заочников. И подсиживают друг друга. А этот пацан не такой. Он был уверен, что не пострадает от нашего заявления о том, что он занимался спекуляцией книгами, — капитан замолчал, о чём-то задумавшись.

— У семьи большие связи? Да? — стажер вопросительно посмотрел на своих старших товарищей.

— И это возможно, Саша. Возможно. Но, вернее всего, сработала бы репутация, которую Михаил, не смотря на свои небольшие годы, заработал в своём окружении. Он был абсолютно уверен, что никто из тех, кто его знает, не поверит, если его обвинят в спекуляции. А это значит, что он не тот человек, чтобы заниматься таким делом, — менторским тоном произнёс майор.

— Евгений Петрович, а зачем же тогда Алексей Васильевич его притащил в отделение? — Левский вновь по очереди посмотрел на своих коллег и наставников.

— Саша, то, что сказал Петрович, это одна сторона медали, но есть и вторая. Всё чаще спекулянты к сделкам привлекают несовершеннолетних до четырнадцати лет. К ним нормы уголовного кодекса не применишь, а спецшколами их не запугаешь. Они уже встали на преступный путь, и их хрен исправишь. И наши сообщения в школу, для них, что слону дробина. Срать они на наши письма хотели, с большой колокольни. Вот таких ребят воры, бырыги, спекулянты обучают своим премудростям и юридическим знаниям, чтобы избежать наказания. Поэтому и надо было проверить, не человек ли Рыбы или Профессора этот Михаил. Уж больно он, как ты сказал, борзо себя вёл, — Теплов сделал небольшую паузу. — Всё понял, Саша.

— Почти, Алексей Васильевич. А когда вы поняли, что этот пацан не человек этих главных барыг с Печёрки?

— Саша, вот скажи мне, ты хоть чего-нибудь знал о тех зданиях, про которые Михаил рассказывал?

— Нет, — Левский энергично помотал головой.

— Саша, а ведь ты коренной горьковчанин, закончил десятилетку, отслужил в армии, заочно отучился пять лет в Лобаче, кстати, на истфаке, при этом служил в ППС и не раз патрулировал Свердловку. Но ты эту информацию впервые услышал от тринадцатилетнего пацана. Так? — подключился к разговору майор.

— Ну, так, — несколько недовольно ответил стажер.

— И ты думаешь, что такой умник будет спекулировать книгами. Тем более, ты видел, кто работает на Рыбу и Профессора. А про Михаила, я уверен, мы скоро ещё услышим. Этот пацан громко заявит о себе. Есть у меня такое предчувствие. Не по годам он умный и самодостаточный, — Аникеев задумчиво посмотрел на закрытую дверь.

Приехав домой и, поднявшись пешком на девятый этаж, лифт всё ещё не работал, открыл дверь своим ключом. В прихожую из зала вышла мама.

— Где был так долго? Нельзя тебе ещё столько времени на морозе находиться. Опять заболеть, хочешь⁈ — отчитала она меня.

— Нормально всё, мамуля, я тепло оделся. Практически не замёрз, — спокойно ответил я.

— Кушать будешь? — тут же переключилась на другую по её мнению проблему мама. — Практически не завтракал, а время почти четыре часа. На улице уже темнеет.

— Буду, мамуля, и побольше, — я снял с головы шапку и повесил её на вешалку.

— Сейчас твоего супа разогрею. На второе, что будешь…

— Что есть, то и буду, — перебил я мамулю, — я, действительно, проголодался. На Свердловке только три пирожка с ливером и стакан чаю перехватил, пока согревался.

— И чего ты на Свердловке делал? Зачем тебя туда понесло? — удивившись услышанному, мама остановила своё продвижение мимо меня на кухню и начала задавать вопросы.

— Поем и расскажу, — ответил я, снимая куртку, — там кое-какая проблема образовалась.

— Что за проблема? — в прихожую из зала, где работал телевизор, вышел отец.

Я по дороге долго думал, говорить или не говорить родителям о том, что попал в милицию, но всё хорошо закончилось. Тем более, майор Петрович просил молчать. Но обдумывая по дороге моё общение с обэхээсесниками, я всё больше склонялся к мысли, что наша встреча не последняя. Развёл меня Теплов со своим заявлением о знакомстве с дядей Володей. У него на лбу написано — Я закончил Высшую школу милиции. Какая к чёрту заочка. Но сыграл красиво и даже телефон всучил ненавязчиво. Звони мол, если трудности будут. Профессионально вербанул на перспективу малолетку. Молодец.

Левицкий стопроцентно ещё стажер, и, вернее всего, из ПэПСов заочников, знакомые обороты речи про борзоту. А вот Петрович — тёмная лошадка. Как мне показалось, из интеллектуалов в погонах. Такие, очень похожи на учёных. Те, млять, чем бы не занимались, на выходе у них атомная бомба получается. Поэтому решил не скрывать от родителей своё попадание в милицию, и по какой причине. Остальным об этом знать не обязательно. А с родителями подстрахуемся.

— Я в милицию попал во время облавы на толкучке у Печёрского монастыря. Но потом обэхээсесники разобрались и отпустили. В школу письма не будет, — спокойно сказал я.

Нда, смотреть на удивлённо — встревоженные лица родителей было не очень приятно. Поднял им нервы и давление в выходной день.

Отец посмотрел на маму с выражением «я же говорил тебе», после чего произнёс:

— Раздевайся и проходи в зал, расскажешь, как это произошло.

Сказано это было таким тоном, что мама даже не стала возмущаться, что я не накормлен, а посмотрев на меня с выражением на лице, которого я не понял, ушла вслед за отцом в зал.

Я снял куртку, повесил её на вешалку, следом шарф, снял ботинки, поменяв их на тапочки, и тоже направился в зал. Сейчас меня не просто опросят — допросят, а препарируют, как лягушку.

— Рассказывай, — произнёс или скомандовал отец, когда я, зайдя в комнату, сел на диван.

Рассказывать, так рассказывать. Выдал заранее, отработанную версию. Захотелось мне написать цикл работ — исследований про старинные здания на площади Горького и улице Свердлова. Почему, сам не знаю. Захотелось, вот.

На этом месте моего рассказа родители как-то многозначительно переглянулись между собой. Я же продолжил, рассказывать, как уже хотел ехать домой в Кузнечиху с площади Минина, но тут мне приспичило, посмотреть на то, как восстанавливают Печёрский монастырь, заодно посетив книжную толкучку. Неожиданно для себя попал под милицейскую облаву, в которой участвовало большое количество студентов Лобача из оперативного комсомольского отряда.

Подробно пересказал по просьбе отца разговор с оперативниками. Раз просят, рассказал, включая и анекдоты, чем вызвал смех и у родителей. Отцу понравился анекдот про вегетативный способ размножения, мамуле про письмо Татьяны к Онегину.

— То есть, всё закончилось хорошо, — подвел итог моему рассказу отец.

— Да, папуль, мне капитан Теплов Алексей Васильевич даже свой рабочий телефон дал и сказал, чтобы звонил, если проблемы возникнут, — подтвердил я и замолчал.

— Да уж, ситуация. Ладно, на этом всё. Только объясни мне, откуда у тебя появилась мысль написать исследования про старые здания? В школе задали? — отец, задав вопрос, внимательно смотрел мне в лицо.

— Не знаю, папуль. В школе не задавали. Захотелось и всё. И ещё, папуль, я не знаю, как сказать, — прикинув для себя, что сложилась очень удобная ситуация, чтобы отказаться от лыжного двоеборья, решил, довести до родителей придуманную отмазку.

Опустив голову вниз, я продолжил:

— Но я больше не смогу ходить на секцию к Владиславу Казимировичу…

— Почему? — резко перебил меня отец, не дав закончить предложение.

— У меня после болезни появился страх перед высотой или что-то такое. В общем, когда я подхожу к окну, у меня нарушается координация движений что ли. Когда я смотрю вниз с девятого этажа, возникает ощущение, что я начинаю падать туда, и я стараюсь за что-нибудь ухватиться. Прикинул, как я с лыжами на плече начинаю подниматься на трамплин, а у меня такое ощущение начинается. Я и сам грохнусь, и других на лестнице сшибу. Да и… — я замолчал и, подняв голову, посмотрел на родителей.

Те сидели ошеломлённые, потом переглянулись, и отец, сделав паузу на пару секунд, заговорил после этого трагическим голосом:

— Сынок, мы не хотели тебе говорить, но, видимо, тебе это надо знать. Когда у тебя была температура почти сорок один градус, ты был без сознания, бредил, а потом на несколько минут перестал дышать, и у тебя не билось сердце. Я переложил тебя на пол, и несколько минут делал тебе искусственное дыхание, пока у тебя не запустилось сердце, и ты не задышал. Я где-то читал, что после клинической смерти у многих происходят сильные изменения и физического, и психического состояния.

«Психологического, — машинально исправил я мысленно отца, — хотя и психического тоже».

А тот продолжал:

— Поэтому появившийся страх высоты, это нормально. Ты сильно не волнуйся. Возможно, это со временем пройдёт. Мы с мамой понимаем, как много для тебя значило посещение этой секции, как ты хотел стать вторым Гарием Напалковым, тем более, Гарию ты понравился, и как ты прыгаешь тоже. Он отметил, что у тебя отличная техника прыжка и отличное ощущение полёта.

«Не хрена себе. Это, что я встречался с Гарием Напалковым, и тот видел, как я прыгаю с трамплина⁈ Я в шоке! Самое главное, что из прошлой жизни, я не помню такого. А здесь, значит, было. Так может это не совсем мой мир? А всё же параллельный? Или какой-то другой! Чёрт! Чёрт! Чёрт!», — пронеслось в моей голове, и я впал в какой-то ступор.