Я вернулся. Пионер. Книга первая

Глава 2 Воспоминания

Поглаживая живот, который чуть не прилип к позвоночнику, зашёл на кухню, достал из холодильника кастрюлю с супом, поставил её на стол, затем взял из сушилки над раковиной половник и задумался, в чём разогреть. Насколько помнил, для этого в нашей семье служили глубокие металлические, эмалированные тарелки. Открыл стол-тумбу. Вот то, что надо. Налил в большую тарелку четыре половника супа, подумав, добавил пятый и поставил на плиту. Зажёг огонь, после чего сделал пару бутеров с колбасой и обалденно пахнущим, мягким батоном с маком.

Помешивая суп в тарелке, и в нетерпенье периодически пробуя его, дождался необходимого разогрева. Тарелку с помощью кухонного полотенца на стол, добавить майонеза, размешать и приступить к приёму пищи.

Боже мой, какое блаженство. Всё-таки вкусовые рецепторы в молодости дают просто великолепные ощущения. Не надо никаких дополнительных специй-стимуляторов, чтобы буквально за несколько минут смолотить огромную порцию супа вместе с бутербродами. Даже раздумывать ни о чём не успевал. Просто ел и наслаждался этим процессом. Тот объём или массу еды, что я сейчас съел в том моём, можно сказать, зрелом возрасте, не буду говорить даже про себя — старческом, мне бы хватило, на два, а то и на три раза. А здесь всё махом проглотил и задумался, а не разогреть ли ещё и макарон. Но решил, что хватит.

Теперь зажечь газовую колонку и помыть посуду. После этого с чувством исполненного долга вернулся в свою комнату. В квартире было тепло, но щеголять в одних трусах показалось мне моветоном, поэтому решил одеться. На стуле висела футболка и эластиковые трико, рядом с кроватью лежали хэбэшные носки. Оделся, а потом решил посмотреть, что есть в моём гардеробе.

Сначала дошёл до шкафа и открыл дверцы. Так синий, школьный костюм на вешалке, рядом на вешалке отглаженные белые рубашки три штуки, красный галстук. С этим всё понятно. Одна рубашка на два дня. В субботу вечером стирка, в воскресенье глажка. К этому меня отец ещё в пятом классе приучил. И брюки гладить тоже. Смотрим дальше, что здесь ещё моего есть. А больше ничего вроде бы и нет. Костюмы отца, платья матери, их плащи, демисезонные пальто. Хотя… Вот ещё пара брюк, с рубашками разной расцветки, судя по размеру, мои. С вешалками понятно, смотрим, что есть на полках. Так здесь на одной из них мои футболки, трусы, носки, трикошки, нормальный, тёплый, спортивный костюм, свитера. С этим понятно, идём в прихожую, там встроенный шкаф — гардероб. Здесь обнаружил из своего нормальную зимнюю, вельветовую куртку на овчине. Это насколько помню подарок от тёти Шуры.

Она с дядей Геной служили в группе советских войск в Германии, и мне перепадали от них вещи после их младшего сына Александра — моего дяди. Тётя Шура была младшей сестрой моей бабушки по материнской линии, а Шурик — мой дядя был старше меня всего на шесть лет. На выпускном помню, был в шикарном гэдээровском, кримпленовом костюме, в котором в своё время выпускался Шурик. Только он сильно раздобрел за шесть лет, и костюм перешёл ко мне.

Что ещё? Болоньевая, утеплённая куртка, шапка-петушок, шапка винтаж из овчины под цвет к куртке. Стильно, однако. Обрезанные валенки. Это уже привет от молодёжной, практически, преступной субкультуры из Казани. Именно оттуда в Горький пришла в конце 70-х мода на телогрейки и коротко обрезанные валенки. В такой одежде удобнее было драться зимой, особенно, если валенки были на резиновой подошве.

У нас также было деление на группировки по месту жительства, дрались микрорайон на микрорайон. Кузнечиха I на Кузнечиху II, вместе против четвёртого микрорайона, Ковалихи и Пьяного угла. Все вместе против Щербинок и Автозавода. Это уже были драки район на район.

Правда, не так, как это было показано в фильме «Слово пацана». Лежащих на земле ногами не били, с пущенной юшкой тоже, давали выйти из драки «до первой крови». Кастеты, велосипедные цепи и прочее не приветствовались. Это использовали отморозки. Так же, как и бить толпой одного. У нормальных пацанов, этого точно не было. Драки проходили по правилам кулачных боёв «стенка на стенку», как это издревне было принято на Руси.

Соблюдались и другие правила. Если провожал в чужом районе девушку, то с ней не трогали. Вот при возвращении домой приходилось, как правило, выполнять нормативы по бегу с препятствиями, изображая загонную дичь. Но даже если и ловили, то опять же против тебя выставляли одного бойца. И дальше драка один на один. Правда, бойца выставляли самого сильного, и там, как повезёт.

Ну, это так, лирическое отступление. Кроме валенок, в строенной гардеробной мои зимние ботинки, причём не «прощай молодость», а кожаные и на меху. Тоже привет от тёти Шуры, как и коньки Botas. О-о-о! Клюшка «КОНО», палка которой посередине скреплена двумя пластинами из нержавейки.

Появление этой клюшки у меня — отдельная история. У одноклассника Валерки Прогина мать работала на какой-то высокой административной должности во Дворце спорта и иногда подкидывала сынуле пару-тройку контрамарок на хоккейные матчи или концерты. Иногда просто проводила во дворец без всяких билетов и контрамарок.

Не помню, с кем играл тогда наш хоккейный клуб «Торпедо», но меня вместе с Валеркой его мать посадила на места сразу же за скамейкой для запасных. И тут во время игры у Варнакова ломается клюшка, и он её меняет у помощника тренера на новую. Тот держит обломки в руках и смотрит по сторонам, куда бы их деть. И тут я десятилетний пацан жалобным голосом и с огромной надеждой в глазах: «Дяденька, а дайте клюшку мне».

«Держи малой», — и с этими словами тот отдаёт мне обломки, которые отец потом скрепил металлическими пластинами.

Моему счастью не было предела. Как же, у меня клюшка самого Варнакова. Знаменитой «десятки» в сборной СССР на Кубке Вызова в 1979 году и в Суперсерии матчей с канадскими клубами в декабре 1982 — январе 1983 года. Стоп! Эта суперсерия ещё только будет. Нда! Жаль, что сейчас тотализаторов на спортивные игры отсутствуют, а то бы я мог бы неплохо так приподняться на деньгах.

Хоккеем я болел лет с семи до, наверное, окончания службы на Байконуре. В милиции стало не до этого. А так я знал в то время все составы сборной СССР наизусть по годам. Вёл статистику. К этому меня отец приучил. Я вместе с ним рисовал таблицы Чемпионатов мира и Олимпиад. Старались не пропустить ни один хоккейный матч, транслируемый по телевизору. Болели, то есть орали перед телевизором до хрипоты. В голове осталось много сведений, особенно про игры с канадцами сохранилось.

Ну, да ладно. Тотализаторов сейчас нет, вернёмся к Михаилу Варнакову. Если коротко, то была. Тьфу, ты! Есть в горьковском «Торпедо» такие игроки, как Скворцов, Ковин и Варнаков, которых не только болельщики, но и специалисты признают уникальной тройкой нападения. И главная их уникальность в том, что почти всю карьеру будут играть за «Торпедо», а их в этом составе неоднократно вызывали, и будут вызывать в сборную СССР. Ни в одном провинциальном клубе советского хоккея такой тройки нападения больше не было.

В 1979 году это звено в составе хоккейного клуба «Крылья Советов» выезжало на турнир в Канаду. Из двадцати одной шайбы, забитой в матчах с канадцами, тринадцать были на счёте именно этой тройки. Потом они в составе сборной СССР играли на Кубке Вызова в том же 1979 году против таких канадских нападающих, как Бобби Кларк, Ги Лафлёр, Жильбер Перро. Ковин в решающем матче, который наша сборная выиграла со счётом шесть — ноль, забил четвертую шайбу.

А у меня тогда уже была клюшка самого Варнакова. И это ещё что… Клюшка Варнакова — это, конечно, круто. Но мне больше из горьковской тройки нравился Александр Скворцов. В ледовых сражениях у нас во дворе, я всегда объявлял себя номером 17, как у Скворцова и Харламова. И отец мне на шестнадцатилетние сделал шикарный подарок — клюшку «Союз», на которой расписались все члены команды «Торпедо». На крюке с пожеланием успехов, расписался сам Скворцов. Посмотреть на эту клюшку к нам домой приходили целыми делегациями даже совсем незнакомые ребята с других микрорайонов.

Как я потом узнал, тётя Валя Храброва преподавала в институте, где заочно учился Скворцов и Ковин. Их она и попросила организовать процесс сбора подписей от хоккеистов «Торпедо», передав купленную моим отцом новую и очень дорогую по тем временам клюшку «Союз». Теперь-то понимаю, чего только не сделает заочник за нормальную оценку на экзамене или зачёт, пускай он и олимпийский чемпион Зимней Олимпиады 1984 года в Сараево.

С Храбровыми мы дружили семьями, а с их дочерью учились в одном классе шесть или семь лет, пока та не перешла в другую школу Часто либо она с родителями — дядей Мишей и тётей Валей приходили в субботу вечером к нам в гости. Или мы дружным семейством шли на ужин к ним. Небольшое застолье, а потом рубились трое на трое в «Козла» или «Девятку».

Родители нас даже женихом с невестой называли, и серьёзно планировали поженить, а мы даже гуляли и в кино вместе ходили парой. Несколько раз помню, поцеловались. Но то ли в шестом, то ли в седьмом классе Наталья вместе со Светкой Рыбкиной ушла в сорок девятую школу. Они туда ходили на секцию спортивной гимнастики, имели хорошие результаты, и их переманили туда. Кстати, самых красивых девчонок в классе. После этого наши личные отношения и некоторая детская влюблённость с Натальей потихоньку сошла на «нет». Встречались дальше только семьями.

Ладно, с приятными воспоминаниями закончили и с одеждой примерно разобрались. Хотя, надо зарубочку в мозгах поставить. Бедновато, на мой взгляд. Или нет⁈ Не помню. Но, как вариант для разнообразия гардероба у меня есть тётя Настя, точнее бабушка Настя — родная сестра деда по отцовской линии, которая работает швеёй на фабрике «Маяк», и, насколько я помню, подрабатывает шитьём на дому. Так что можно будет подумать, что ей можно будет заказать. Главное ткань найти и деньги как-то заработать.

Я как бы за модой особенно не гнался, носил то, что родители покупали или, что от Сашки по наследству доставалось, опять же из моих воспоминаний, но после девятого класса помню пошиковал в приобретении очень-очень модной и дорогой одежды. Отработав на каникулах страду помощником комбайнёра или «соней», я заработал кучу денег — четыреста с хвостиком рублей. Много? Очень много для девятиклассника. Но, как мы впахивали!

С помощью деда по отцовской линии удалось попасть в экипаж к Сашке Люлину. Ему как бывшему войну — интернационалисту, награждённому медалями «За отвагу», «За боевые заслуги» и двумя афганскими медалями, дали тогда новенький комбайн «Нива» СК-5.

Работать начинали с рассветом, когда спадал туман, если он был, а так ещё звезды в небе горели. Перекусив, что было в тормозках, убирали хлеб до обеда, когда из колхоза на поле приезжала машина с термосами. Горячие щи на первое с большим куском мяса каждому, на второе, как правило, гречка с топлёным маслом и просто огромной котлетой. Горячий белый хлеб, который пекли в пекарни колхоза. Компот из сухофруктов. Ничего вкуснее ни до, ни после, я не ел. Потом часовой обеденный сон. И дальше уборка до ужина.

Ужинали и завтракали тем, что привозил из дома. Сашка отправлял меня часов в шесть вечера на его мотоцикле «Восход» в деревню. Я забирал собранные тормозки у себя и в его доме. После ужина часов в восемь вечера и небольшого отдыха работали до тех пор, пока в свете шести или семи фар от тракторов, которые Сашка установил на комбайне, было уже не видно, куда же мы едем по хлебному полю. Потом сон часа три-четыре. Сашка ночевал в кабине, а я залезал через люк в бункер и зарывался в зерно. Оно тёплое, почти горячее, зарылся и спишь.

До сих пор в памяти сохранился этот запах жнивья, зерна, соляры, раскалённого металла и ночного свежего воздуха. Раза три за пару недель, помню, попадались под комбайн зайцы. Сашка был опытным комбайнером, успевал остановить подачу, врубить реверс, и не перемолотая в фарш тушка зайца вылетала из жатки назад. А у нас на ужин была запечённая в глине зайчатина.

А почему помощника комбайнера или штурмана называли «соней». Так потому, что если комбайнер опытный, то штурман спит в скирде или в посадке. Не нужен он опытному. На помощника, как правило, сваливали организационно — хозяйственные вопросы. Привезти тормозки и организоватьзавтрак и ужин. Костёр развести, разогреть пищу, чай заварить. Самогона или браги тайно прикупить, так как во время страды спиртные напитки, даже пиво, в сельмаге не продавались. Стирку ежедневную организовать.

Страда по уборке хлебов — работа тяжёлая, утомительная и очень грязная. Пыль на тебе, не смотря на кабину, не говоря уже, если ты снаружи находишься, оседает просто слоями. Стираться и мыться лучше каждый день, а то чирьями от грязи можешь за неделю покрыться.

У Сашки была такая же, как у отца сорокалитровая, молочная фляга. В неё загружаешь грязную одежду в воду, чуть-чуть соляры нальёшь, настругаешь хозяйственного мыла, закупориваешь и ставишь между бункером и двиглом поближе к роевне. Там всё часов двенадцать и бултыхается. Температура у движка под сто градусов. Отмывалось все. Правда, к концу страды моя одежка в двух комплектах выцвела полностью.

Потом вечером сольёшь из фляги грязь, отожмёшь одежду, свяжешь в куль, прикрепишь к багажнику и едешь на Сашкином мотоцикле «Восход» к ближайшему колодцу или ручью. Прополощешь одежду, наберёшь в канистру чистой воды, съездив за нею пару раз и опять уже с чистой водой одежду в бак. А ночью развешаешь её в кабине, если дождь или на воздухе. С утра она сухая. А оставшейся водой ночью и утром умывались и обмывали всё тело, без разницы, какая погода на улице. С этим у Сашки было строго. Он и сам так делал и меня заставлял. С утра умылись, обмылись, грязную одежду в «стиралку», завтрак и на новый рабочий суточный круг.

Ещё запомнилось, как перегоняли комбайны с поля на поле. Машины гнали своим ходом. И вот представьте в один из перегонов, идёт по просёлочной дороге колонна из шести или восьми комбайнов, точно уже не помню. Жатка занимает всю дорогу из утрамбованного гравия. И тут сзади появляется жигуль, который начинает сигналить, требуя уступить дорогу. Мы тогда с Сашкой шли последними в колонне. Я ехал на бункере, и Люлин послал меня смотреть в щель между мотором и бункером, сколько правому, переднему колесу до обрыва обочины. Я орал сколько, а он прижался к самому краю обочины и пропустил торопыгу.

Копейка нас обогнала и упёрлась в копнитель впереди нас идущего комбайна. Точно сейчас и не вспомню, кто вёл его, кажется, дядя Вася Разгулин, а может и не он. Только этот комбайн вдруг открыл копнитель, а Сашка включил мотовило и начал подпирать жигуль, загоняя его в копнитель. Мотовило — хрень в пять метров, которая вращается, а копнитель, как гараж. Только ещё зубья сверху трясутся, а снизу искры от утрамбованного гравия и волокущейся по нему нижней створки копнителя летят. Короче, жуть полная!

У водителя жигулей нервы не выдержали, и он съехал с дороги в кювет. А мы с Сашкой ржали, как ненормальные. Правда, потом выяснилось, что в машине был какой-то важный москвич с семьёй, который приехал проведать свою родину в селе Лопатино. Он даже заявление в милиции Лукоянова написал о выходке комбайнеров, которых необходимо привлечь к уголовной ответственности за злостное хулиганство. Только попробуй определить, какого колхоза были комбайны. На них номеров нет. Нет, если бы милиция захотела, то нашла бы. Только москвичей, особенно качающих свои права, и тогда не любили. Ну, пошутили ребята. Чего на них теперь уголовное дело заводить⁈

В общем, в ту страду наш экипаж по убранным хлебам занял первое место не только в колхозе «40 лет Октября», но и по всему Лукояновскому району. Сашке вручили за победу в районном соцсоревновании мотоцикл «Ява» с люлькой, сколько заработал он, не в курсе, а я получил за две недели больше четырёхсот рублей. У отца, начальника цеха с премией выходило в месяц порядка ста девяносто рублей. Он, правда, двухнедельный отпуск летом старался брать в страду по уборке хлеба и тоже подрабатывал комбайнером.

И вот на эти деньги с разрешения родителей я купил себе джинсовый костюм «Avis». Это, конечно, не Lee, Levi’s или Wrangler, но индийские джинсовые костюмы тоже котировались высоко. Пусть они и стоили в два раза дешевле, но их можно было купить официально в магазине. Пусть и из-под полы, но без риска залететь за фарцу.

Конечно, те, кому удавалось достать редкую и ценную пару Lee, Levi’s или Wrangler, занашивали её до дыр. Когда джинсы протирались в районе пахового шва, на них ставили заплатки: отрезали деним с нижнего края штанин или жертвовали задними карманами.

Но даже, когда оригинальные джинсы приходили в совсем ветхое состояние, расставаться с ними не спешили. Большинство, отрезав штанины, превращали их в шорты, а некоторые умельцы аккуратно распарывали швы и использовали получившиеся куски ткани, как лекала, на их основе раскраивали доступные в СССР ткани, например, популярностью пользовался вельвет в мелкий рубчик, и в точности повторяли из них заграничный фасон. Это, кстати, про тётю Настю. Уж она по таким лекалам точно легко сошьёт, что брюки, что куртку.

Тем не менее, за индийскую джинсовую пару, я тогда, точнее, родители отдали двести пятьдесят рублей, плюс в виде презента, отец вручил тёте Соне бутылку коньяка «Белый аист», который та любила. Она работала на какой-то промбазе, и родители через неё доставали различный дефицит. Тётя Соня была книгоманом, а мама в то время работала уже заведующей библиотекой имени Михаила Светлова на улице Саврасова. У неё в кабинете хранился, так называемый, закрытый фонд книг, которых не было в общем зале. Пикуль, Семенов, Астафьев, Ефремов, Распутин, Аксёнов, Дюма, Дрюон и многие другие дефицитные книги, поступившие в библиотеку, но они распределялись по очереди для чтения только среди своих.

В двадцать первом веке тяжело себе представить, насколько же был читающим советский народ. За дефицитными книгами велась настоящая охота. Не только для того, чтобы приобрести, а хотя бы прочитать. Благодаря этому интересу, у нас в доме не было особых проблем с продуктами питания. Продавщицы магазина «Мясо. Рыба. Овощи» на пересечении улиц Саврасова и Бекетова очень любили почитать, поэтому мамуле всегда оставляли дефицитные продукты. Библиотека была через два дома от магазина. Тётя Валя Ломова, которая работала на мясокомбинате, будучи книгоманом, тоже приносила маме за нормальную цену такой дефицит, как копчёная колбаса, сосиски, сардельки, любимый мною окорок и прочие вкусняшки.

В общем, я тогда на контрольный, школьный сбор 30 августа пришёл в джинсовой паре, чем вызвал жгучую зависть одноклассников. Наша классный руководитель Нина Ивановна Силина потом моей маме высказалась по поводу баловства меня такой дорогой одеждой.

Нина Ивановна пришла к нам в школу, когда мы уже заканчивали седьмой класс, и за полгода до этого у нас сменилось три классных руководителя, из-за чего мы разболтались по полной программе. У новой классной муж был военным, и его перевели в Горький, а она стала в школе преподавать химию. Плюс ей дали наш класс для перевоспитания, что Нина Ивановна, бывшая чемпионка Украины по метанию дисков и жена полковника очень быстро сделала. Буквально за пару секунд.

Помню, первый урок с ней. Нина Ивановна представилась и начинает знакомство с классом, поднимая по журналу учеников. Макс Егорин — главный хулиган в классе, да и в школе, продолжает болтать, сидя на первой парте, отвернувшись назад. Нина Ивановна делает первое замечание. Макс ноль внимания, фунт презрения. Второе замечание, реакция аналогичная. В классе раздаются смешки. Нина Ивановна встаёт из-за учительского стола, подходит к Максу, который был небольшого роста и весил тогда, наверное, килограмм сорок — пятьдесят, вытаскивает его за шквариник на вытянутой руке и, сделав оборот на триста шестьдесят градусов, метает его, как диск во входную дверь класса. Макс — диск летит по воздуху метра четыре, врезается в дверь, которая открывается внутрь класса, и вместе с ней и вывороченным косяком падает на пол.

Представляю, что бы было, если бы такое учитель сотворилв школе в том моём прошлом — будущем в двухтысячные годы. Наверняка бы привлекли к уголовной ответственности и посадили. Тогда же класс мгновенно вспомнил, что такое школьная дисциплина, а после уроков мы, почти все парни из класса, вместе с трудовиком поставили косяк и дверь на место. В школе Нина Ивановна сразу стала признанным авторитетом, и не только у школьников.

Мамуля, которая была председателем родительского комитета класса, быстро нашла общий язык с новой классной, после нескольких недопониманий, и Нина Ивановна стала довольно частым гостем в нашем доме. Мне это было не внове, так как бывший классный руководитель Елизавета Кузьминична была старой подругой матери. Они вместе начинали работать в школе-интернате, когда родители вместе со мной двухгодовалым переехали в Горький. Потом мамуля перешла работать в детский сад, куда я ходил и очень часто болел. И вот, когда родители построили в Кузнечихе кооператив, и я пошёл в школу, выяснилось, что там работают три бывшие по интернату мамины подруги: Елизавета Кузьминична, Анастасия Петровна и Жанна Семеновна, причём две из них были завучами.

Вы даже представить себе не можете, каково было мне учиться, когда эти три подруги мамы в любой момент могли позвонить ей или просто прийти к нам домой, рассказав обо всех моих косяках. А потом ещё к этой троице добавилась и новый классный руководитель.

Если кратко, то Нина Ивановна по поводу моей джинсовой пары высказала мамуле своё фу, но быстро изменила своё мнение, узнав, что на обновление моего гардероба я заработал сам. Она потом меня ещё и в пример привела, заставив на классном часе рассказать, как я работал помощником комбайнёра.

Ладно. Очередное лирическое воспоминание, пора приступать к самому главному — узнать, что же я помню из своей прошлой жизни. И решить, что же буду делать и как жить во второй раз.

Пройдя в зал, открыл одну из нижних дверец стенки. Не угадал. Следующая дверца. Вот он — отцовский дембельский альбом, в котором хранились также и семейные, и мои фотографии. Взяв альбом, вернулся в свою комнату и уселся за письменный стол.

Посмотрел на магнитофон, как и предполагал, «Романтик — 306». В окошко видно, что кассета в магнитофоне есть. Вставляю вилку в розетку и нажимаю кнопку пуск. В комнату врываются звуки популярной песни группыSmokie с узнаваемым хриплым вокалом Криса Нормана «I’ll Meet You at Midnight» — «Мы встретимся в полночь».

Мурлыкая в такт музыки, я перелистывал страницы альбома, где большинство фотографий были посвящены службе отца на Балтийском флоте. Вот пошли стопками семейные фото, быстро просмотрел их все. Каких-то изменений в родственниках нет. Все те же самые. А вот и то, что нужно. Я взял фото нашего класса. Перевернул её. Как и думал, надпись: «25 мая 1981 года. 5 „А“ класс». Смотрим и вспоминаем.

Вот Ленька Рузников, а это Вовка Воронов и Лёшка Козак. Нас ещё называли тремя мушкетёрами. Дружили, как говориться, не разлей вода где-то до девятого класса, а потом Вовка ушёл в ПТУ и наша тройка распалась. У Ворона появились другие друзья. А с Лёшкой мы в девятом классе также как-то перестали тесно общаться. Вот и Наташка Храброва, о которой вспоминал, а вот Светка Рыбкина.

Ещё минут пять у меня ушло на узнавание одноклассников. Не вспомнил только троих. Даже удивительно. Больше половины класса после восьмого класса в десятый не пошла. С теми, кто ушёл как-то связь сразу оборвалась. И не смотря на то, что прошло с того момента для меня больше сорока лет, почти всех вспомнил.

Отложив фото и альбом, достал портфель, который стоял с боку между столом и стеной. Из портфеля вытянул дневник. Итак, я учащийся 6 «А» класса. Открыл оценки за две четверти. Одни пятерки. Первая страница. Русский язык — учитель Пусторукова Елизавета Кузьминична, она же «Лиза», она же завуч, она же мамина подруга. Алгебра и геометрия — учитель Соколова Людмила Николаевна. Самая молодая и симпатичная из всех учителей.

Хотя, Сима — Серафима Петровна — учитель по биологии, по красоте, может с Людочкой поспорить, не смотря на свои сорок с хвостиком. А Людочке ещё и двадцати пяти нет. Она и прозвище Людочка получила из-за того, что её так другие учителя называли. Но как учитель, она была… Тьфу, ты! Она есть опять или снова. Ей опять нет двадцати пяти, но она грамотный,очень строгий и требовательный учитель.

Учитель истории — Сиротина Александра Ивановна. Мой любимый учитель в школе и мой любимый предмет. Правда, доставал я любимого учителя и очень часто неудобными вопросами. Слишком много читал дополнительной исторической литературы, любил копаться в первоисточниках, в частности в летописях.

Повезло мне классе в седьмом наткнуться на три тома из пятнадцати «Полного собрания русских летописей», второго издания 1908–1929 годов. Я тогда охотился за «макулатурными книгами». Была такая программа в СССР ещё с середины семидесятых по словам родителей. Но я к этому приобщился, точнее, приобщили родители, осенью-зимой 1980 года, почти сразу после окончания Олимиады-80.

На Бекетовке был магазин «Книга» на первом этаже пятиэтажки, а во дворе был приёмный пункт макулатуры. Сдал двадцать килограмм и получил сорок копеек. Но не это привлекало сдатчиков, а купон с названием книги и марки с количеством, сданных килограмм макулатуры: «10 кг», «5 кг» и «2 кг». На одну книгу требовалось двадцать килограмм. Потом этот купон с марками ты предъявляешь в этом же магазине и имеешь право её купить, а без купона увы. В свободной продаже такие книги не продавались. После Олимпиады в «макулатурных книгах» появились пять романов Мориса Дрюона из цикла «Проклятые короли», и за ними началась настоящая охота.

В этой охоте принял участие мой отец, но возникли определённые трудности. Приёмный пункт открывался в восемь утра, а очередь начинала выстраиваться с пяти, а то и раньше. Бате же надо было на работу успеть. Так что он «макулатурными книгами» мог заниматься только в воскресенье, когда очередь была самой большой. Вот и писала мама записки в школу, когда я из-за этих очередей пропускал по будним дням пару первых уроков.

А потом я и сам к этому пристрастился, так как заполненные марками купоны, а ещё лучше книги можно было толкнуть по тройной и выше цене. Всё зависело от книги. Тот же нулёвый Дрюон на толкучке у Печерского монастыря оценивался до восьмидесяти рублей. И находились люди, которые по такой цене покупали. За восемьдесят — восемьдесят пять рублейшли тома Осипа Мандельштама и Марины Цветаевой. Да, бешеные деньги, да, дефицитные книги стоили на чёрном рынке безумно дорого. Про это был даже анекдот. Разговор двух человек на книжном чёрном рынке:

— Надоело в однокомнатной квартире жить. Книжки все место занимают.

— Какие дела. Покупай двухкомнатную.

— Денег нет.

— Это просто — продай книги.

Так что можно было поднять большие деньги на книгах, но была большая вероятность попасть в милицию за спекуляцию.

Я для себя тогда занимался сдачей макулатуры изредка за купоны и марки, которые потом продавал по стоимости книги. А это, кроме двух копеек за килограмм, три — пять рублей. И здесь риск попасться был намного ниже. А для того, чтобы набрать необходимую макулатуру я в школьной форме с пионерским галстуком обходил дома и просил её у жителей. Этим их было не удивить, так как в школах пару раз в год проводили сбор макулатуры и металлолома. При этом между классами шли соревнования, кто больше сдаст, поэтому макулатуру собирали и обходом по домам.

Вот во время такого обхода квартир какой-то сильно подвыпивший мужчина в майке алкоголичке и сунул мне на отвяжись три тома «Полного собрания русских летописей» раритетного издания, за которые он бы мог в букинистическом магазине получить приличные, я бы сказал очень приличные деньги. Хорошо, что он об этом не знал.

Вот и изводил я Александру Ивановну неудобными вопросами. Ладно, класс более-менее вспомнил, учителей тоже. Ознакомимся теперь с предметами, что я буду учить сейчас в школе. Провозившись почти час с учебниками, быстро пролистывая их и периодически меняя кассеты в магнитофоне, понял, что особых проблем не будет. Алгебра и геометрия, это вообще ни о чём. Литература, история средних веков без проблем. Биологию, зоологию, как и физику придётся немного подучить, географию материков тоже. Английский язык вспомнить.

Произношение нормальное мне в прошлой жизни поставить не удалось. С переводом у меня никогда проблем не было, а вот произношение. Как мне говорили все преподаватели, даже в Можайке, мой нижегородский прононс ставил крест на моём английском, который точно никто из коренных его носителей не поймёт. Музыка или пение? С этим всё в порядке. Вся семья поющая. Мама с младшей сестрой в своё время выступали дуэтом в Лукояновском районе, как сёстры Бажовы. Да и на гитаре я неплохо играл и пел. Труд и физра, вообще не вопрос.

Хорошо, с этими вопросами разобрались. Теперь основной вопрос. Что я буду делать в этой жизни? По какому пути идти?