Порочные

Глава 10

Эмили Бартон

Я положила телефон на столик в прихожей так, будто держала ядовитую змею, и уставилась в окно, за которым не собиралась стихать гроза.

В голове все еще звучал тихий, обволакивающий голос Марка, очень вкрадчивый, очень… свой, приятный.

Да, черт возьми, мне было приятно слушать все это, мне нравилось, когда он такой: все еще до безумия наглый, настойчивый и в то же время открытый, предельно прямолинейный, внимательный.

Короткий смешок, совсем невеселый, сорвался с губ.

Марк вытирал мне сегодня волосы…

Осторожные, невероятно приятные движения длинных пальцев. До мурашек, до задержанного дыхания, до учащенного сердцебиения. Да чего уж там, мурашки появлялись даже сейчас, просто от воспоминаний.

Ситуация… непонятная….

Я вообще редко понимала Джефферсона, не понимала его и сейчас. Может, просто дать ему наконец, и он отвалит? А я выдохну и сосредоточусь на том, что действительно стоит моего внимания?

Господи, Бартон, ты совсем поехала?

Я тряхнула головой и все-таки заставила себя подняться с дивана и дойти до спальни.

На самом деле непонятным было не только поведение Джефферсона. Поведение лаборанта тоже озадачило сегодня. Как и моя собственная реакция на волка. Мне очень не хотелось думать о том, что произошло во время нашей встречи, но не думать об этом не получалось.

Что если он — моя пара? Что если… волчица выбрала Джереми?

Вот серьезно, только этого дерьма мне и не хватало для полного счастья.

Очень хотелось малодушно списать все на что-нибудь избитое и банальное: стресс, реакция на блокатор, хитромудрая мутация у Джереми или любая другая хрень, но…

Но, твою мать, я в это не верила. Не могла.

Но и то, что мы связаны, я тоже отчего-то не могла принять.

Тьфу!

Я врезала от досады кулаком по кровати и перевернулась на другой бок, невероятным, невозможным усилием отгоняя мысли. Вообще меня всегда удивляла эта особенность: мы вскрываем себе вены, ковыряемся в ранах, сдираем с себя кожу исключительно по вечерам, лежа в кровати и глядя в потолок, вместо того, чтобы просто спать. Подсознание — та еще сука. А поспать мне надо, день завтра обещает быть удивительно отвратительным.

И странно, но в сон я провалилась практически сразу же. В обычный сон, без сновидений, просто долгожданная тишина и темнота.

Утро наступило нежданно — ворвалось в эту блаженную тишину и темноту ором будильника и разбило ее в дребезги, вырвав из горла стон отчаянья и разочарования.

Душ немного помог прийти в себя, мир вокруг не казался таким уж мерзким. Я любила принимать душ по утрам, могла проторчать под струями воды больше часа. Вот и сегодня провела в ванной кучу времени и вышла из кабины с улыбкой на губах.

Но улыбка слетела с лица, стоило только открыть дверь в комнату.

В доме кто-то был.

Дело не в шорохе, не в шуме, даже не в запахе. Просто в ощущении: оно шарахнуло апперкотом, натянуло мышцы и скрутило нервы, заставило вслушиваться до звона.

В комнате никого не было.

Я тихо пересекла спальню, стараясь ничего не задеть, стараясь сделать так, чтобы полотенце не шуршало по телу, чтобы не было слышно звука шагов. Бесконечно медленно повернула ручку, так же бесконечно медленно открыла дверь, считая собственные вдохи и выдохи.

Не было страшно.

Я злилась. Я очень сильно злилась.

Замерла в полутемном коридоре, продолжая вслушиваться в окружающее пространство. И ничего не слыша.

Совершенно ничего: ни дыхания, ни скрипа досок, ни шорохов.

Но в доме кто-то был. Ощущение чужого присутствия, как тонкая пленка, обволокло кожу, проникло в кровь, адреналин ртутью растекся по телу, как цезий без аргона.

Я сделала несколько шагов к гостиной, внимательно оглядела то, что смогла: большую часть дивана, комод, арку, ведущую к кухне, угол телика. По ногам потянуло прохладой. Где-то было открыто окно. Не где-то — на кухне.

Еще несколько шагов.

Я скользнула вдоль стены к небольшому камину. Предельно аккуратно, чувствуя себя ребенком на ярмарке, пытающимся провести кольцо через вращающуюся спираль так, чтобы не задеть ее краев, вытащила из подставки возле небольшого камина кочергу.

Можно, конечно, было обернуться. Еще там, в ванной. Но я опасалась, что хруст костей выдаст с головой и незваный гость просто сбежит. А я очень не хотела, чтобы он ушел вот так. Видимо, разгром в моей собственной квартире в Эдмонтоне дал о себе знать. Видимо, прорвался здесь, через эту ярость — необдуманную, беспечную, безрассудную.

Где-то в самом дальнем уголке сознания билась мысль о том, что я поступаю неправильно, слишком рискованно. Но мысль была чертовски робкой, а ярость чертовски огромной.

Я сжала кочергу крепче, перехватив правой рукой, и шагнула к кухне, снова прижалась к стене, вслушиваясь.

Ничего.

Только звуки с улицы. И все тот же сквозняк по ногам.

Могла ли я оставить окно открытым?

Додумывать времени не было, шорох возле задней двери оборвал мысли и дыхание, почти выдрал рычание из горла. Я почувствовала, как изменились зрачки и вытянулись когти, как волоски на шее встали дыбом.

Нет, скотина, ты не свалишь вот так…

Я рванулась вперед, бросая себя к двери, сжимая кочергу так, что на пол из разорванных ладоней закапала кровь, сердце колотилось в горле, все тот же адреналин кипел лавой, во рту — клыки, а из горла все-таки сорвалось протяжное, низкое рычание, и…

И не успела даже пикнуть.

Сильные руки сжались вокруг меня, спеленав по рукам и ногам, ко мне сильно и… туго прижалось чужое, большое и горячее тело.

Я двигалась так быстро, что не смогла даже понять, у кого в руках очутилась. Рванулась изо всех сил, просто потому что не смогла остановиться, мозг не сумел так быстро проанализировать информацию, зарычала громче, попыталась дотянуться клыками хоть куда-нибудь, если уж руками не получилось.

Кочерга с глухим, тяжелым звуком ударилось о доски.

Нос уловил знакомый запах, а взгляд наконец-то прояснился, мозг обработал данные.

Маркус Джефферсон стоял в проеме. Маркус Джефферсон сжимал мои руки, крепко, но не причиняя боли. И выражение лица у Маркуса Джефферсона было такое, будто на Рождество вместо подарка под елкой он обнаружил мешок картошки.

Полотенце свалилось на пол.

А я не могла выдавить из себя и слова. Просто застыла, стараясь все-таки вынырнуть из состояния дикой злости и осознать окружающую действительность, понять ее. Пыталась успокоить волчицу, взять под контроль инстинкты.

Звук шарахнувшей о косяк двери заставил вздрогнуть. Глаза волка потемнели.

— Эмили…

Он растянул мое имя, каждую чертову букву, каждый долбанный слог, как будто облизал с ног до головы, как будто трахнул меня, положил свободную руку на мою обнаженную спину, прижимая крепче. Кожу ожгло, дыхание опять сбилось, я снова вздрогнула.

— …что ты вытворяешь?

Я не могла ничего сказать. В голове — звон и пустота. Язык прилип к небу, не слушались губы. Я ощущала лишь его тело, слышала только удары его сердца, всматривалась в темные, как вересковый мед, глаза. Вдыхала его запах и… запах моего собственного желания. Густого и терпкого. Желания, выдравшего тормоза с мясом.

И Маркус Джефферсон об этом знает.

Твою же ж мать…

— Я…

Да пошло оно все в задницу, в самом деле. Что я строю из себя овцу на заклании?

Я привстала на цыпочки, скользнула губами вдоль шеи волка, по колючему подбородку, наслаждаясь тем, как щетина царапает мои губы, смакуя каждый миллиметр, лизнула нижнюю губу и немного отстранилась.

О, какой у него был взгляд. Как у самого отчаянного грешника. Он тяжело и громко сглотнул, выпустил мои руки, подхватил под задницу.

Я жадно и грубо схватила Марка за волосы, притянула голову к себе, наклоняя, и впилась в губы поцелуем, сплетая языки, перемешивая дыхание.

Господи, как же он целовался… Он всегда так целовался: напористо, резко, покусывая мои губы, нападая, заявляя свои права. В каждом движении скользила сила, в каждом прикосновении — отражение его характера и зверя.

Это сводило с ума, это туманило и дурманило мозги. Как-будто я вдруг оказалась в другой реальности, в другой вселенной, где можно все.

Влажный, жаркий звук поцелуя заводил так, что я сжала ноги плотнее, крепче втиснулась в тело оборотня, вцепилась в волосы Джефферсона еще сильнее. Втянула его язык в рот, обхватывая губами, царапая клыками, проводя своим вдоль.

Марк зарычал.

И этот рык прокатился вдоль меня, от кончиков пальцев на ногах до макушки, усиливая желание еще больше. Я ощутила этот рык в собственном горле и…

И разжала ноги, оттолкнула от себя волка, отступая на несколько шагов назад, подняла с пола полотенце, всмотрелась в лицо мужчины.

Он стоял возле двери, грудь быстро опускалась и поднималась, глаза были темными, как сама бездна, взгляд ошалевшим, ничего не понимающим.

— Понравилось? — спросила хрипло, не торопясь прикрывать расплавленное, почти предавшее меня тело.

Джефферсон с шумом втянул воздух, желваки заходили на скулах, на шее проступили вены. Он смотрел на меня, разглядывал каждый миллиметр, каждую родинку, выпуклость и впадинку, споткнулся на кружеве нижнего белья, снова тяжело и гулко сглотнул.

— Ты знаешь ответ, Эмили.

— Знаю, — улыбнулась. — Знаю, что ты хочешь меня. А еще знаю, что вся эта забота, внимание, твои взгляды закончатся, как только ты затащишь меня в постель. Но, Марк, — покачала головой, — я не стану с тобой трахаться. Я больше не поведусь на эту хрень. Поэтому смотри. Смотри внимательно на то, что тебе никогда не достанется.

Джефферсон дернул головой: резко, порывисто. Облизал губы, тут же сжавшиеся в тонкую линию. Взгляд стал тяжелым, странно-затягивающим.

— Я сделал тебе настолько больно? — вопрос прозвучал тихо, но для меня был похож на взрыв. Оглушил. Будто Марк меня ударил. И удар был очень болезненным.

Черт, неужели я не переросла, не пережила это?

Все сложно… Почему все так сложно? Почему больно?

Я не успела пошевелиться, ничего сказать, не успела отступить, когда Джефферсон снова оказался рядом, когда вытащил из онемевших пальцев полотенце, когда завернул меня в него и усадил на стол, сжимая плечи.

— Ты даже не представляешь, — выдавила зло. Казалось, это признание вырвалось наружу сгустками крови, болезненным спазмом, продравшим от основания до макушки, сжавшим в кулак внутренности. Я хотела его оттолкнуть, но боялась прикоснуться, боялась сорваться. — Я просила тебя тогда не выходить в круг, я просила тебя не драться за Крис. И ты обещал. Обещал не делать этого, но…

Непонятное выражение промелькнуло на лице волка. Он смотрел, ничего не говоря, несколько бесконечных секунд все тем же тяжелым, выедающим взглядом, а потом обнял.

Обнял…

Он, мать твою, меня обнял…

Меня затрясло. Так сильно и так резко, что даже зубы клацнули. Руки вцепились в футболку на плечах, сжали ткань в кулаках, натягивая почти до треска.

…и зашептал в ухо.

— Я дрался в том чертовом круге пять лет назад не за Кристин Хэнсон. Я дрался там за тебя, — каждое слово, как яд, как иголки в открытую рану. — Ты была в доме, Эмили, ты была на пороге новолуния. И чужаки пришли к нам. Чужаки стояли на площадке, вдыхали твой запах, чувствовали тебя. Они рычали и скалились, прорывались внутрь, они готовы были забрать тебя силой, увести от волка, из стаи. Забрать у меня. Я был глуп и взбешен. Слишком взбешен, чтобы сдержать зверя. Я даже не понял, как перекинулся тогда. Ничего не соображал. Только твой запах.

Хотелось орать. Хотелось ударить его так, как никого никогда не била. Хотелось сделать ему больно.

А он ничего не замечал, не понимал моего состояния, или делал вид. Продолжал говорить этим проклятым шепотом, пробирающим до основания, продолжал заколачивать гвозди в мой гроб.

— Ты пахнешь летом, заучка. Ты резкая, дерзкая, упрямая. Ты никогда меня ни во что не ставила, ты отчитывала меня, как мальчишку, даже в детстве. Ты… — он замолчал, втянул носом воздух за моим ухом, потерся, — ты сводишь с ума, ты обжигаешь. Ты убиваешь, Эмили.

То ли рык, то ли стон сорвался с губ, я все-таки врезала ему, отстранившись. Хлесткая, звонкая пощечина, и боль в руке.

— Не смей! — прорычала, вскакивая со стола. — Не смей, Маркус. Хватит с меня твоих игр, твоих непонятных… всего этого дерьма. Что?! Стае нужен врач? Франческа лажает на каждом шагу?

— Я не играю, — покачал он головой. Джефферсон был удивительно спокоен, невозмутим, голос оставался ровным. — И стая может идти на хер. Речь не о ней, речь о нас.

А я кипела. Я все еще хотела надавать ему по морде. За все. Но… но мне правда стоило взять себя в руки. Или хотя бы попытаться. Вот только не получалось ни черта.

Я очень давно настолько не теряла самообладание, я очень давно так ни на кого не злилась. Я вообще отвыкла от этих чувств. От всех чувств. Джефферсону удалось достать, вытащить из меня все самое темное, все забытое. Ему удалось развести меня на эмоции.

— Я не верю тебе, — все еще рычание, пусть и не такое громкое.

— Имеешь право, — он чуть дернул уголком губ. — Я ощущаю твою злость, Эм. Если хочешь врезать мне, бей, — он развел руки в стороны. — Заслужил.

О-о-о, желание сделать так, как Марк сказал, было огромным, величиной с Юпитер, размером со вселенную. Орать и бить посуду о его бестолковую голову.

Но я просто стояла напротив и дышала. Шумно. Часто. Ощущая на языке вкус собственной крови. И злости. Злость похожа на горелый хлеб или сбежавшее молоко — забивает все.

— И ты думаешь, после этого мне должно полегчать? Правда полагаешь, что что-то изменится? Ты…

Я не находила слов. Перестала рычать, голос звучал почти так же, как если бы я говорила со Стеф во время осмотров и анализов.

— Почему ты не бьешь, Эм? — почти ласково проговорил Марк, опуская руки, касаясь моей щеки костяшками пальцев. На миг захотелось закрыть глаза и просто понять, ощутить это движение, простое прикосновение. — Почему не можешь ударить?

— Остановись, — почти мольба, очень хочется закрыть глаза, очень хочется… Его хочется. Податься за этой рукой, потянуться, снова ощутить губы на своих, его дыхание на моей коже, его укусы.

— Останови меня, — покачал он головой. — Отодвинься, уйди, выстави меня вон.

— Это подло, Марк, — правда подло, все эти прикосновения, его слова, движения, голос, запах…

— Подло? Нет, Эм… Это не подло. Скажи, — его голос звучал по-прежнему тихо, все еще пробирал до основания, — если бы тогда, после круга, я сказал, что хочу, чтобы ты осталась, ты бы осталась? Признайся, наконец!

Снова его слова будто ударили. В воздухе между нами искрило, воцарившаяся тишина сжимала горло горячей узловатой рукой.

— Ты… Ты бы так не сказал. Я знала, что ты оттолкнешь…

— Вот это подло, Эмили. Ты пришла ко мне, ты пришла ко мне после круга, швырнула в лицо свое признание… Для чего? — его пальцы скользнули со щеки в волосы, зарылись, натягивая, заставляя отклонить голову, заставляя смотреть волку в глаза. — Я жил с этим пять лет. Пять лет выскребал из себя твои слова. Ненавидел себя, ненавидел тебя. Пытался понять, правильно ли поступил, отпустив, оттолкнув. Пытался понять, увижу ли тебя снова, — его лицо и губы были совсем близко. — Хоть один гребаный раз. Твое признание — это подло, Эмили. Так зачем ты призналась мне?

— Я…

Я знала, какой ответ он хочет услышать. Тогда я не могла себе объяснить, что мной движет, тогда… я не думала о том, почему решила все-таки рассказать, как болела и бредила им все это время. Решила, несмотря на то, что он болел и бредил Крис, несмотря на то, что дрался за нее в круге… несмотря на то, что знала, что услышу в ответ. Но это было тогда. Сейчас… сейчас мне известна причина. Наверное, я поняла, стоило оказаться в центре… Вот только признаться даже себе было невозможно.

— Скажи мне, Эм, — он продолжал смотреть мне в глаза, продолжал настаивать. — Произнеси это вслух.

— Я хотела, чтобы ты меня оттолкнул. Снова, — прохрипела с трудом, потому что слова царапали горло, проливались кислотой. — Потому что боялась. Боялась принимать окончательное решение, боялась уходить из стаи. Мне…

— Да, Эм?

Я сглотнула тяжело и судорожно.

— Мне нужны были те твои слова, чтобы хватило сил уйти и ни о чем не жалеть. Не оглядываться на тебя, не думать о тебе, не вспоминать. Мне надо было, чтобы ты меня растоптал. Окончательно. Чтобы все точки стояли на своих местах. Я ведь никогда не говорила, что чувствую, и ты никогда не говорил. Я… сжигала мосты.

— Моими руками.

— Да. И ты оттолкнул, — голос отчего-то дрожал. — Сделал все, как надо, — на миг на губах появилась кривая улыбка.

— Как ты сама сказала, тебе это было нужно. Тебе нужно было учиться, Эмили.

— Да.

— Невозможная, — выдохнул Джефферсон мне в губы, вторая рука обвилась вокруг талии, прижимая к оборотню, заставляя подняться на цыпочки. — Я отпустил тебя тогда, но не думай, что сделаю это во второй раз.

Его рука опустилась на основание шеи, Марк потерся о мои губы своими, длинно вдохнул. И я не смогла… просто не смогла ничего с собой поделать, глаза закрылись, пальцы вцепились в его футболку на спине.

Поцелуй пьянил, его губы и язык сводили с ума, уничтожали остатки здравого смысла. Я не хотела этого поцелуя и в то же время не могла не отвечать, не могла оттолкнуть Марка, не могла перестать подаваться ему навстречу, прижиматься крепче. Он наказывал меня и мучил, движения были грубыми, почти болезненными, как и наши отношения все это время. Горький поцелуй, смешанный с кровью. Его кровью. Появившиеся клыки поцарапали губы Марка. Этот поцелуй сводил с ума.

Жаркий, горький, напористый, властный.

Он целовал то медленно, то быстро. Дразнил, заводил, ласкал. Клеймил.

О, господи…

Скользнул языком вдоль моей нижней губы, потерся, провел вдоль шеи, перебирая пальцами позвонки, отстранился, пожирая, поглощая потемневшими глазами.

— Твой лаборант приперся, — прохрипел Джефферсон.

Первые несколько секунд я не понимала смысла слов, просто смотрела, как двигаются его губы, как алеет на них капля крови. А потом до меня все же дошло.

— Сука… — простонала то ли зло, то ли разочарованно, выныривая из тумана.

— Технически он — кобель, — усмехнулся Марк, вызвав улыбку и у меня. — И этот кобель барабанит по двери уже какое-то время.

Я с трудом заставила себя разжать пальцы, отступить от волка. Губы горели, тело потряхивало, звенело в голове.

— Я… — я дернулась в сторону гостиной, но Марк перехватил меня и подтолкнул к комнате.

— Тебе надо переодеться. Я открою… — он замолчал, явно подбирая слова, а потом все же выдавил почти с рычанием: — …блондинчику.

— Хорошо, — кивнула заторможено.

Я закрыла за собой дверь, прислонилась спиной к прохладному дереву и сползла вниз, слыша голоса с другой стороны, но не понимая смысла.

Что ты наделала, Эмили Бартон? Как разгребать будешь?

Очередной осмотр Колдера прошел… В общем, прошел и хрен с ним. Все могло быть как лучше, так и хуже. Спасибо Маркусу за то, что держал зверя Арта под контролем в больнице, спасибо за то, что был рядом, спасибо за то, что остался с ним после, даже несмотря на то, что телефон в его кармане надрывался без остановки. Он все-таки поднял трубку, когда мы выходили из больницы, отошел от нас к машине. Судя по выражению лица, в стае что-то случилось.

Ну да, в стае всегда что-то случается, это не новость.

Джереми во время всей поездки держался рядом так, будто приклеился, и почему-то это невероятно напрягало. Хотя он и не делал, и не говорил ничего такого, что могло бы насторожить. Возможно, чувствовал себя не в своей тарелке, возможно, хотел просто понаблюдать за Артом. Но я не могла не признать, что его помощь оказалась весьма кстати, убедившись лишний раз, что идея попросить лаборанта из центра себя более чем оправдывает. И еще раз спасибо Филу за толкового ассистента.

Марк, на удивление, с Джереми держался достаточно приветливо, вполне открыто и расслабленно отвечал на вопросы, интересовался работой в центре, способностями. Об Арте того же сказать было нельзя. Оборотень лишь сухо поздоровался с лаборантом и больше не произнес ни слова. На все вопросы Реми о его состоянии, частоте приступов и ощущениях во время них отвечал односложно, неохотно, с каким-то странным раздражением и нетерпением.

С другой стороны, почему странным? Джереми — чужой, в отличие от меня и Марка, и, скорее всего, таковым и останется. Арт всегда неохотно подпускал к себе кого-то. Нет, он был душой компании на любой вечеринке, легко общался и заводил новые знакомства, но подпускал к себе по-настоящему с огромным трудом. В общем, удивилась я не особо. Скорее, такого отношения следовало ожидать.

После того, как анализы были взяты, а Реми проверил все показатели Колдера, Марк отвез нас с волком в стаю и тут же уехал вместе с Артом. Я не сомневалась, что он побудет с другом какое-то время.

— У тебя что-то с Колдером? — спросил Реми, стоило двери кабинета закрыться за моей спиной. Вопрос несколько… удивил.

— Я даже не знаю: послать тебя, проигнорировать или расхохотаться, — пожала плечами, отмирая. В конце концов, свою личную жизнь я не намерена с кем-то обсуждать.

— Как насчет ответить на вопрос?

— С чего? — я поставила сумку на стол, расстегнула молнию, походу стягивая через голову толстовку. — Реми, не пойми неправильно, но это абсолютно не твоего ума дело.

Волк лишь сощурился, внимательно всматриваясь в мое лицо. Будто действительно надеялся, что я ему отвечу. Что ж, собственное любопытство оборотню придется удовлетворять в другом месте.

Я надела халат, после того, как вымыла руки — перчатки и занялась анализами. Джереми больше ни о чем не спрашивал, и казалось, что полностью погрузился в работу.

К вечеру все тело ломило и ныло, шея затекла, а в глаза будто кто-то натолкал иголок, шум аппаратов начал выводить из себя, заломило виски. Джереми выглядел лучше, но взгляд тоже бы рассеянным и… стеклянным. Он хмурился, иногда что-то бубнил себе под нос, светлые волосы были взъерошены, воротничок халата смят.

— Я не понимаю, — покачал волк головой, подходя ко мне. — Ничего нет.

— Знаю, — я сжала переносицу, откидываясь на спинку стула, морщась от боли в теле.

— Но так не может быть. Это же просто…

— Ага, — ответила, растягивая слова. Я на самом деле была даже рада, что состояние Колдера ставит в тупик не только меня. Значит, я не брежу, значит, ничего не упустила.

— Он принимает блокаторы, — пробормотал оборотень задумчиво, а я почувствовала руки на своих плечах. Тяжелые горячие руки, запах, на который так остро реагировала моя волчица. И дернулась.

— Что ты…

— Ты устала, а я могу помочь, — спокойно ответил Реми, начав разминать мне плечи и шею. В его движениях не было никакого подтекста, он действовал умело и уверенно, и это правда было мне сейчас нужно, в конце концов, он такой же врач, как и я. — Арт принимает блокаторы, — снова повторил мужчина.

— Да, — я немного расслабилась, опустила голову вниз, подчиняясь рукам оборотня.

— Откуда у него блокаторы, Эм?

А вот это был уже вопрос. И я понимала, почему он спрашивает. Сейчас на рынке в открытом доступе было лишь старое поколение сыворотки, так как испытания нашего образца еще не закончились. И достать их можно было только в центре. А старое поколение… Оно ненадежно, вызывает слишком много побочки и стоит при этом как почка на черном рынке. Старое поколение блокаторов — выкидыш той самой Lisha. Почти легализованная дурь, если называть вещи своими именами. Так что интерес Джереми был отнюдь не праздным.

— Это наши, — протянула, расслабляясь все больше. Джереми определенно знал, что делает. Пальцы ловко и сильно продолжали разминать мне шею. Он нажимал на какие-то точки, и мне хотелось орать, но уже следующий нажим приносил блаженное расслабление. Шум в голове понемногу стихал, виски перестало сжимать стальным кольцом, из затылка будто вытащили кочергу, что начинала там ворочаться. — Арту нужен был отдых от приступов. Он бы просто сломался.

— Я разве что-то сказал?

— Ты подумал, — попыталась кивнуть, но в этот момент волк заставил еще ниже наклонить голову.

— Ты не знаешь, о чем я сейчас подумал, — беззлобно усмехнулся мужчина. — На самом деле, я полагаю, ты поступила правильно. Если приступы такие, как ты мне описывала, твой друг действительно бы не протянул долго.

— Блокаторы не панацея и не ответ, — вздохнула. — Они скоро перестанут…

— Ты найдешь решение, Эмили, — перебил меня Джереми, сильнее проминая шею.

— С чего такая уверенность? — фыркнула, желая за этим фырканьем скрыть свои реальные чувства. В частности — благодарность. Мне надо было это услышать, мне надо было, чтобы кто-то понимающий, с чем мы имеем дело, верил в меня. В центре таким волком был Филипп, его поддержка в первое время для меня была как воздух, как глоток воды, как толчок в спину. Чертов синдром отличницы во всей своей красе. Чертовски усложняет жизнь.

— Ты самый перспективный ученый в центре, Эм. Мы оба знаем, что сыворотка — это твоя разработка, кто бы там что ни говорил.

— Я работала над ней вместе…

— Ой, да брось, — в голосе Реми слышалась улыбка, он позволил мне наконец-то выпрямиться. — Не заставляй меня тешить твое самолюбие, я и так рядом с тобой чувствую себя школьником с учебником химии в руках. Ты знаешь, что за то, чтобы попасть к тебе, среди лаборантов идет настоящая грызня?

— Что? — я распахнула глаза и откинула голову на спинку стула, смотря снизу-вверх на улыбающегося оборотня. — Я…

— Не знала, — усмехнулся волк.

— Идиоты, — снова закрыла глаза, откидываясь на спинку. — Ты знаешь, что я даже имен их не запоминаю? Лиц? Что они бесят меня все почти в одинаковой степени? Если это лучшие из вас… Мне искренне жаль, но вы — бездарные, ленивые и тупые.

— Ауч, — расхохотался Реми открыто и снова беззлобно, — это было грубо. Но… у тебя какое-то неправильное мнение. Возможно, я бездарен и ленив, но не туп.

— Ты исключение, Реми, — улыбнулась в ответ.

Джереми и правда пока радовал. Да и ленивым или бездарным назвать его я не могла. Опять же, сейчас почти не напрягаясь он снял мою головную боль.

— Повторишь это еще раз? Под запись?

Я рассмеялась уже в открытую.

— Но на самом деле это странно, — проговорила через несколько минут, когда смогла успокоиться.

— Что именно?

— Я понимаю, что я требовательна, но… Черт, Реми, — я снова посмотрела на оборотня, — последний путал катализаторы, передерживал растворы и даже пробирку в руках удержать не мог.

— Может, он просто волновался, — меланхолично пожал волк плечами, убирая руки с мох плеч.

— Может, — кивнула, поднимаясь на ноги. — И спасибо тебе.

Я оглядела помещение, мысленно прикинула, сколько времени у меня в запасе, и захлопнула крышку ноутбука.

— Как тебе эта стая, Реми?

— Самое невероятное из того, что я видел, — серьезно ответил волк.

Он рассказал мне вчера, пока мы сидели на кухне, как именно парни Макклина знакомили его со стаей, что они совершенно отбитые, и что он не понимает, как вообще возможно сосуществование этих волков на одной территории, причем сосуществование продолжительное.

— Хочешь увидеть ее сердце? — спросила, стягивая с плеч халат.

— Я разве его не видел?

— Ты про Макклина? — спросила, уже подходя к двери.

— Да, — Джереми спешно выбирался из собственного халата.

— Макклин — мозг и яйца, — улыбнулась я, качая головой. — Сердце у этой стаи другое. И оно в городе, Реми. Едем?

— Едем, — не раздумывая кивнул волк.

Лицо оборотня вытянулось, стоило ему понять, возле какого именно здания я паркуюсь. Он даже немного подался вперед, всматриваясь в темную громаду перед собой, вызвав у меня этим самым улыбку.

— Эм, — протянул мужчина озадаченно, — я не понимаю…

— Макклин хозяин «Берлоги». На самом деле, он хозяин всего, что в этом здании. Бар, стейк-хаус и ресторан, — я отстегнула ремень, открыла дверь, выходя на улицу. Вокруг царил полумрак и уже почти весенняя прохлада, шумели кроны деревьев, воздух оставался все еще влажным после вчерашнего дождя.

— Но? — Джереми тоже вышел на улицу, рассматривал владения Конарда, перебегая взглядом с одного темного окна на другое, рассматривая вывеску.

— Но начиналось все именно с «Берлоги», с бара на первом этаже. Когда-то это место было почти притоном. Заплеванный пол, засранный сортир, проститутки и дальнобойщики. А потом появился Конард. Пойдем, — я потянула волка за руку к бару. — Теперь здесь всегда полно оборотней.

Стоило пересечь порог бара, как в нос ударили запахи стейков, бургеров и пива, инди-рок — из динамиков, звон стаканов, голоса и хохот, мягкий свет и, конечно, неизменные пишущие машинки в стеклянных коробах над баром.

— Эмили, детка, — махнул Джеймс огромной лапищей, перегнувшись через барную стойку. — Первое пиво за счет заведения! — он широко улыбался, серьга поблескивала в ухе то ли фальшивым, то ли настоящим бриллиантом.

— Я буду кофе, Джеймс, — не могла не ответить на улыбку. — И за стойкой нет места, так что мы, пожалуй, устроимся за столиком. Хочу фирменный стейк.

За стойкой и правда не оказалось свободных мест, впрочем, как всегда, в основном, сидели парни и девушки Макклина, но была и парочка городских. Орешки, пиво и трансляция Торонто Рэпортс против Никс. Матч перед открытием сезона, а ажиотаж как будто речь о финале и Лин готов забросит слэм-данк. Я никогда особенно не понимала возни вокруг спорта, но вместе с тем не зарядиться атмосферой невозможно.

— Я возьму нам напитки, — потянул свою руку из моей Реми, и я только сейчас поняла, что все это время продолжала удерживать волка.

Как первоклассника в первый день в школу отвезла.

Я завертела головой, нашла свободный столик и указала на него оборотню.

— У окна.

— Окей.

Все-таки, что ни говори, а вернуться домой, несмотря ни на что, чертовски приятно, этих волков видеть приятно, и стая… Наверное, Марк прав, наверное, я изначально была настроена против них, поэтому так отреагировала на тупицу Ленни. В конце концов, как будто раньше всяких идиоток не обламывала и не стояла перед очередным директором очередной школы, оправдываясь за бомбочку с краской в шкафчике или выдранный клок волос. Вот только Марк директором не был. Он все еще был тем засранцем, от которого мне напрочь выбивает все мысли. Упрямый, порывистый, иногда слишком резкий, честный до скрежета зубов, почти канонически правильный. Альфа.

Черт!

Я закрыла руками лицо, глубоко вдохнула несколько раз. А сейчас стало еще сложнее, господи, Бартон, почему ты вечно вляпываешься в не пойми что… Что теперь делать?

— Твой кофе, — заставил оторвать руки от лица Реми, ставя передо мной чашку и сам опускаясь напротив. — Что случилось, пока меня не было?

— Ничего, все в порядке, — покачала я головой, делая глоток. Кофе Джеймс всегда делал божественный.

— Почему тогда такое выражение лица? И куда делось твое хорошее настроение?

— Не бери в голову, Реми, — пожала плечами. — Просто… мысли разные…

— Может, я смогу помочь? — немного подался мужчина вперед. Взгляд вдруг стал мягким, серые глаза поблескивали в приглушенном свете ламп «Берлоги». Он не пытался взять меня за руку, не пытался приблизиться еще, нарушая при этом границы моего личного пространства, просто ждал ответ.

— Ты давно в центре, — начала я, — и ты любишь то, чем занимаешься, да? — я видела блеск в его глазах, когда он смотрел на Колдера, видела нетерпение и разочарование, когда он задавал ему вопросы, но в ответ получал лишь односложные реплики, видела, как внимательно он сверяет цифры. Он болел тем, что делал. Впрочем, как и все мы, но… мне почему-то важно было услышать подтверждение.

— Люблю, — кивнул Реми. — Знаешь, я считаю себя исключительным везунчиком. Мне повезло найти то, чем я готов заниматься всю жизнь, за что готов пожертвовать многим.

— Многим… — пальцы против воли принялись теребить салфетку, я закусила губу. Многим, но не всем… — Скажи, Реми, а ты бы пожертвовал своей… — слово с языка не желало срываться, будто застряло, и мне потребовалось какое-то время, чтобы все-таки произнести его вслух, — парой?

— Всем, кроме этого, — уверенно, не раздумывая, кивнул мужчина, а мне захотелось закатить глаза и выругаться. Оборотни… все настолько просто, что аж тошнит.

— Ты уверен?

— Да. Эмили, послушай, — он сделал глоток из своей чашки, тоже, как и я, взял себе кофе, — работа — это прекрасно, самореализация и прочая модная хрень — несомненно отличная штука, но… когда ты один. Один постоянно, на протяжении очень долгого времени, никакая работа этого не изменит, никакая работа не даст тебе того, что может дать пара.

— Работа не значит одиночество, — помотала я головой.

— Да неужели? — немного насмешливо, не без издевки спросил волк. — Скажи, ты счастлива? По-настоящему? Ты часто улыбаешься? Смеешься? Тебе хочется назад? Не в Эдмонтон и центр, а в свою квартиру?

— Я…

— И потом, — не дал договорить волк, наверное, даже к лучшему, потому что что сказать, я не знала. Я никогда не задумывалась об этом всерьез, просто не было времени, я просто работала и… работала, — зная тебя, никто не заставит тебя делать такой выбор. Почему вдруг такие мысли, Эм?

— А если его все-таки придется сделать?

— Я не могу решить за тебя и подсказать не могу.

— Для меня… Понимаешь, это как выбор между мозгом и сердцем, я не смогу прожить только с каким-то одним органом.

— Значит, живи с двумя, Эмили, — улыбнулся волк. — Всегда есть выход. Это все-таки из-за Колдера, да?

Я улыбнулась, стало вдруг смешно даже. Я и Колдер? Господи, да это как брата хотеть, причем младшего.

— Почему ты думаешь, что у меня что-то есть с Колдером?

— Потому что ты все бросила и приехала сюда, потому что впахиваешь, как одержимая, потому что задаешь такие вопросы, после визита с ним в больницу, — спокойно пожал Реми плечами. — Но все-таки изначально, потому что ты все бросила.

Том наконец-то поставил перед нами дымящиеся стейки, поэтому ответить я ничего не успела, но казалось, что Джереми и не нуждается в моем ответе, слишком сильно светилось в его глазах понимание.

— Так что между вами происходит? — спросил оборотень, прожевав первые несколько кусков.

— Ничего, — покачала головой, наслаждаясь стейком. Все-таки кто бы что ни говорил, а стейки в «Берлоге» — лучшие в городе, мясо чуть ли не дышало, таяло во рту. — Правда, — подняла я руки вверх, заметив скептический взгляд Роквела. — Мы просто друзья. Очень хорошие друзья. И если с Артом что-то случится, если я не смогу… — я не стала договаривать, просто покачала головой.

— Значит, — Джереми проглотил кусочек мяса, тоже блаженно прикрывая глаза, — это второй. Марк.

— Какая, в сущности, разница? — спросила, откидываясь на спинку кресла. — Почему ты так прицепился к этой теме?

— Потому что тебе сложно сосредоточиться, — пожал он плечами. — Я просто хочу понять, почему и могу ли как-то помочь.

— Не бери в голову, — отмахнулась, возвращаясь к еде. — Я справлюсь.

— Как скажешь, — легко согласился волк, делая глоток кофе. Не знаю почему, но казалось, что тема для него была не особенно приятной. Не тема Марка и моих с ним отношений, а тема парности в принципе. С другой стороны, для какого волка эта тема приятна?

Остальной ужин и обратная дорога прошли за обсуждением центра и его… обитателей. Выяснилось, что точно так же, как Филипп забрал меня из университета при совете, Мейнфорд забрал Роквела из больницы. Просто сделал предложение, от которого молодой и амбициозный волк не смог отказаться. На это они нас ловят — на собственные амбиции, даже наживка особенно не нужна. Помаши перед мордой составом из чемпионской лиги, пообещай, что работать будешь с лучшими мозгами страны, и все… Оказалось, что первый год Реми даже не платили нормально и ему приходилось после смен в центре тащиться на другой конец города торговать хот-догами в засранной закусочной на колесах. Но по большому счету волк не жаловался, воспринимал все… как-то легко. В какой-то момент мне показалось, что даже слишком легко, не хватало ему… собранности, цели, что ли… Видимо, поэтому Джереми все еще и ходил в лаборантах.

Я высадила волка у его дома, а сама отправилась к больнице. Хотелось все-таки взглянуть на спинномозговые образцы Колдера.

На удивление, поселок Макклина спал, и мне вдруг стало неуютно, неприятно в тихом и пустом здании больницы, рядом с гудящими приборами и темнотой на улице. Волчица снова забеспокоилась так же, как беспокоилась сегодня утром, ощутила то же чужое присутствие.

Я ведь не на Марка сегодня среагировала. Там был кто-то… другой… Возможно на кухне, возможно в гостиной.

Может, не стоило игнорировать звонки Джефферсона? Может, стоило ответить?

Холодок пробежал вдоль позвоночника, волоски на руках встали дыбом, я не заметила, как начала прислушиваться к шорохам и звукам в пустом коридоре, за окном, этажом выше.

Это не была паника, даже не страх, скорее лишь намек на настоящее беспокойство, но все равно было. Казалось, что с улицы кто-то за мной наблюдает, казалось, что я чувствую чужой взгляд. Хищный взгляд.

Я передернула плечами, поднялась на ноги и выглянула в окно. Глупость, конечно, но это желание было сильнее меня, зудело и чесалось под кожей, будто я вляпалась в ядовитый плющ.

Конечно, за окном никого не оказалось, только темнота и деревья, редкий свет на дорожках возле домов где-то впереди.

Я опустила жалюзи и села на место, снова возвращаясь к пипеткам и контейнерам.

Надо будет узнать завтра у Марка, не почувствовал ли он что-нибудь. Чей-то чужой запах? Может, заметил кого-то возле дома?

Мог ли вообще кто-то проникнуть на территорию стаи Макклина незамеченным? Проскользнуть мимо стражей?

А если… если ему и не надо было проскальзывать, если это кто-то свой? Но… зачем кому-то из стаи Макклина пробираться в мой дом? Следить за мной?

С другой стороны, я ведь чувствовала что-то похожее и в стае Джефферсона, и в тот раз это тоже был не Марк, от Марка никогда не было такого ощущения.

Черт, может, это просто паранойя? Усталость? Недосып? Общий раздрай?

Я тряхнула головой и с трудом, но все-таки заставила себя погрузиться в работу, сконцентрироваться на пробах и анализах.

В этом Реми оказался прав: мне чертовски сложно было сосредоточиться в последнее время.

Ближе к двум часам ночи я раздосадовано откинулась на спинку стула и шарахнула кулаком по столу. Хотелось ругаться долго и с душой. Потому что, судя по всему, с мозгом у Арта было тоже все нормально. То есть нет, новость-то сама по себе, конечно, радует. Не радует другое — я не знаю, что с ним происходит.

Вязкая потемневшая кровь тоже пока не показала ничего, кроме… ненормально высокого содержания железа. Вообще… с таким железом не живут — это цирроз печени, диабет и сердечная недостаточность. Вот только у Колдера ничего подобного не наблюдается. В его нормальном состоянии, конечно.

Я поднялась на ноги, размялась, не сводя взгляда с темных пробирок.

Есть шанс понять, узнать наверняка. Есть еще один… анализ, который я пока так и не провела.

Раздраженный рык сорвался с губ.

Если Дилан или Филипп об этом узнают, они меня закопают, даже разбираться не будут. Просто закопают. И кто из них сильнее выйдет из себя, предугадывать я не возьмусь. Ну и хрен бы с ними. У меня просто больше не осталось ни других вариантов, ни времени.

Я собрала кровь Арта, заперла пробирки в боксе, а потом достала из сумки кровь Стеф и Брайана, образцы сыворотки и открыла последние результаты их анализов.

Все-таки Филипп не зря так настаивал на просмотре тех видео, он тоже заметил. Заметил этот двойной всплеск.

За три года работы над сывороткой мы нашли чертов «вирус», смогли понять механизм действия привязки, разобрались с неустойчивостью первых образцов. Единственное, что победить так и не удалось — гребаный слишком быстрый метаболизм оборотней. Сыворотка просто растворялась в крови, привыкание к каждому следующему составу через три дня. Где-то полгода назад удалось получить более или менее стабильный образец, он должен был накапливаться, но… почему-то не накапливался. Он должен был помочь волкам выработать иммунитет, но не помог. Мы так и не смогли довести содержание сыворотки в крови Стеф и Брайана до нужных показателей. До тех показателей, после которых тот самый иммунитет и выработался бы. И чем больше попыток проваливалось, тем злее я становилась.

Ну серьезно, немного везения… Разве я так много прошу, черт возьми?

А теперь это видео…

Почему было два всплеска? Почему не подействовало успокоительное? Привязка ведь не могла стать сильнее. Или дело не в привязке…

Я вытащила из сумки скальпель, потянулась за ватой и антисептиком. Легкий надрез, меньше секунды боли — и моя кровь уже под линзой микроскопа, а дальше очередные часы бесконечной работы.

Спать я ушла, только когда часы показали без десяти пять, и была намерена проспать минимум до двух, потому что…

Потому что мне понадобятся силы, чтобы сделать анализ для Колдера.

А проснулась снова от чувства беспокойства, когда не было еще и девяти, и на этот раз шум мне точно не привиделся.

Да что ж за мать твою?

Я соскочила с кровати почти мгновенно, обернулась на ходу и ворвалась на залитую солнцем кухню, рыча и скалясь.

— Какого…

— Эм, привет! — Реми отвернулся от кофеварки, рассеянно провел рукой по волосам. — Я тебе завтрак принес. — Он махнул рукой на пакеты на столе.

Я медленно и с трудом выпрямилась, уставилась на волка как на хрень неведомую, чувствуя, как все еще выплескивается в кровь адреналин.

— Как ты попал в дом? — спросила, возвращая рукам нормальный вид. Вопрос вышел напряженным, голос немного подрагивал.

— Через дверь, — немного натянуто, растерянно улыбнулся оборотень.

— Ты хочешь сказать, что она была открыта?

— Да, — еще больше растерялся лаборант. — Эмили, что? В чем дело?

— Я закрывала чертову дверь, — пробормотала себе под нос.

— Ты уверена? Во сколько ты вчера вернулась?

Уверена ли я? Уверена ли?

Я помню, как вошла, помню, как принимала душ, помню, как пила чай на кухне и думала о том, что надо проверить двери. Но закрывала ли я их?

Казалось, что да, но…

— Ты не почувствовал ничего, когда вошел? — спросила вместо того, чтобы отвечать.

— Что именно я должен был почувствовать? — Реми подошел ближе. Всего несколько шагов, не больше трех, а я… А я не приняла блокаторы и…

Черт! Все было плохо, все было очень плохо.

Его запах пробрался в нос и горло, заполнил собой легкие и отключил мозги. Я чувствовала лишь зуд на коже, сердце басами в груди и рев крови в ушах, смотрела на пухлые губы.

У этого волка губы как у девчонки-старлетки.

— Джереми… — прохрипела, выставляя вперед руку, стараясь остановить… остановить себя, закрывая глаза, чтобы не видеть отклик зверя в его взгляде. Отклик на мои действия, на мой запах, на голос.

Лоб покрылся испариной, заныло внизу живота, дышать стало совсем невыносимо.

Надо уйти.

Срочно.

Я делаю шаг назад, отступаю, чтобы развернуться и броситься к комнате, но не успеваю. Чувствую только руку, обвившуюся вокруг талии, чувствую другую — в волосах, и горло сжимают спазмы, я почти задыхаюсь.

Сдохну, если…

Его губы наконец-то накрывают мои, язык вторгается в рот, и тупая волчица скулит и тявкает от счастья внутри, выгибает спину, заставляет отвечать на поцелуй, впиваться в эти пухлые губы сильнее, сплетать свой язык с его.

Я трусь о волка всем телом, как последняя шлюха, потому что внутри меня адово пламя, потому что не могу не прикасаться к нему, не прижиматься к нему, не могу не делать то, что делаю. Мне хорошо… Почти хорошо. Почти, потому что мало. Мне нужна его голая кожа, мне нужен он во мне, мне нужно ощутить его клыки на шее.

Я выдыхаю, и жалкий, жалобный стон, мой стон, доносится до слуха. Мне очень жарко, очень влажно, я почти кусаю оборотня, не соображая, не понимая, что делаю.

Мне надо, чтобы он трахнул меня.

А руки волка сильнее прижимают, почти до боли, он задирает футболку… Дурацкую, так мешающую сейчас футболку, вытертую, желтую, с тупой уткой из мультика, в которой я спала сегодня. И горячая ладонь накрывает мой живот, пробирается ниже, к белью, ласкает сквозь ткань.

Эта ладонь обжигает, заставляет дрожать сильнее, хотеть его сильнее.

И меня дергает. Дергает где-то в позвоночнике, в животе, внутренности сжимаются.

Я готова умолять… Умолять о том, чтобы он трахнул меня, чтобы укусил.

А поцелуй все длится и длится.

Он терзает и рвет собственными клыками мои губы. У меня во рту моя же кровь. Джереми заставляет меня отступить, впечатывает в стену с такой силой, что что-то валится с нее на пол. Волк сжимает мою грудь.

Больно.

А потом так же сжимает сквозь белье место, где так горячо, где все тянет и ноет.

И мне снова больно.

Волчица готова для него, волчица хочет его, он нужен ей…

Страх сжал горло в один миг. Чудовищный, огромный, как вселенная, страх. Выдавил из легких остатки воздуха, приглушил это безумное, дикое желание, чертовы инстинкты.

…но он не нужен мне. Какого хрена?

Я отворачиваю голову, сжимаю ноги, упираюсь руками в плечи волка в попытке оттолкнуть его. Меня отрезвила боль, меня заставил прийти в себя страх.

— Реми, нет!

— Что значит «нет», Эм? — он дышит тяжело, его глаза темные из-за расширившихся зрачков, губы влажные и искусанные. Искусанные мной. Теперь он еще больше похож на кого-то типа Майли Сайрус, и это однозначно придает мне сил. Еще немного сил, чтобы заткнуть тупую волчицу внутри.

Терпеть не могу Майли Сайрус.

— Ты же хочешь этого, — его рука все еще стискивает мою грудь. Оборотень силен. Сильнее меня, и поэтому мои попытки удержать его на месте ни к чему не приводят. Он вжимается в меня, придавливает к стене, трется, старается протиснуть колено сквозь мои сжатые ноги.

— Я не хочу. Остановись, — рычу. Но рык получается слабым, едва слышным, потому что волчица не хочет на него рычать. Тупая сука на все готова и срать хотела на то, что об этом думаю я.

— Не ври, — качает он головой, приближая ко мне лицо. На скулах играют желваки, у него испарина на лбу, у него совершенно темный, какой-то голодный взгляд. Но если голод в глазах Джефферсона меня будоражил, заставлял кипеть кровь и хотеть его, то голод в глазах Реми меня раздражает, пугает. От него холод бежит по позвоночнику.

— Я чувствую твое желание, — он снова сдавливает грудь, а потом опускает руку к моему белью. — Ты мокрая. Ты течешь.

— Джереми, отпусти, — шиплю сквозь зубы, стараясь не дрожать. Меня все еще трясет от его прикосновений, волчицу трясет.

— Эмили… — он пытается снова меня поцеловать, язык скользит по щеке, оставляя мокрый длинный след, потому что я отворачиваю голову, продолжая пытаться его оттолкнуть, усиливаю давление на плечи.

— Я… я буду кричать.

Он хватает мои руки, зажимает запястья пальцами и дергает на себя. Я вырываюсь, я брыкаюсь, я верчу головой и рычу.

Я не хочу. Не хочу.

Мне больно, под сильными пальцами хрустят кости моих запястий, губы горят: он царапает их клыками. Не выходит отвернуться, не выходит вырваться, ничего не получается.

Его язык снова на моих губах, короткое движение, влажное, скользкое, а потом все исчезает, я теряю опору и падаю от неожиданности на пол, на колени.

Напротив Марк. Взбешенный Марк, который убьет тупого лаборанта, валяющегося под его ногами, если я не вмешаюсь.

Я медлю несколько первых мгновений, трясу головой, чтобы прогнать из нее туман, морщусь и кривлюсь, заталкиваю зверя так глубоко внутрь, как только это возможно, и поднимаю голову.

Джефферсон держит Реми за горло, прижимает его к полу, рычит. Его рык почти ужасен, настолько громкий, что закладывает уши, настолько яростный, что хочется вжать голову в плечи и вжаться спиной в стену. Хочется подставить шею.

Черт!

Я снова трясу головой.

— Марк! — кричу, потому что уверена, что оборотень сейчас среагирует только на крик. — Марк, прекрати! Отпусти его.

Волчице страшно, она злится, потому что другой оборотень держит ее самца за шею, потому что бьет его и капли крови разлетаются вокруг, потому что пусть он и пытается сопротивляться, но силы явно неравны.

— Марк!

Ноги плохо слушаются, когда я встаю, дрожат, еще хуже слушаются, когда пытаюсь сделать несколько шагов. Теперь меня колотит от страха. Очень сложно справиться с животным страхом. Очень сложно сдержать оборот.

На лбу испарина. Пот течет по вискам и вдоль позвоночника, когти на руках то появляются, то исчезают. Такая же хрень творится и с клыками, и с собственным голосом.

Джефферсон не реагирует. Попытки сопротивления Джереми ни к чему не приводят. Он скребет руками по предплечьям Марка, раздирает и разрывает кожу когтями, но все без толку. На кровь Марка смотреть неприятно.

— Марк, — я перехватываю руку волка прежде, чем он успевает нанести еще один удар. Тяну на себя. Все происходит странно, очень медленно, как будто в другой реальности, как будто все это неправда. Сон.

Я не до конца понимаю, что происходит, не до конца осознаю.

Джефферсон поворачивает ко мне голову, рычит на меня. И страх моего зверя заставляет подогнуться колени, выгибает позвоночник, выдирает нервы.

— Эми-ли, — тянет оборотень мое имя и застывает. Время растягивается в бесконечность. Потом сжимается, лопается и вообще перестает существовать.

Я смотрю в глаза Марка, все еще держу огромную руку. В его глазах ярость, страх и что-то еще. В темных, очень темных глазах.

— Марк, пожалуйста, — я не уверена, о чем прошу: о том, чтобы он перестал на меня так смотреть, или о том, чтобы отпустил Джереми.

Джефферсон отпускает волка. Его грудь вздымается и опускается слишком часто, лицо все еще наполовину изменено: шерсть на загривке, огромные лапы, клыки во рту. Марк проводит по моей щеке костяшками пальцев, все еще смотрит в глаза, ничего не говорит.

Хрипит и кашляет блондин на полу. Пахнет кровью и волками, кофе.

— Эми-ли, — снова тянет Маркус.

— Со мной все хорошо, — хриплю в ответ, хочу отвести взгляд, но не могу. И вопреки словам понимаю, что… что скатываюсь в истерику, что готова разревется. Не знаю почему. Ведь по сути ничего страшного, ничего непоправимого не случилось. По сути я сама во всем виновата.

— Вали отсюда, — приказывает, именно приказывает Маркус Реми, даже не поворачивая головы в его сторону, и прижимает меня к себе, осторожно обнимает за плечи.

Я утыкаюсь волку в грудь, чувствую, как меняется его тело, как мышцы и кости встают на место, как меняются руки, грудная клетка, шея и челюсть.

Я не двигаюсь, просто дышу ему в грудь. И мне плевать на то, что происходит вокруг. Мне надо успокоиться. Необходимо, как воздух, а Марк… успокаивает. Он надежный, и сильный, и честный, и засранец, конечно, но… Это свой засранец, и у него в руках мне спокойно, мне очень хорошо.

Хорошо, потому что он обнимает меня, потому что гладит по спине, потому что ровно дышит, потому что ничего не говорит, потому что большой и теплый.

Я не знаю, как и когда, но в какой-то момент мы оказываемся на диване. То есть Марк на диване, а я у него на коленях, завернутая по пояс в плед. Все еще тишина. Все еще прячу лицо у волка на груди, и мне не хочется ничего менять.

Волчица заткнулась. Джереми, наверное, ушел.

— Спасибо, — все-таки бормочу, теснее прижимаясь к оборотню.

— Угу, — задумчиво отвечает он и, кажется, целует меня в макушку. Я не уверена, потому что прикосновение едва заметное. — Сильно испугалась?

— Угу, — моя очередь. Мне не очень хочется говорить, но сказать все-таки надо, чтобы все прояснить, чтобы не оставалось этого мерзкого, пакостного чувства. Не у Марка, у меня. — Я сама виновата, Марк, — звучит жалко, язык еле ворочается. — Джереми просто… не смог… остановиться, а я не… смогла его вовремя оттолкнуть. Волчица… — я не знала, какие слова подобрать, никогда не попадала в более идиотскую ситуацию. Произошедшее откровенно сбивало с толку. В голове — каша, вязкая и тягучая.

— Не надо, — руки Джефферсона замерли у меня на спине, перестав поглаживать. — Не объясняй. И не смей его жалеть. — Голос звучит твердо и жестко. Еще чуть-чуть и зарычит.

— Но ведь…

— И ты ни в чем не виновата, зануда, — его руки снова принялись меня гладить, успокаивая и возвращая относительное душевное равновесие. Теплые-теплые руки, большие. И очень медленные поглаживания, заставляющие расслабляться, распрямляться смотанные нервы. Слезы так и не случились — хорошо. Даже больше чем просто хорошо. Только в душ хочется, потому что прикосновения Джереми все еще на коже, его запах все еще на коже и во рту, а мне не хочется их чувствовать.

Реми был груб. Совершенно сознательно груб, словно специально хотел оставить на мне свои следы. Следы пальцев и клыков.

Господи, я ведь в какой-то момент действительно была готова, хотела, чтобы он меня укусил, пометил.

— Эмили в чем дело? — Марк заметил, как напряглось тело, как сжались под его толстовкой руки.

— Ничего, — помотала головой. — В душ очень хочу.

Джефферсон поднялся вместе со мной, на пол опустил меня только в ванной.

— Я буду на кухне, Эм, — проговорил тихо, подтолкнув меня в спину.

Я все еще избегала смотреть ему в глаза, поэтому молча кивнула, дождалась, пока он выйдет, и содрала с себя белье и футболку, чуть не разодрав их на куски. Выкину к чертовой матери, чтобы не видеть. Казалось, что запах и движения Джереми впитались в одежду, что от одежды разит.

Отстойное утро.

Когда я вышла, Марк накрывал на стол: тосты, маффины и шоколадные хлопья с молоком. Пакеты, которые принес Джереми, валялись в мусорной корзине. Кухня залита солнцем, следов крови нигде нет, окна — нараспашку, и слегка стучит о подоконник набалдашник от римских штор. Пахнет свежим кофе.

Желудок заурчал, давая о себе знать, а в голове вдруг промелькнула мысль, что совместные завтраки становятся традицией. Если подумать, то с момента приезда я ни разу не завтракала сама.

Джефферсон поймал меня у стола, когда я пыталась сесть, хотя казалось, что всего секунду до этого он был полностью поглощен кофе, снова подхватил на руки и усадил к себе на колени. Все произошло так быстро, что я почти не успела ничего понять. В последнее время все вообще происходит слишком быстро и непонятно.

— Марк?

— Давай просто позавтракаем, ладно? — прогудел волк за спиной. И хоть и звучало вроде бы вопросительно, как-то… не было ощущения, что он действительно спрашивает. Поэтому я даже шевелиться не стала, положила руки перед собой на столешницу, немного повернула к оборотню голову, ощущая его дыхание у себя на виске.

— Вот так? — переспросила, сама не знаю зачем. Наверное, просто чтобы не молчать.

— Да. Вот так.

— Не думаю, что будет удобно, — нахмурилась. — Со мной ничего не произ…

— Если бы с тобой что-то произошло, я бы его убил, — спокойно пожал Джефферсон плечами, пододвигая ко мне тарелку с хлопьями. Его слова заставили нахмуриться еще больше. Оборотень был более чем серьезен и более чем спокоен.

— Марк…

— Хватит от меня бегать. Хватит со мной спорить. Я просто хочу быть с тобой. Так что давай завтракать, Эмили.

И он серьезно считает, что после этого я смогу нормально завтракать? Просто завтракать?