Порочные

Глава 14

Эмили Бартон

Я осела на пол, стоило двери за Марком закрыться. Осела и постаралась выровнять дыхание, унять волчицу внутри, сложить себя по частям.

В голове звенело и гудело, а все остальные звуки доносились как сквозь пуховое одеяло, как будто меня накрыло снегом. Тело горело, сводило болезненными судорогами каждую мышцу. Контролировать зверя получалось с огромным трудом. Она рвалась к Реми. А мне… надо было прийти в себя. Разговор с Марком, казалось, забрал последние силы, выжал и смял. Хотелось ругаться и кого-нибудь убить. Лучше себя. Хотелось позорно разреветься, ничего не делать, бросить все и свалить отсюда в Эдмонтон, устроиться в баре на Пятой напротив Лана, надраться и рассказать ему все. Хотелось вернуть все назад.

Очень хотелось. Но… Но оставался Арт и то… что разрушало и уничтожало его все это время, и это было куда важнее всего того, что происходило сейчас со мной, Реми и Марком. Потому что и я, и Реми, и Джефферсон переживем это, а вот Колдер… вряд ли самостоятельно выкарабкается из того, куда сам же себя и загнал.

Я осторожно поднялась на ноги, разминая сведенные мышцы, глубоко вдохнула.

Так, ладно, Бартон, намотала споли на кулак и пошла работать. У тебя, слава Богу, есть чем заняться.

Я несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула, прошла к окну, распахивая его настежь, и только после вернулась к столу. Комнату надо было проветрить. Запахи Джереми и Джефферсона не давали сосредоточиться.

Через десять минут вернулся Реми, оглядел меня внимательно, принюхался, но не сказал ни слова. И, как и я, вернулся к работе.

Разговор с ним этим утром… Был из разряда бреда, на самом деле. Он держался лучше меня, наверное, потому что, в отличие от меня, у него было время все обдумать. Мужчина осторожно подбирал слова, был откровенен ровно настолько, насколько позволяла ситуация, не давил, но и не оправдывался. Пожалуй, его выдавал только блеск в глазах и запах возбуждения. Но даже этого было более чем достаточно. Между нами и без того было это непонятное притяжение, точнее между нашими волками, а сейчас… стало совсем невыносимо. Желание волчицы было настолько огромным, что я не могла отделить его от своих собственных чувств. Оно скручивалось и росло, занимало собой слишком много, почти не оставляя мне выхода. Моментами казалось, что подчиниться и поддаться — единственный возможный выход. Останавливало лишь собственное упрямство.

С Реми мы договорились, что пока мы здесь, пока работа над сывороткой для Арта не закончена, между нами ничего не будет.

Вот только…

Только чем больше времени я проводила с волком, тем отчетливее понимала, что вряд ли мне удастся продержаться так долго. А поэтому…

— Реми, — позвала я волка, отставляя в сторону пробирку с раствором. На самом деле сейчас мы просто занимались подготовкой материалов, ничего серьезного, но у меня одной это заняло бы просто прорву времени. Времени, которого не было, судя по тому, что сделал с Джефферсоном Арт.

— Да? — волк как раз ставил новые пробирки в центрифугу и собирался вернуться к крови Арта. Но, стоило мне окликнуть его, тут же оказался рядом, кладя руки на плечи и заглядывая в глаза. Такая близость меня-человека напрягала, меня-волчицу радовала бесконечно. Я даже глаза на миг закрыла, вдыхая запах и немного расслабляясь.

— Нам… Сделаешь кое-что для меня?

— Все что угодно.

Громкое заявление покоробило. Покоробило достаточно, чтобы я пришла в себя и отошла от мужчины, прижимаясь к столу.

— Я хочу, чтобы завтра ты… — черт, дерьмовая формулировка. — Пожалуйста, возвращайся в Эдмонтон завтра.

Волк застыл на несколько секунд, а потом глаза Джереми вспыхнули злостью, рычание вырвалось из горла. Он сжал кулаки и стиснул челюсти, снова оказываясь рядом, склоняясь к моему лицу.

— Нет.

— Реми, пожалуйста, — попросила, стараясь, чтобы голос звучал ровно, стараясь не реагировать на его тон и близость. — Мы… не сможем, просто не получится… я не…

— Я не оставлю тебя здесь, — почти выплюнул он, опираясь руками о стол позади меня, пластик под его пальцами затрещал. — С ним.

— Марк ничего не…

— Не ври мне! — прорычал оборотень. — Не смей говорить, что он ничего не сделает. Сделает. Мы оба это знаем, Эмили. И мы оба знаем, что ты, твоя человеческая часть, хочет его, а не меня. И, знаешь, я тоже не особо в восторге, что так получилось. Но выхода у нас нет.

— Выход есть всегда, — покачала головой, не отводя взгляда от пылающих злостью и возбуждением глаз мужчины. Холодных глаз, несмотря ни на что. — Я обещаю, что между мной и Марком ничего не будет.

— Мне мало твоих обещаний, Эмили. Честно говоря, я вообще не понимаю, почему согласился на все это, — он махнул рукой, но тут же снова опустил ее на место, отрезая мне пути для маневра. — Не понимаю, почему пошел у тебя на поводу. Ты — моя волчица, моя пара, и, знаешь…. — он замолчал на миг, наклоняясь еще ниже. Его губы почти касались моих, лаская дыханием, бедра были прижаты вплотную, и я ощущала степень его возбуждения, — с этого момента будет так, как я скажу. Так что… поцелуй меня, Эмили.

Он выпрямился, положил руки мне на талию, сжал. А я дернулась от слов и прикосновений. Задрожала, не сумев совладать с собой.

Я не хотела его целовать. И я почти умирала от необходимости это сделать. Тон и слова коробили, его поступки и фразы заставляли сопротивляться. Джереми меня заставлял, принуждал, требовал. И это бесило. Как же это бесило!

— Ты приказываешь мне? — вздернула я бровь. Спросила и еще раз вздрогнула, потому что собственный голос звучал низко и хрипло, в нем отчетливо слышалось желание.

— Да, — просто пожал он плечами. — Я и так слишком терпелив с тобой. Любой другой оборотень сегодня же утром нагнул бы тебя и заявил свои права, Эмили. Потому что ты моя пара, ты принадлежишь мне.

— Да какого… — я оттолкнула лаборанта от себя, заткнула скулящую и воющую суку внутри и оскалилась. — Не смей со мной так разговаривать, Реми. То, что твои зубы побывали в моей шее, еще не значит, что я позволю и твоему члену оказаться внутри меня. Ты забываешься!

— Нет, — глаза оборотня нехорошо сверкнули, он перехватил мои руки, развернул, прижимая к себе спиной и толкнул на стол. — Это ты забываешься. Это в центре ты главная, в работе имеешь право командовать. В нашей паре командовать буду я, и ты будешь подчиняться.

Его пальцы стискивали мои запястья так, что наверняка останутся синяки, зубы кусали шею сзади в промежутке между словами, он терся о мою задницу, заставляя выгибать спину, заставляя кожу покрываться мурашками, заставляя дышать чаще и глубже.

И все это было… Мерзко. Это возбуждение, желание к нему было мерзким, липким, скользким.

Я снова зарычала на Джереми помимо воли.

Но он лишь усмехнулся, сжал меня крепче, перехватил запястья одной рукой, второй стиснул горло спереди, заставляя выгнуться сильнее, повернуть к нему голову.

— Давай проясним раз и навсегда, ты делаешь так, как я говорю. Поцелуй меня.

— Нет… — выдохнула, отчаянно желая верить собственным словам. Проблема была в том, что мне с огромным трудом удавалось сопротивляться. Меня крутило, корежило, почти выворачивало от желания к нему. Моего контроля над зверем просто не хватало. Я не могла удержать ее желания и чувства. И с каждой секундой она пробиралась все ближе и ближе к поверхности.

— Любишь сопротивляться, да? — усмехнулся Реми, проводя носом по моей скуле, продолжая тереться о меня. — Ну что ж… давай, сопротивляйся. Это заводит сильнее.

— Отпусти, — прошипела, начиная дрожать сильнее. — Отпусти или, клянусь, я убью тебя.

— Это просто поцелуй, Эмили. Я не прошу о большем. Поцелуй меня.

— Нет, — почти простонала, сжимая челюсти.

И что-то изменилось в следующий миг. Запах Реми стал гуще, а виски сдавило с такой силой, что из глаз брызнули слезы.

— Поцелуй меня, — тверже, жестче. И я сдалась. Сдалась ему и волчице внутри, накрывая мужские губы своими, понимая, что проиграла, что совершенно не могу этому больше сопротивляться. Я почти не запомнила этот чертов поцелуй, только жар и невероятное облегчение, почти эйфорию от того, что делала и что чувствовала. От того, как его язык хозяйничал у меня во рту. Поцелуй был мокрым и слишком грубым. Но даже такой он доставлял удовольствие, удовольствие такой силы, что я начала стонать в голос, подаваясь навстречу движениям бедер Реми. И…

И все равно это было мерзко.

Он отпустил меня только тогда, когда мне казалось, что я больше не выдержу. Отпустил, легко коснулся моих губ и вернулся, будто ничего и не было, к работе: к пробиркам и микроскопу. В бесцветных глазах светилось удовлетворение.

А я сжала в руки в кулаки с такой силой, что брызнула кровь, прикусила губу, уставившись в стену перед собой, стараясь вернуть контроль над телом и мыслями.

Потом взяла со стола мобильник и вышла.

— Лан, нам надо поговорить, — произнесла, стоило волку поднять трубку.

— Я так понимаю, ты слышала последние новости, — тяжело вздохнул волк.

— Слышала. И это бесит, но поговорить хочу не об этом. Точнее, не только об этом. Скажи, ты нашел что-то на отца Колдера?

— И да, и нет, — непонятно ответил Лан, после чего понизил голос и продолжил: — Погоди секунду, я отойду куда-нибудь, а то здесь в последнее время слишком много народу.

— Народу, Лан?

— Да, Эм, народу, — тяжело вздохнул оборотень, послышался звук шагов, шум голосов, как жужжание, знакомый писк электронного замка. — Тут вообще всех много. Стеф нас знатно подставила.

— Представляю, — процедила, сжимая переносицу, садясь на ступеньки крыльца. Дилан ничего не ответил, очевидно, продолжал идти туда, где потише. Я же просто смотрела перед собой, стараясь абстрагироваться от того, что только что произошло. Тема Стеф и ее предательства казалась достаточной благодатной, чтобы разбить повисшую между мной и Ланом тишину, вдруг ставшую невыносимой. Наверное, потому что оставаться наедине со своими мыслями мне было еще страшнее, чем обсуждать побег волчицы. — Как ей удалось выбраться? Я не понимаю, кто ее выпустил?

— Ты не смотрела гребаное интервью, да? — Лан скорее утверждал, чем спрашивал. И мне не особенно понравился его вопрос, потому что… Потому что что-то мне подсказывало, что я не зря не смотрела это сраное интервью.

— Нет.

— И не смотри. Она говорит, что мы ее пытали, что удерживали насильно, что издевались, что занимаемся чуть ли не Евгеникой и еще много всякого бреда, — Дилан злился. Рычание — в словах, в голосе — сталь, дыхание — тяжелое и слишком громкое. Всегда спокойный, бесшабашный весельчак сейчас готов был убивать. — Филипп безвылазно торчит то в совете, то общается с газетчиками, оправдываясь, по сути, и перед теми, и перед другими. Всю лабораторию перерыли, у моего дома толпа журналистов и активистов. Сука не стеснялась называть имена. У твоего, кстати, тоже неспокойно. Она много дерьма на тебя вылила, Эм.

— Счастлива слышать, — хотелось разозлиться на Стеф, хотелось, чтобы это звучало зло, но… отчего-то не получалось, поэтому вышло скорее безразлично. — Так кто вывел ее из центра?

— В интервью она заявила, что это был доброжелатель, намекнула, что кто-то из персонала. Идут проверки.

— Класс, — закатила глаза, закусывая губу, продолжая слушать в трубке эхо тяжелых и быстрых шагов Лана.

— Ага, — огрызнулся мужчина. — Самое интересное, что ей как будто сценарий заранее подогнали. Она будто по бумажке говорила. Каждый жест отрепетирован, каждая эмоция четко выверена, словно… Не знаю, словно читала с суфлера.

— Черт, может, все-таки мне стоит посмотреть то интервью? — спросила скорее у себя, чем у оборотня.

— Нет. Поверь, не стоит, — пробасил Лан, и звук его шагов наконец-то стих, послышался очередной писк очередного замка, а потом и звук закрываемой двери. — Она несет полную чушь, а еще… У меня сложилось ощущение, что она очень боится.

— Нас? — переспросила я неверяще.

— Не знаю, Эм. Возможно и нас. А может, своего волка.

— Что ты имеешь в виду? — нахмурилась, насторожившись. — Он… Он же не знает, где она.

— Ты так в этом уверена? Я вот тоже до недавнего времени полагал, что все, чем мы занимаемся, держится в секрете.

И… крыть было нечем, черт возьми. Лан прав.

— Полагаешь, он организовал это «восстание» борцов за нравственность? У него действительно есть столько денег?

— Нет, не он. Думаю, он просто воспользовался ситуацией. Мы же перевели Стеф и Брайана из карантина, ослабили контроль и увеличили количество седативных, к ним стало проще подобраться.

— Кстати, как Брайан?

— Держится, — хмыкнул Дилан. — Хотя и для него выходка Стефани стала тем еще сюрпризом.

— Я скоро вернусь, Лан, обещаю, — вздохнула тяжело.

— Вернешься? — прозвучало… иронично, на самом деле. Дилан знал, чего мне стоило возвращение в стаю, Дилан прекрасно понимал, чего мне стоила встреча с Марком. Но я не собиралась рассказывать ему о том, что случилось этой ночью, я не собиралась говорить ему про Реми, хотя и очень хотелось. Хотелось рассказать хоть кому-то. Но… Дилан вряд ли мне чем-то поможет. Только психанет. А я не хотела заставлять оборотня психовать, в центре и так проблем хватает, чтобы еще прибавлять моих.

— Как это ни странно, да, — кивнула, не знаю зачем, будто сама себя хотела в этом убедить, будто этот кивок мог придать мне уверенности.

— Мне грустно это слышать, Эм. Мне грустно, что у вас ничего не вышло.

Комок встал в горле, подкатил к самому основанию и разбух, как губка, напитавшаяся воды. Дилан был искренен в своем сожалении и сочувствии. Дилан верил в меня и Марка, несмотря на все, что между нами произошло, и от этого было почему-то тошно вдвойне. Очень тошно. Страшно тошно. Настолько, что я отвела руку с телефоном подальше от уха, согнулась, упираясь рукой в колено, и заставила себя продышаться. Если бы не продышалась, разревелась бы. Скорее всего, Лан все понял.

— Мне тоже грустно, Лан. Хуже даже, чем ты можешь себе представить. Хуже, чем было, когда я только появилась в центре, — проговорила, когда поняла, что воздух просто больше не лезет в легкие, что мерзкий комок кислотным сгустком рухнул куда-то в желудок, продирая горло до крови, что не разревусь, даже если Дилан скажет еще что-нибудь в том же духе. — А теперь давай, пожалуйста, закроем эту тему и вернемся к Колдеру. Что тебе удалось найти?

— Немного, на самом деле. Отец твоего парня работал на совет, на центр. Работал несколько лет, занимался генетикой. Но чем именно, не понятно. Все засекречено. Даже у Филиппа нет доступа к этим материалам. Хуже того, я понятия не имею, чем мог заниматься бухгалтер в центре, да еще в лаборатории генетики.

— Мать? — спросила, понимая, какой услышу ответ, чувствуя, как шевелятся волосы на затылке, как натянуты нервы. Почти звенят. Единственное, что никак не складывалось в единую картинку: как они вообще отпустили Колдера. Как совет отпустил его отца и мать.

— Ничего нет. Никаких упоминаний. Кроме, пожалуй…

Лан замолчал, явно пытаясь подобрать слова, а я вслушивалась в воцарившуюся тишину до звона в ушах, до побелевших костяшек, сжимая телефон в руках.

— Ди-лан, — протянула, не сумев сдержать нетерпения.

— Я тут поспрашивал у кого смог так, чтобы не вызвать подозрений: в тот год, когда с отцом твоего парня и им самим случилось это нападение, в центре прошла волна увольнений. Не только генетиков выкинули: иммунологов, вирусологов, нескольких из военки тоже поперли.

— Официальная версия?

— Сокращение из-за недостатка финансирования. Еще через полгода уволили сразу нескольких профессоров, якобы они дискредитировали себя и свои исследования, их программы закрыли, лаборантов распустили.

— М-м-м, — протянула, рассматривая ступеньки под ногами, прослеживая указательным пальцем рисунок дерева на перилах.

— Эмили, в чем замешан твой пацан? — настала очередь Лана вытягивать из меня слова. А я вдруг задумалась… Говорить ли ему? Имею ли я право ему говорить? Доверяю ли я настолько, что могу рассказать о собственных догадках?

— Ты веришь в совет, Дилан? Считаешь ли, что они всегда правы? Если прикажут, сделаешь все, что попросят?

Черт, что ж так дерьмово-то все, а? Я подняла голову к небу, уставилась на плывущие мимо пушистые облака в ожидании ответа оборотня. Он явно не торопился: то ли снова подбирал слова, то ли решал, стоит ли вообще отвечать.

— Нет, — прозвучало короткое и сухое через какое-то время, когда я уже и не надеялась услышать вообще хоть что-то и думала о том, чтобы повесить трубку. — По крайней мере, не полностью. Даже с этими проверками не чисто. Они вроде ищут, вроде всех дергают, но как-то…

— Да?

— Как-то вяло, без результатов. Будто знают, что происходит, будто решают…

— Лан?

— Будто решают, кем можно пожертвовать. Они… Складывается чувство, что они хотят обвинить кого-то из нас. Не нас с тобой конкретно, а кого-то из руководящего состава, из профессоров. Меня почти полностью отстранили.

— Назвали причину? — нахмурилась, закусывая губу. Если Дилана отстранили, то дело и правда пахнет чем-то нехорошим.

— Не моя компетенция, — невесело хмыкнул волк. — Тут все-таки почти международный скандал.

— Твою ж мать, — вздохнула, поднимаясь на ноги. — Ладно, Лан, не бери в голову, выкарабкаемся.

— Ты так и не скажешь мне, что с твоим парнем? — спросил Дилан торопливо, сообразив, что я собираюсь заканчивать разговор.

— Он… — я сглотнула, зажмурилась и все-таки выдохнула, приняв решение. В конце концов, мне нужна его помощь, если все действительно так, как он говорит, — не волк. Точнее, не совсем волк. Или не только волк.

Снова повисла тишина. Гулкая и напряженная. Дилан складывал два и два.

— Бартон… — прошептал охреневший оборотень через какое-то время молчания, когда я уже бралась за ручку входной двери.

— Ага, — пожала плечами, почти меланхолично. С учетом всего происходящего, для меня это уже не новость тысячелетия, вообще не новость. Скрещивание видов… подумаешь… — Забудь то, о чем я тебе сказала, Лан. И уничтожь все записи по анализам Артура, если они у тебя еще остались. Если до них еще не добрался совет.

— Не добрался, — уверенно ответил оборотень, а я выдохнула с облегчением. В конце концов, именно поэтому я и рассказала Лану об особенностях Колдера, так ведь? Чтобы он уничтожил материалы на Артура, а совсем не потому, что мне просто необходимо кому-то рассказать хоть что-то, доверять хоть кому-то. — И не доберется. У меня все на флэшке. О ней даже Филипп не знает.

— Хорошо, — улыбнулась почти радостно. — Спасибо, Лан.

— Береги себя, Эмили, и… от чистого сердца, не торопись возвращаться. Дай своему придурку второй шанс.

Дилан отключился после этих слов, а я уперлась лбом в дверь, по-прежнему стискивая ручку, закрыла глаза. Очень хотелось истерически расхохотаться.

Но вместо этого пришлось брать себя в руки. Слова Лана только подтвердили мои догадки, и я не совсем понимала, как именно к этому относиться.

Скрещивание видов…

Если подумать… Если подумать, то почему бы и нет, в самом деле? В конце концов, оборотни помешаны на парах и связях не только из-за щенков, но и из-за видовой несовместимости. У нас, по сути, всего два варианта: оборотень и человек, и оборотень и оборотень. Но люди… Недолговечны, если сравнивать с любыми иными. Слишком быстро стареют, слишком мало живут, даже волчья кровь для них не панацея. Если я правильно помню, то она способна продлить жизнь человека всего на каких-то пятьдесят лет. Плюс-минус. Удивительно, непростительно, ужасно мало. А после превращения от укуса выживают менее двадцати процентов. Так что… желание совета найти универсальную таблетку вполне себе объяснимо, особенно учитывая факт вырождения самих оборотней как вида. За последние сто сорок или около того лет рождаемость упала почти втрое. В общем, сама идея не вызывала отчуждения или негодования, отвращения, а вот методы…

Я прикрыла на миг глаза, делая глубокий вдох.

Злость мне сейчас не поможет. Вообще любые эмоции не помогут.

Надо сосредоточиться, собраться.

Вопрос в том, кто темная половина Арта? Кем была его мать? И как получилось так, что совет и центр не узнали про них? Или все-таки узнали… И именно поэтому и случилось то нападение?

Возможно… Возможно, ублюдки, пытавшие Артура, хотели, чтобы он перекинулся не в волка, а в кого-то другого.

И чем больше я думала об этом, тем больше склонна была верить, что именно этот сценарий наиболее вероятен.

Сколько они держали Артура? Неделю? Могли ли они, не добившись результата, решить, что Колдеру просто нечего им показать, что вторая сущность так и не прижилась? Не проявилась ведь, по словам Арта, не только кровь его матери, но и его зверь. А уж способы пробудить досрочно волка у совета и у центра точно есть.

Ладно. Мне, в принципе, все равно, кем была мать Арта. Я знала, что нужно делать, чтобы вернуть Колдеру разум и без этого. Надо только тщательно все рассчитать.

Я вошла в кабинет, окинула рассеянным взглядом его и Реми, склонившегося над кюветами, и вернулась к работе, отгоняя бесполезные рассуждения, позволяя рукам выполнять привычную простую работу, позволяя себе не думать не только о матери Артура, но и о лаборанте и его словах.

Ну, потому что думать о них было бессмысленно и бесполезно. Волчица оказалась сильнее меня, ее желания оказались сильнее моих, ее стремления совершенно не совпадали с моими, и она в любой момент готова отставить свою тощую задницу и задрать хвост, признавая за Реми право сильнейшего.

Щенков ей захотелось… Стерилизую, сучку, чтобы больше вообще никого и ничего не хотелось. Мысль чуть не вызвала истерический смешок. Снова.

Что-то я за этот короткий день слишком часто пытаюсь скатиться в истерику. И все никак.

Смешок все-таки сорвался с губ. Слишком тихий и слишком короткий, чтобы по-настоящему волноваться о нем.

Но Джереми странно дернулся и всмотрелся в мое лицо, отложив на миг приборы. Его взгляд был слишком внимательным и настороженным, чтобы я могла думать, что он не заговорит.

— Эм?

— Вспомнила кое-что, — безразлично пожала плечами. — Не отвлекайся, пожалуйста. Мы должны закончить до утра.

— Ты так торопишься?

Кто-то не понимает намеков, да?

— Хочу побыстрее свалить отсюда. Вернуться в Эдмонтон, заняться работой, хочу помочь профу и Дилану.

Что-то мелькнуло на лице волка после этих слов. Что-то непонятное, как тень его зверя. Отразилось во взгляде и исчезло так, будто и не появлялось. Он странно и резко одернул ворот халата, тяжело сглотнул, сощурив глаза.

— С ним ты тоже спала? — делая шаг ко мне, спросил Реми после паузы.

— Какая теперь разница? — я не хотела обсуждать с ним эту тему. Если уж на то пошло, я вообще не хотела обсуждать с ним какую бы то ни было тему, и в серьез задумывалась над тем, а не отправиться ли к Макклину и Крис, не просить ли Конарда о защите. У него кривая-косая стая, в которой не действует ни одно правило из той туевой тучи, что выдумали себе оборотни за бесконечные века своего бесполезного существования.

— Он ведь не имеет прямого отношения к тому, чем ты занимаешься в лаборатории? — продолжал волк непонятный допрос.

— С чего ты взял? Мы с ним работаем над одним и тем же, просто способы у нас разные. Лан — ниптонг, — снова пожала плечами и все-таки вернулась к микроскопу.

За спиной воцарилась тишина, казалось, что Джереми даже не дышал, и не то чтобы меня это не устраивало.

На самом деле, моя злость и мое сопротивление ему — результат моих же неоправданных ожиданий, результат моей болезни Марком. Если бы не Джефферсон… возможно, у нас вполне бы могло что-то получиться.

Волк наконец-то отошел от меня и вернулся к работе, так не сказав больше ни слова, а я бросила на него короткий взгляд.

Правда могло бы?

Черт! Да кого я обманываю?

Так, все, хватит, Бартон. Сначала Колдер, потом все остальное. Надо слепить хотя бы временный вариант таблетки от его сумасшествия, чтобы выиграть время на создание чего-то действительно стоящего.

Следующие три дня стерлись из памяти, слились в один. В бесконечность проб, вариантов и формул. На удивление, Джереми, больше меня не трогал: не пытался прикоснуться, зажать, приказать. Не пытался даже заговорить о том, что случилось. Скорее уж я приказывала, требовала и злилась на его нерасторопность. Волку катастрофически не хватало опыта и, как это ни странно, знаний и смелости. Он постоянно переспрашивал, он постоянно колебался, он постоянно меня отвлекал. Это бесило почти до черных мушек перед глазами, до желания вцепиться ему в глотку.

Я искренне не понимала, как с такими способностями его вообще взяли в центр. Так же, как не понимала и того, почему не замечала этого раньше. Он не был ученым, Джереми был тупым исполнителем. Почти таким же, как и остальные лаборанты в центре. Все те безликие и безымянные оборотни, прошедшие через мой отдел за последние несколько лет. Филиппа и Лана не хватало до истерики, до нервной дрожи. Если бы они были здесь… Если бы они были здесь, вакцина была бы готова за полтора дня. Я в этом не сомневалась. К тому же… По сути, ничего нового я не создавала, скорее совершенствовала и перекраивала тот вариант сыворотки, которым уже пользовался Колдер. Который я привезла с собой. Перекраивала и старалась не думать о том, что мне придется обходится без нее. Но не думать не получалось, и это сказывалось на работе не самым лучшим образом, впрочем, как и на моем отношении к Реми.

На каждую испорченную им или мной ампулу я смотрела как на собственный приговор. Потому что только дурацкая, до смешного простая и примитивная сыворотка помогала мне держаться от оборотня на расстоянии, потому что в моем распоряжении к концу третьего дня оставалось всего две ампулы, потому что раздвигать перед волком ноги на его условиях я не собиралась, что бы он там себе ни думал.

Я загнала Реми и себя за эти три дня. Мы почти не вылезали из лаборатории, я почти не отходила от стола, я даже спала на втором этаже в реанимационной палате. Я ничего не замечала и ни на что не обращала внимания. Все мысли крутились вокруг Колдера.

А на утро четвертого дня я впервые вышла на крыльцо больницы, подняла голову к сумеречному небу и набрала Джефферсона. Боясь и желая услышать его голос. Боясь и желая тех слов, которые собиралась произнести.

— Эмили? — прохрипела трубка. Голос Марка был уставшим, не сонным. Очень низким.

— Все готово, Марк. Через час я буду у Арта.

— Я заеду за тобой, — странно напряженно прозвучало в ответ, так… будто Джефферсон сдерживался. Сдерживался из последних сил.

— Нет, — покачала головой, сглатывая вязкий комок. Снова эта мерзкая губка разбухла в горле, перекрывая дыхание и мешая нормально вдохнуть. — Я приеду сама.

— Зануда.

Черт!

— Я приеду сама, — прохрипела и повесила трубку. Рука упала вдоль тела, ноги перестали держать. Я опустилась на крыльцо, уткнулась лбом в колени и позорно разревелась, закусывая губы, чтобы никто не услышал мой жалкий скулеж.

Сегодня вечером я уеду.

Понятия не имею, сколько так просидела. Возможно, всего несколько секунд, возможно, вечность. Но сначала закончились всхлипы и дрожь в теле, потом не осталось и слез. В конце концов, в этом мире все заканчивается. Моя непонятная, необъяснимая истерика, мои «пять минут позорной слабости» тоже закончились, оставив после себя гудящую голову, заложенный нос и, наверняка, опухшие веки.

Я медленно поднялась на ноги, вцепилась в перила, чтобы удержать равновесие, и отправилась к своему дому. Мне надо умыться, переодеться, заказать билеты и успеть кое-что отправить Дилану. Мне нужно, чтобы именно Лан и Филлип встретили меня сегодня в аэропорту. Бросать машину здесь не хотелось, но… времени на дорогу на тачке нет. Связь с каждым днем все крепче, мое притяжение к Джереми все сильнее. Я почти не могу нормально думать, и это гораздо больше, чем просто хреново.

Я медленно подняла голову от земли, подходя к крыльцу дома, и первое, что увидела перед собой — красные кеды и потрепанные джинсы. Напротив стояла Кристин. Стояла и просто смотрела на меня. Зло, с осуждением и непониманием в серых глазах.

Чертова Головастик, чертова бывшая-великая-любовь Марка. Гребаная омега, которая в моих собственных эмоциях разбирается лучше меня. Непонятно почему, но это злило.

— Зачем ты делаешь это, Эмили? — выплюнула волчица прежде, чем я успела хоть как-то отреагировать на ее появление.

— Зачем я делаю что? — я хотела, чтобы это звучало ровно, но не сложилось… истерика забрала остатки сил, я чувствовала себя чем-то бесхребетным и растекшимся. Жвачкой на асфальте в сорокоградусную жару.

— Продолжаешь издеваться над собой и Джефферсоном? Зачем ты с Джереми, если хочешь быть с Марком?

Я не понимала. Смотрела на взбешенную Кристин и ни хрена не понимала. А она продолжала в упор разглядывать меня, продолжала ждать ответ, который знала и без меня, продолжала давить своим присутствием, злостью, осуждением.

— Разве у меня есть выбор? — спросила медленно, чувствуя, как все сильнее и сильнее давит на виски, как ноет и ломается что-то внутри. — Что я могу сделать, Крис?

— Послать на хер своего лаборанта и остаться с Джефферсоном, например, — скривилась Кристин, и злости в ее взгляде прибавилось.

— Нет. Я не могу, — слова ранили, ощущались на языке битым стеклом, хрустальной пылью. — Дело не во мне, — вздохнула, проглатывая и заталкивая подальше все те слова, что так и рвались с языка. — Дело даже не в Марке.

— В ком тогда, Эмили?

— В чертовой волчице, Крис, — чуть дернула я уголком губ.

Макклин сощурилась, еще раз внимательно всмотрелась в мое лицо, отступила на шаг, позволяя мне пройти мимо.

— Знаешь, Эм, — проговорила девушка, когда я поставила ногу на первую ступеньку крыльца, — вали. Ты не заслуживаешь Маркуса, никогда не заслуживала. Только и умеешь, что убегать, только и умеешь, что прятать голову в песок. Ты слишком бесхребетная для ученого, Эмили.

— Я не могу ее удержать, — вздохнула, уставившись на дверь прямо перед собой. — Связь крепнет. Я сорвусь, раздвину перед Реми ноги, и тогда все точно выйдет из-под контроля. Тогда дороги назад не будет.

— Маркус знает?

— Нет! — обернулась я к волчице. Обернулась так резко, что закружилась голова, и мне пришлось вцепиться в перила, чтобы не свалиться. — И ты не расскажешь ему, потому что, если у меня ничего не получится… — я не договорила, просто не смогла выдавить из себя слова.

Кристин нахмурилась еще сильнее, скрестила на груди руки, губы кривились, горела обжигающая злость на дне ее глаз.

— Что ты собираешься делать, Эм?

Черт, Крис, видимо, нахваталась этого у Конарда — научилась задавать правильные вопросы. И не просто задавать, а требовать ответа.

— Какая разница? — передернула я лопатками, снова отворачиваясь. В голове тикали невидимые часы, стучала в висках кровь.

— Я расскажу все Джефферсону, — прозвучало угрожающе и слишком жестко, чтобы я могла усомниться в твердости ее намерений. — Так что ты будешь делать, Эм?

— То же, что сделала, когда уехала отсюда в прошлый раз — выскрести из собственной жизни дерьмо, стать собой, — проговорила, дойдя до двери.

Крис не произнесла больше ни слова, только тихо шуршал гравий под ее кедами, когда волчица все-таки отвернулась, чтобы уйти, и этот звук царапал меня точно так же, как камни скребли подошвы красных кед. А я стояла, вцепившись в холодную дверную ручку, уговаривала себя, что все делаю правильно, что сейчас просто больше ничего не смогу. Что у меня просто нет других вариантов. И дышала, борясь с желанием заорать.

Джереми ждал меня у моей машины, когда я снова оказалась на улице, держал в руках контейнер с новой сывороткой и до бешенства широко улыбался.

— Тебе не обязательно ехать со мной, — проговорила, намереваясь обойти тачку, чтобы сесть за руль. Но волк схватил меня за локоть, останавливая, сжал почти до боли. Запах оборотня снова окутал и опутал паутиной липких желаний.

— Обязательно, Эмили. И за рулем буду я.

— Это моя машина, — покачала головой. — И мой пациент, твое присутствие не…

— Я еду с тобой, Эмили, — почти по слогам повторил он, глядя мне в глаза. — И я за рулем. Не заставляй меня повторять наш урок.

— Урок? — прошипела я. — Ты действительно такой мудак, Реми? Или притворяешься?

Хватка волка на моем предплечье стала сильнее, теперь действительно болезненной, в глазах вспыхнула злость. В одно мгновение из неуверенного дерганного лаборанта оборотень превратился в ублюдка.

— А ты действительно такая смелая? Или притворяешься? Ты — моя. Моя сука. И я могу сделать с тобой все, что захочу. Могу приказать, и ты не посмеешь противиться, потому что твоя волчица, в отличие от тебя, знает, что своему самцу «нет» не говорят, — и уже другим тоном, примирительным и извиняющимся: — Прости, Эм, но ты вынуждаешь меня. Мне так же тяжело, как и тебе, наверное, еще тяжелее, потому что все-таки это я укусил тебя, потому что твоя кровь не оставила мне выбора. И мне чертовски тяжело совладать с желанием завершить нашу связь. И уж тем более я не готов оставить тебя наедине с двумя посторонними самцами.

— Они не посторонние, — сказала, стараясь все-таки высвободить свою руку из захвата жестких пальцев. — И ты делаешь мне больно.

Волк как будто проснулся после этих слов, перевел немного недоумевающий взгляд на собственную руку и тут же отпустил.

— Прости, Эмили, — еще спокойнее произнес Реми, и злость и голод в его взгляде стали меньше. — И для меня они посторонние. Любой волк, кроме меня, сейчас посторонний.

Его слова звучали логично, в его ловах не к чему было придраться. Это и правда нормальная реакция связанного волка, они и правда запросто съезжают с катушек по любому поводу. Точно так же вел себя Брайан, точно так же вел бы себя Макклин, если бы кто-то попробовал отобрать у него Крис, и все же… Все же я готова была убить Джереми в этот конкретный момент, мне хотелось вцепиться ему в рожу отросшими когтями, хотелось порвать на мелкие кусочки, вбить его же слова ему же в глотку, заставить кататься по земле и… и в то же время хотелось вцепиться в плечи, притянуть к себе и наброситься на губы, хотелось, чтобы он остался без одежды, чтобы развернул меня спиной к себе. Хотелось ощутить, как его голая кожа трется о мою, как его член входит в меня, как трахает. Чтобы он вколачивался в меня, вдалбливался и вжимал, втискивал в себя.

Вот только это были не мои желания.

Черт!

Я зажмурилась до боли, сжала руки в кулаки, стиснула челюсти, чтобы не дать ничему из того, что чувствую, проскользнуть наружу, и просто коротко кивнула, вытаскивая ключи из заднего кармана, вкладывая их в ладонь волка.

Никогда не думала, что можно сойти с ума от ненависти и желания. Никогда не думала, что собственный зверь может вот так слепо и бездумно меня предать, никогда даже представить себе не могла, как душат, как убивают эти эмоции, придавливают к земле гранитной плитой и не дают подняться.

Мы едем в полной тишине, Реми старается избегать моего взгляда, сосредоточенно пялится на дорогу, и на его скулах играют желваки. Впрочем, я на него и не смотрю. Рассматриваю город, по улочкам которого мы проезжаем, людей и волков, бегущих и идущих по своим делам, маленькую и тихую жизнь.

Ни о чем не думаю, просто сжимаю в руках контейнер, ощущая приятную шероховатость ткани под пальцами, и ловлю солнечные лучи на лице.

Волчица внутри успокоилась и даже почти не бесит, как почти не бесит и мужчина за рулем. Эмоции больше не захлестывают с той одуряющей мощью, что была еще каких-то двадцать минут назад, тихо играет радио. Мне почти спокойно, потому что скоро так или иначе, но все закончится. Главное, дотянуть до этого самого «скоро». Мне почти хорошо, потому что еще чуть-чуть и я смогу помочь Арту. Главное, дождаться этого «чуть-чуть».

И Колдер снова станет собой, будет шутить, издеваться, паясничать, выкидывать свои фокусы и ставить на место самоуверенного и наглого Джефферсона.

Эта мысль даже вызывает короткую улыбку. Эта мысль — единственное, что кажется абсолютно правильным сейчас. И мне нравится об этом думать.

В реальность я возвращаюсь, только когда понимаю, что машина начинает замедлять ход. Возвращаюсь, отрываю взгляд от контейнера в руках и вижу на крыльце дома Марка.

Напряженного, собранного, готового к броску Марка. Он смотрит на меня на пассажирском сидении, на Реми за рулем. Что-то темное и страшное вспыхивает мелькает на его лице буквально через миг, и губы Джефферсона приподнимаются, обнажая клыки, руки сжимаются в кулаки, в глазах сходит с ума его зверь, и сила альфы разлита в воздухе. Огромная. Невероятная сила. Заставляющая каждый волосок на моем теле встать дыбом, заставляющая вжаться в сидение и хватать ртом воздух, заставляющая дрожать, почти обернуться.

Я медленно поворачиваю голову в сторону Джереми и вижу, как пот струится по его вискам и лбу, вижу, как руки сдавили руль так, что смяли пластик, вижу когти вместо ногтей на его пальцах.

Твою-то мать…

Хочется застонать и наорать на обоих. Но я только плотнее сжимаю зубы, отстегиваю с третьей попытки сраный ремень и открываю дверцу со своей стороны. Пора становиться злобной училкой.

Я выхожу, еще раз смотрю на Маркуса, потом на тяжело дышащего Джереми, бешусь. Злость во мне готова смести все.

— Или вы оба сейчас угомонитесь, или валите отсюда нахер, — рычу так громко, как только позволяет мне сила альфы, и вздергиваю подбородок.

Как же меня это все достало!