Порочные

Глава 17

Маркус Джефферсон

Эм спит. Третьи сутки. В моей кровати. В нашей стае.

Просто спит.

От ран не осталось следа, от синяков, следов чужих зубов, когтей и пальцев, уменьшились темные круги под глазами, лицо уже не такое бледное, как там… Возле сраного аэропорта. И она спит.

Фрэн говорит, что с ней все хорошо, что это просто истощение, и сон — сейчас лучшее для Бартон. Я не верю. Меня трясет, стоит выйти из комнаты.

Делами стаи эти три дня занимается Арт, как и делами фирмы, как и переговорами с центром в Эдмонтоне и Элмером.

Эл на этот раз все сделал как надо: нарыл на оборотня даже то, чего тот сам про себя не знал. Досье на Реми-Рича я сейчас вертел в руках. Никакой он не лаборант, даже до младшего научного сотрудника ему, как пешком отсюда до Онтарио. Ричард, мать его, Фурье, просто шавка из отдела безопасности Лиша. Правда, шавка с образованием и кое-какими способностями. Был. Да. Прошедшее время…

Он действительно какое-то время вел общую практику. Недолго, около полугода, а потом решил попытать счастья в Лиша и центре. Подал заявки и туда, и туда, центр заявление даже рассматривать не стал. А вот конкуренты все же нашли достойное применение «талантам» мудака. Безопасники особым умом никогда не отличались, а тут надо же… такой подарок. О том, над чем работает лаборатория Эмили, засранцы узнали где-то через полгода после того, как начались первые исследования. Проболтался один из уволенных Эмили лаборантов. Ну и… Лиша начала слежку, за Эмили в том числе. Они быстро поняли, кто отвечает за мозги проекта, за кем стоит наблюдать особенно внимательно. Первое время относились к затее Бартон скептически, чуть ли не снисходительно-издевательски, не верили, что из этого всего действительно что-то получится, но понаблюдать все же решили. Скепсис закончился через два года, когда у зануды появились первые результаты, когда получилось вывести более или менее стабильную формулу.

Элмер приводил какие-то выкладки, но я ни черта в этом не понимал: набор закорючек, как заклинание на тарабарском языке.

Еще пристальнее за работой лаборатории начали наблюдать после того, как в центре появились Стефани и Брайан. Первые подопытные. Лиша предприняла более десятка попыток внедрить в отдел Эм своих лаборантов. Проскочить удалось только двоим. Одного из них уволили через месяц, другой работал бы и по сей день, если бы не вся эта заварушка. Питер Нельсон стал основным источником информации. У него не было доступа к самой лаборатории и данным, зато был доступ к пациентам…

Серьезно беспокоиться Лиша начала полгода назад. Тогда же и начали разработку плана. Они же промыли мозги Стефани, они помогли ее вывезти и устроить это показательное интервью по пятому, заплатили «защитникам-непонятно-чьих-прав». Стоило признать, ставка оказалась более чем удачной. Стефани изначально была более нестабильна, слабее Брайана, колебалась, сомневалась. Слишком много времени она провела под влиянием связи, слишком сильно ее искалечил урод, которого она считала парой. Лише достаточно было несильных психотропных и пары записок от Дирка Степлтона, ее волка, чтобы девушка сорвалась. А дальше дело за малым: достаточно сильный омега, короткий телефонный разговор с «парой», в котором он уверял, что все переосмыслил и жить без нее не может, еще доза психотропных и — вуаля! — готовая марионетка. Да и потом… женщина — тощая, изможденная, уставшая — вызовет куда больше сочувствия, чем огромный мужик.

За разгромом в квартире Эмили тоже стояла Лиша. Они надеялись ее запугать, заставить прекратить исследования. Само собой, только разгромом ограничиваться не собирались: нападения, угрозы, проблемы со счетами, налогами, рассматривали похищение. Но Бартон вдруг свалила. Просто взяла и свалила, чуть не испортив им весь план. Именно в этот момент в игру вступил Ричард Фурье. Эмили не пряталась и не шифровалась, пользовалась кредитками, телефоном, незащищенной почтой, поэтому, куда именно она направилось, понять труда не составило. Фурье прилетел в город в тот же день, что и Эм, ночью. У него не было четких указаний, все на его усмотрение, «по ситуации», и какое-то время говнюк просто наблюдал и докладывал. Узнал про Колдера, про то, что Эмили запросила лаборанта, про то, что не доверяет местной «докторше». Оказывается, при желании даже закрытую переписку в мессенджерах можно взломать. Питер Нельсон любезно подсказал, кого именно отправит сюда Филипп. Ну а встретить и грохнуть лаборанта прежде, чем он доберется до Эм, оказалось чуть ли не самым простым. Впрочем, как и занять его место.

А потом оказалось, что Бартон — пара мудака, и вот тут он растерялся, затаился, пришлось срочно вносить корректировки в план и как-то пытаться объяснить руководству, почему ничего не делает, почему Бартон все еще не у них в подвале.

Надо было менять тактику, надо было попробовать привязать к себе Эмили как можно крепче, в идеале пометить. Но Бартон упорно не шла на контакт: вежливая, требовательная в работе, исключительно холодная. Отношения начальница — тупой подчиненный как-то хреново способствуют установлению более доверительных отношений. А зная Эм… У нее всегда отлично получался взгляд строгой училки. Ричарду казалось, что она вообще не воспринимала его как мужика, только как пацана на побегушках, полностью игнорировала желания собственной волчицы. Вообще не напрягаясь.

Шанс все изменить представился очень вовремя, и говнюк Рич подсуетился. Вот только Бартон и тут его уделала, снова не подпускала, не давала ни шанса, ни полшанса. Он совсем озверел. И, само собой, ни к Дилану, ни к Филиппу не собирался. Рассчитывал доставить Эмили в Лиша, в идеале заставить укусить его по дороге, а потом уже разбираться со связью и последствиями.

Но обломалось.

Труп урода с почти оторванной головой сейчас лежал в морге стаи. За ним должны были приехать из совета. Центр в лице Филиппа Фэллона вчера наконец-то сделал официальное заявление, почти прижал им Лиша к стенке, Дилан искал Стефани, хотел попробовать если не вернуть ее в центр, то хотя бы помочь восстановиться. Скандал набирал обороты, обещал быть невиданным по своим масштабам.

А Эмили все еще спала, заставляя скручиваться мои кишки.

Звук открывающейся двери, заставил оторвать взгляд от папки. В проеме стоял Колдер. Свеженький, чистенький, бодрый. Волк бросил короткий обеспокоенный взгляд на Эмили, потом посмотрел на меня, нахмурился и указал головой на выход.

Подняться я себя заставил пинком, а через несколько минут уже стоял в собственном кабинете, Колдер ходил из угла в угол, явно не решаясь заговорить. Он выглядел все еще тощим, но гораздо-гораздо лучше. Его зверь был очень силен.

— Арт, — покачал головой, наблюдая за метаниями друга по кабинету, — говори уже. В чем дело?

— Я только что общался с Филиппом Фэллоном, — начал друг, — он хочет приехать и…

— Забрать Эм?

— Да. Совет требует ее пред свои светлы очи. Суд, разбирательства, ты сам понимаешь.

Я понимал, я предполагал что-то такое. И не то чтобы особо удивился.

— Говорит, что приедет завтра, — продолжил Колдер, всматриваясь в мое лицо, пытаясь понять реакцию. Не уверен, что именно он там хотел увидеть, но явно не то, что увидел. — Марк, только не говори, что собираешься…

— Я ничего не собираюсь, — оборвал я друга, улыбаясь. — Эм сама примет решение, когда проснется. Само собой, до тех пор Филипп к ней и на дюйм не подойдет.

Колдер нахмурился сильнее, но больше так ничего и не сказал, правда, и не ушел.

— Еще новости?

— Парни сегодня начали расчистку старой лесопилки, за неделю управятся, — кивнул Артур. — Ну и так, по мелочи…

— По мелочи?

— Контракт с СаммерсИнт твой, они все подписали, ждут первые машины через две недели.

— Сколько?

— Пока обозначили сто пятьдесят, — и он наигранно развел руками, скорчив скорбную рожу, — не сезон.

Я хмыкнул, провел по волосам, собираясь с мыслями. Арт явно хотел поговорить не об этом, ну… или не только об этом, что-то еще не давало оборотню покоя, что-то еще заставляло хмурится. Ну что ж… если он пока не готов, я с радостью предложу ему другую тему. Точнее, не совсем другую.

— От Эла есть новости?

— Нет. Он все еще пытается что-то найти, — растеряв весь свой веселый настрой в одно мгновение, мрачно ответил Арт. — Не думаю, что у него получится.

Элмер все еще не оставлял попыток нарыть больше подробностей о родителях Колдера. Своего рода извинения за косяк с Ричардом-Реми.

— Дай ему еще немного времени, — ответил, хотя сам был склонен согласиться с Артом.

— Дам, — спокойно пожал плечами Колдер, а потом еще раз оглядел меня и поморщился. — Тебе бы в душ, чувак, и пожрать. Выглядишь как после недельного запоя. Как, кстати, ребра?

Я поднял футболку, демонстрируя полоску розовой кожи. Уроду-блондинчику все же удалось меня поцарапать.

— Отлично, тогда тем более в душ. А я пока пожрать что-нибудь соображу.

— Теперь ты превратился в заботливую мамашу? — хмыкнул я.

— Возвращаю должок. Не психуй. Фрэн говорит, что с Эмили все хорошо, что…

— Я знаю, мать твою, о чем говорит Фрэн! — взорвался я рыком. И тут же захлопнул пасть, закрыл глаза. — Извини, — выдавил сквозь зубы.

— Все нормально. Я тоже психую и срываюсь из-за Бартон, — чуть дернул уголком губ друг, кладя руку мне на плечо. С пониманием. Дерьмо! Как будто мне от этого легче, как будто это может изменить хоть что-нибудь. Я снова закрыл глаза, стараясь прогнать от себя чувство страха, полной беспомощности и вид обнаженной, испачканной собственной кровью Эм в лесу. Следы от клыков на ее шее. Много следов. Рот ублюдка в багровых разводах. Если бы можно было убить его еще раз, я бы предпочел сделать это медленно. Как можно медленнее.

Колдер подтолкнул меня в спину, к двери, выдергивая из мыслей.

— В душ, бро, — покачал он головой. — Тебе очень нужно в душ.

Я колебался не больше секунды, кивнул и все же ушел наверх, сначала за вещами, потом в ванную. Когда спустился, заглянув по дороге к заучке, Колдер заканчивал жарить стейки. На звук моих шагов никак не отреагировал.

Я залез в холодильник, достал нам пива, прошел к столу. Колдер по-прежнему на меня внимания не обращал. Уверен, что заметил, но ничего не говорил.

Ладно.

— Что тебя тревожит? — все-таки спросил я. Спина волка напряглась, руки повисли вдоль тела, дыхание с шумом вырвалось изо рта.

— Многое… — неопределенно пожал он плечами, после минуты тишины. — Но я пока… Не уверен, не знаю, — покачал он головой, поворачиваясь ко мне. Во взгляде мелькало беспокойство, тревога, невысказанное вслух желание. Что ж… Я догадывался, о чем он так напряженно думает, я догадывался о том, какое решение он пытается принять. В конце концов, мы с ним не первый год знакомы.

— Я поддержу тебя в любом случае, что бы ты в итоге не решил, — ответил, едва улыбнувшись.

— Спасибо, — серьезно кивнул вечный шут и раздолбай, и вроде тревоги во взгляде стало чуть меньше. — Знаешь… Я редко это говорю, но… я рад, что ты мой альфа, и рад, что ты мой друг. На самом деле мне чертовски повезло попасть в эту стаю когда-то.

Он провел по волосам свободной рукой, как-то несмело улыбнулся. А я завис на несколько секунд. Ну… Не каждый день слышишь что-то подобное… Тем более от Колдера.

— Фу, — скривился я в итоге, стараясь разрядить обстановку, пусть и криво. — Я сейчас расплачусь, какая-то гейская тема…

Арт хохотнул, схватил, не глядя, бумажное полотенце, протянул мне.

— На, — усмехнулся волк, — утрись.

Я фыркнул и открыл нам пиво, покосился в окно на опускающиеся сумерки, потом снова перевел взгляд на Артура.

— Мясо сейчас подгорит, — указал бутылкой на сковородку. Колдер ругнулся и вернулся к прерванному занятию.

— Я скажу тебе, — снова заговорил друг, ставя через пару минут на стол тарелки, садясь напротив, — как только сам все пойму, — вернулся к теме, которую мы обсуждали до этого.

— Скажешь, — улыбнулся, нарезая мясо. На самом деле, я только сейчас осознал, насколько действительно проголодался. Жрать хотелось так сильно, что я почти чувствовал, как собственный желудок пытается переварить позвоночник. — Как встретили тебя сестички Бувье?

Колдер вздернул вверх брови, в глазах плескались теперь смешинки, губы растянулись в широкой улыбке, наверняка кота из Диснеевской Алисы рисовали с него.

— Как Леонардо ДиКаприо Оскар, — выдавил он, и я заржал, так и не донеся вилку до рта. Хохотал так, что сводило челюсти. И чувствовал, как меня понемногу отпускает напряжение прошедших недель.

Все с ним будет в порядке, все у него наладится. Теперь совершенно точно. Распускается один из тысячи узлов, сдавливающих глотку.

— Они очень ждали твоего возвращения, чувак.

— Я так и понял, — снова усмехнулся Колдер. — Слышал от парней, что охота молодняка в этом году всех удивила.

— Ну кто ж им виноват, — пожал плечами, довольно скалясь. — Для меня победа Лиззи особым сюрпризом не стала. Она в этом хороша.

— Похоже, ты все-таки добился своего, — покачал он головой, а я в недоумении вздернул брови.

— Стая, — неопределенно махнул Артур рукой. — Тебе многое удалось поменять. Знаешь? — поднял он немного лукавый взгляд от тарелки. — А ведь за Эмили волнуешься не только ты. Парни сегодня спрашивали, как она: Ник, Том и Крис. Близняшки тоже интересовались, Анна, Кэм и Диана. Крис звонила.

— Что ты им сказал?

— Что у тебя все под контролем, — широко улыбнулся друг. — У тебя ведь все под контролем, я прав?

— Да, — кивнул уверено, на самом деле гораздо увереннее, чем чувствовал.

Я и правда очень надеялся, что у меня все под контролем, что я смогу на этот раз не просрать свою волчицу.

Дальше разговор снова вернулся к стае и ее проблемам, к расчистке старой лесопилки, к материалам, которые понадобятся для стройки, к обородуванию.

Я хочу все сделать быстро, так быстро, как только возможно, готов идти к Макклину с просьбой выделить парочку его парней.

На самом деле, идея обратиться к Конарду с каждой минутой становится все более привлекательной. В конце концов, не думаю, что это только в моих интересах.

Сумерки сменяются вечером. Теплым, свежим вечером.

Коледр уешл через час, все еще с улыбкой от уха до уха, в приподнятом настроении, а я так и остался сидеть за столом, вертя в руках пустую бутылку из-под пива.

Надо бы самому пообщаться с Филиппом, надо бы позвонить второму придурку из совета. С самим советом пообщаться тоже не мешает. Возможно… стоит набрать отца. Была мысль позвонить и родителям Эмили до кучи, но я тут же ее отбросил.

Нет.

Эмили этот вопрос решит сама, учитывая их отношения в последние пять лет, мне кажется, я догадываюсь, каким именно будет это решение.

Ждать — это отстой.

Я уже протянул руку к мобильнику, лежащему на столе, собираясь набрать хоть кого-то из бесконечного списка, когда почувствовал тонкие ладони на собственных плечах, а потом и запах Эмили. Снова изменившийся. Теперь стопроцентно ее.

И застыл, не в силах ни вдохнуть, ни выдохнуть. Накрыл ее ладони своими, закрыл глаза.

Ее ладони скользнули с плеч на грудь, она наклонилась, прижалась ко мне крепче.

— Привет, грозный парень, — шепот в самое ухо. — Я чертовски проголодалась.

— Эм, — непонятно как, но все же удалось прохрипеть мне. Я развернулся, поймал волчицу, притянул к себе, потом снова развернулся и усадил на уже пустой стол. Всмотрелся в глаза. Бартон запустила руки мне в волосы, прошлась ногтями от затылка к вискам. Снова и снова, творя что-то странное со мной этими движениями, глазами и своей улыбкой.

Зануда улыбалась… Как-то очень… Не так, как обычно. Вообще ни хрена не так. Была расслабленной, какой-то мягкой… И меня словно брюхом по лезвиям протащило, выскребло все нутро. Одна ее улыбка.

— Покормишь меня, грозный парень?

— Еще немного, — пробормотал, утыкаясь ей в ноги.

— Что именно «еще немного»?

— Посиди так еще немного, — ответил, вдыхая запах, по которому так чертовски успел соскучиться. Я не хотел разбираться, сколько в моем поведении было от зверя, а сколько от меня самого, сколько из того, что я сейчас ощущал, действительно принадлежало мне.

Все равно.

Я, мать его, счастлив, удивлен, доволен, беспокоюсь, психую, радуюсь и напуган до усрачки одновременно. И поэтому мне на все плевать. А от Эмили так невозможно, нереально пахнет. Так знакомо, так… пахнет ей. И кожа невероятно нежная, и мне нравится, как ее задница ощущается в ладонях. И пальцы в моих волосах, и эта вышибающая дух улыбка тоже нравится.

Я целую ее бедро, ощущая под губами сатиновую кожу с ароматом лета и лайма, и все-таки поднимаю голову.

— Стейк будешь? — спрашиваю. Сейчас мне кажется, что ни одна сила в мире не способна заставить меня отойти от Эм. Она немного растрепанная, совсем чуть-чуть заспанная, теплая, открытая. Открытая, как никогда.

— Ага, — просто кивает Эмили. И я встаю, веду руками от бедер, к талии и плечам, длинной шее. Мне хочется задержать эти мгновения. Эмили больше не улыбается, но улыбка остается в глазах, неотрывно смотрящих в мои. Бартон притягивает и искушает. Всем своим видом, каждой крошечной деталью. Тем, что она — Эмили Бартон. Упрямая девчонка с двумя косичками, никогда, ни во что меня не ставящая.

Я наклоняюсь и осторожно ее целую. Медленно. Пробую, будто в первый раз, изучаю губы языком, прикусываю, слизываю их вкус.

И отстраняюсь.

Мне дико, до жара и зуда хочется большего. Гораздо большего. Но… Я беру себя в руки и иду к плите, стараясь не обращать внимания на то, как она на меня смотрит, как по-прежнему сидит на столе, как стирает мой поцелуй собственным языком.

Это мучение.

А потом я смотрю, как она ест. Почти не жуя, как прикрывает глаза, стоит первому кусочку мяса оказаться во рту, как шумно втягивает запах, как режет его, как накалывает на вилку. У нее очень плавные и неторопливые движения. Это очень сексуально.

А я дебил.

Со стейком Эмили расправляется быстро, а потом берет меня за руку и ведет в мой же кабинет, садится там на диван, утягивая на него и меня, подтягивает колени к груди и обхватывает меня руками, кладя голову на грудь, прижимается всем телом.

В кабинете темно, за окном ветер, он перебирает бумаги на столе, проникая сюда сквозь открытое окно, доносит запахи леса и озера.

Какое-то время тихо, только наше дыхание и шелест документов.

И я готов их слушать. Говорить пока не готов. Или готов, но не о том. Я все понимаю, я догадываюсь, что скажет Бартон. И не могу ручаться, что идея мне нравится. Скорее наоборот. Но, наверное, я все же больше не хочу нарушать то непонятное, что между нами сейчас. Такое странное и хрупкое, как и сама Бартон.

Но она вздыхает, и я понимаю, что волчица собирается с силами, чтобы заговорить. И удивляет меня, своими словами:

— Ты снова поступил по-своему, Маркус Джефферсон, — произносит зануда, заучка и синий чулок. — Снова поторопился.

— С чем именно, Эм?

Я почти не слушаю то, что она говорит. Ее тело прижимается ко мне, запах бьет по всем рецепторам, отключает мои мозги. Желание настолько огромное, что мне сложно даже говорить нормально, хочется рычать.

— Не надо было убивать Джереми…

— Ричарда.

— …не важно. Его не надо было убивать.

И смысл слов доходит до меня только со второго раза. Я хмурюсь, стискиваю крепче плечи, заставляю Эм чуть ли не пересесть ко мне на колени. Не могу ничего с этим поделать. Оно сильнее меня. Сильнее зверя. Сильнее вообще всего. Я понимаю, что дело не в их связи, которой, слава тебе Господи, больше нет, дело в чем-то другом, но не могу даже представить в чем именно.

— Почему?

— Потому что он… Он что-то знает про Арта. Возможно, не про самого Колдера, а про его родителей, но ему было что-то известно.

Я хмурюсь сильнее. Веду рукой вдоль позвонков Эм, вывожу круги пальцами на талии под футболкой и пытаюсь осмыслить. Эти движения меня успокаивают, они — моя необходимость. Особенно сейчас.

— С чего ты взяла?

— Ты оставил папку в комнате, — вздыхает Бартон. — Я полистала, и то, что там увидела, подтвердило мои догадки. Когда Рем… Ричард вез меня в аэропорт он… сказал, что все изменилось. Он вообще много трепался, но…

— Откуда ты знаешь, что он говорил об Арте, а не о вашей с ним… — я не договариваю, машу рукой в темноту.

— Знаю. Слишком пристальный интерес к Колдеру, слишком сильное рвение помочь мне решить его проблему. Думаю, он узнал про Артура, когда рылся в моей квартире в Эдмонтоне. У меня два ноутбука, Марк, — поясняет она на мое удивленное бульканье. — Один рабочий. Рабочий без доступа к интернету, только к внутренней сети центра. На нем хранятся все данные о текущих исследованиях, выкладки и разработки, все, что есть на Брайана и Стеф.

— А на втором?

— А на втором… разное: музыка, почтовый ящик для спама и прочего, фотографии, документы и статьи, которые я публикую, и помимо всего этого там хранится информация по Артуру. Его анализы. Последние уж точно. Там не было ничего особенного… По крайней мере, мне так казалось.

— Но…

— Но, видимо, я ошиблась и что-то все-таки есть. Что-то, что не смогла рассмотреть я, но что увидели ученые из Лиша. Возможно, увидели не в первый раз.

— Элмер сказал, что…

— Элмер мог и ошибиться, верно? С учетом того, как пусть и грубо, но тщательно кто-то уничтожил информацию по делу Колдера… — Эмили недоговаривает, но ей и не обязательно, качает головой. — В общем, зря ты убил говнюка. Он мог бы рассказать хоть что-то.

— Знаешь, — прижимаюсь я к макушке Бартон подбородком, — я бы не поступил по-другому, даже если бы знал заранее об интересе Лиша к Артуру. Точно не после того, как увидел твою брошенную на обочине тачку и тормозной след, не после того, как несся через лес по запаху, и совершенно точно не после того, как урод обещал сломать тебе позвоночник. Ты напугала меня до чертиков, Эмили Бартон!

— Прости, — пожимает она плечами и трется носом о мое плечо. Простое движение, а меня прошибает разрядом в двести двадцать от макушки до пальцев ног. — Я не думала… То есть не так… Я подозревала Джереми, видела, что с ним что-то не так, но не предполагала, что говнюк не тот, за кого себя выдает. Волчица и ее инстинкты сильно мешали думать, очень сильно, — по голосу я слышу, как зануда кривится.

— Какой был план? Почему ты уехала раньше? Ты же сказала мне, что…

— Я знаю, что я сказала, — вздыхает Эм. — И за это тоже прошу прощения, но… Скажи, ты бы в итоге меня отпустил? Только честно.

— Не знаю, — качаю головой. — Я бы попробовал…

— О, — стонет Эмили в мою грудь, прижимаясь еще теснее, начинает частить. — В этом-то и вся проблема. Я бежала от тебя, Маркус, и от твоих попыток меня остановить. Ты мне душу выскребал ими, понимаешь? И Джереми становилось сопротивляться все труднее и труднее. Я отдала всю сыворотку Артуру, у меня ничего не осталось, чтобы сдерживать волчицу. Это… было так гадко…

Вакцина… Та дрянь, что меняла ее запах, что сдерживала ее инстинкты. Я рад, что ее больше нет. Я в ярости из-за того, через что Эм пришлось пройти, в том числе и по моей вине. Из-за Колдера.

— Эм…

— Это очень тяжело, Джефферсон, невероятно тяжело… Я хотела быстрее добраться до центра, вцепиться в Филиппа и не отставать от него до тех пор, пока он бы не помог мне с сывороткой от… ненормальной зависимости. От этого… Связь — самый большой и самый ужасный порок оборотней. Она не дает думать, действовать, не дает нормально жить, когда вот такая… Кривая, как у меня и Джереми, как у Стеф и ее мудака, у Брайана и его волчицы… Это…

Я целую Бартон в висок, сцепляю руки на ее спине в замок, все-таки усаживаю на себя, заставляя обхватить ногами.

Плохая идея, знаю. Учитывая степень моего желания, просто отвратительная, но по-другому не могу.

— Прости, — каюсь. — Я не мог отступить. Только не снова. Как твоя волчица сейчас?

— Обижена, ни черта не понимает, впрочем, как и я. Но против тебя она ничего не имеет, — заучка поднимает голову, обхватывает мое лицо ладонями, заглядывает в глаза. — Что мы будем делать дальше, Маркус Джефферсон? — спрашивает Бартон.

— Конкретно сейчас? — вздергиваю я бровь. — У меня найдется…

Смех Эмили не дает мне закончить, она смеется, откинув голову назад, гладит пальцами мои скулы и смеется. Потом качает головой и возвращает взгляд ко мне.

— Я не про это.

— Ты про Артура и про себя, — улыбаюсь в ответ. — Мне кажется, Колдер думает о том, чтобы уйти из стаи. Не только для того, чтобы разобраться с той историей, но для того, чтобы разобраться с собой. Полагаю, он — альфа, — произношу я то, что меня беспокоит.

— Альфа? — удивленно переспрашивает Бартон.

— Да, — киваю уверенно. — Думаю, он сам еще не понял, никто не понял. Его волк только появился. И уйдет не меньше полугода, чтобы он вошел в полную силу, но… Он совершенно точно альфа. Я расскажу Арту все, что знаю, и о твоих подозрениях тоже. Как думаешь, мы можем подключить к вопросу волка из центра?

— Дилана?

— Да.

— Лан рылся в архивах на тему родителей Колдера до того, как в центре все стало совсем плохо.

— Совсем плохо?

— Совет подозревал меня… нашу лабораторию, — тут же поправляет себя заучка, но я успел заметить эту оговорку, — в том, что Стеф удалось уйти, в том, что в прессу просочилась информация о наших исследованиях.

— Больше они так не думают, — говорю я, гладя руки Эм от запястий до локтей и выше. Она держит их на моей талии, тоже поглаживает. Кажется, что, как и мне, зануде необходимы вот такие прикосновения. Это тоже заводит.

— В таком случае все упрощается. В общем, Лан сможет помочь.

— Хорошо, я подумаю, кого еще можно дернуть.

Эмили вдруг отстраняется, внимательно всматривается в мое лицо, непонятно что именно там ищет, но всматривается очень внимательно.

— Ты так просто отпустишь Колдера? Я понимаю, — тут же мотает она головой, — два альфы на одной территории, в одной стае и все дела, но вы очень близки, так долго были вместе.

— Отпущу, если он этого захочет. А он захочет. Не скрою, мне будет чертовски не хватать засранца, но мессенджеры никто не отменял, да и… Канада не такая уж и большая.

На миг снова воцаряется тишина. Эмили обдумывает то, что я сказал. Обдумывает как-то очень сосредоточенно.

— А меня отпустишь? — спрашивает волчица, и моментально выбивает почву у меня из-под ног, перекрывает дыхание, ломает хребет. Мне очень хочется сказать ей «нет», мне хочется опрокинуть ее на чертов диван, стереть ее последние слова не только из своей памяти, но…

— А ты хочешь уехать?

— Не хочу, — говорит Эмили. — Очень не хочу. Не хочу так сильно, что готова…

— Всегда есть «но», да? — не даю я договорить. — Это «но» твоя работа?

— Да, — произносит волчица тихо. — Я не знаю, что случилось возле аэропорта, не понимаю, как у меня получилось разорвать связь с Ричардом. Но получилось. И мне надо с этим разобраться, чтобы… чтобы не только у меня был этот шанс, понимаешь?

Еще бы я не понимал, но от понимания ни хрена не легче.

— Его труп в морге? — уточняет зануда.

— В морге, — киваю, подтверждая.

— Хорошо, я хочу выкачать у него пару галлонов крови, — ухмыляется Эм, ее голова все еще опущена, а в голосе кровожадные нотки. — Пусть хоть раз в своей жизни сделает что-то полезное. Так ты отп…

— Нет, — говорю, обхватывая пальцами подбородок и заставляя смотреть на меня. В темноте кабинета глаза Бартон мерцают, как ведьмовские. — Не отпущу, но тебе и не обязательно уезжать, ты можешь работать здесь.

— Здесь нет…

— Будет, — пожимаю плечами, снова ее обрывая. — Завтра сюда приезжает твой директор… или кто он там у вас, Фэллон. Думаю, мы договоримся.

— Марк… — Эмили выдыхает почти ошарашенно, глаза становятся шире. Она сейчас очень забавная. Мне кажется, что я в первый раз вижу, как заучка чего-то не понимает, почти слышу, как с невероятной скоростью вертятся шестеренки у нее в голове. Но, пожалуй, с разговорами на сегодня стоит завязывать. Потому что в ее взгляде столько всего помимо этого удивления. Потому что пахнет она невероятно искушающе, потому что тоже не может перестать ко мне прикасаться. Потому что мне чертовски сложно сдерживаться, потому что я и без того непростительно долго ждал.

Я поднимаюсь на ноги вместе с Бартон, отчего Эмили шумно вдыхает, и выхожу из кабинета, иду в спальню. Я хочу ее. Я очень ее хочу. И я очень соскучился. И ждать больше не могу. Мне нужны ее губы, и она подо мной и на мне, ее стоны, ее крики, ее движения. А все остальное может катиться в ад, разговоры в том числе.

И, судя по тому, что я читаю в зеленых омутах напротив, заучка примерно того же мнения. Она обхватывает меня ногами и руками крепче, когда проходит первое удивление, прижимается всем телом, целует, а потом прикусывает шею. Выводит какие-то узоры языком, жарко дышит, снова путает пальцы в моих волосах, начинает ерзать и тереться.

Желание подскакивает так, что я только чудом не врезаюсь в мебель по дороге, нахожу ее губы, врываюсь языком в рот, ощущая себя подростком, дорвавшимся до бесплатных видеоигр. Языки сплетаются, дыхание еще чаще…

Черт!

Эмили приподнимает голову, снова касается моей шеи, опять прикусывает. Из моей груди рвется рычание. Животное внутри сходит с ума, скребется и царапается. Требует…

Кстати, об этом…

— Эм… — слова находятся с трудом. В мозгах туман. — Я не уверен, что… сдержусь, я не уверен, что смогу контролировать зверя, я…

— Не контролируй, — довольно шепчет она, снова находит мои губы, снова касается. И я отвечаю на поцелуй, пью ее дыхание, вкус. Но… что-то вдруг меняется.

Эмили замирает, застывает, окаменев, поднимает голову и разжимает ноги.

— Твою мать… — смотрит разочаровано и зло, все еще тяжело дышит. Глаза огромные, губы влажные.

Мы стоим у двери в спальню, в темном коридоре, и мне не нравится напряжение в ее теле, досада на лице, злость во взгляде.

— Что?

— Марк, — она почти стонет, утыкается головой мне в грудь.

— Что, Эм?

— Придется контролировать…

— По… — я хочу спросить почему, но через миг и до меня доходит. — Бля… — вырывается непроизвольно. — Как долго? — тоже дурацкий вопрос. В мозгах немного проясняется. И ответ всплывет сам собой — до тех пор, пока она не поймет, пока не создаст вакцину.

— У тебя совсем не осталось той гадости, что ты колола себе? — спрашиваю, потому что не уверен, что получится справиться с собой. Не после того, как она дала мне зеленый свет.

— Три пузырька, — бормочет Эм. — Но… Филипп может привезти еще. Сыворотка в маш…

Я хватаю Эмили за руку, снова не давая договорить, и тяну вниз за собой, выуживаю другой рукой телефон, нахожу контакт Фэллона и протягиваю мобильник Бартон. Мы оба почти бежим, мы оба вслушиваемся в гудки.

Сколько там сейчас времени в Эдмонтоне? Часа два ночи?

— Скажи ему, что, если он не привезет эту дрянь, его развернут еще в полете.

— Ты серьезно настроен, да? — усмехается Эм. Я киваю. — Филипп… — начинает она.

Дальше я не слушаю, выскакиваю на улицу, открываю багажник ее тачки.

Хорошо, что парни пригнали ее сюда. Очень предусмотрительно.

Эмили продолжает говорить, толкает меня бедром, заставляя сдвинуться в сторону, и сама начинает рыться в сумках. С победным возгласом выуживает свой стремный чемоданчик и тянет меня назад к дому. Багажник так и остается открытым.

Нам обоим плевать.

Трубку она кладет, когда мы снова у дверей спальни. Первая заходит внутрь, тянет меня за собой, а потом толкает на кровать, бросает рядом сумку, склоняется над ней.

А я не могу. Мне снова надо до нее дотронуться. И я провожу руками вдоль ног, целую живот, задирая футболку, поднимаюсь выше.

Эм стонет, отталкивает мои руки, снова копошится в сумке. Через несколько секунд из моей руки торчит шприц. Бартон, закусив губу, делает укол.

— Надо подождать хотя бы пятнадцать минут, — бормочет волчица.

— К черту, — я скидываю сумку с кровати, выдергиваю из руки иглу, швыряю куда-то в сторону, тяну Эм за руку на себя и тут же стаскиваю с нее футболку.

Слишком много одежды.

Эм падает, тихо ойкнув, смеется. Но смех тут же стихает, стоит мне опрокинуть зануду на спину и провести языком вдоль шеи, заглянуть в глаза.

Она кажется вдруг крошечной. Совсем крошечной. Вызывает во мне что-то странное, что-то очень животное, отчего щемит, и крутит, и ноет. И мне хочется столько всего с ней сделать, что я сам себе кажусь законченным извращугой. Совершенно отъехавшим. Собственные руки на узких бедрах — как огромные лапищи.

— Эм… — я не знаю, что собираюсь ей сказать. Не хватает слов, они не находятся, а те, что находятся — убогий бред. Пошлый и будто ненастоящий.

Она улыбается. Улыбается так, словно все понимает, словно ей и не нужны слова. Лежит и смотрит на меня. Растрепанная, обнаженная, сводящая с ума, вышибающая дух.

Само совершенство.

И мои пальцы подрагивают, когда я снова прикасаюсь к ней, провожу от бедер, по бокам и птичьим косточками, хрупким ключицам. Эмили прикрывает глаза, немного выгибается, проводит языком по нижней губе. И от одного этого я готов кончить.

Несмотря на чертову дурь, несмотря на все «нельзя», мне хочется вонзить в ее шею свои клыки, прокусить кожу и пометить.

Приходится самому закрыть глаза, чтобы взять передышку.

А пальцы ощущают мягкую кожу, гладкую, нежную. Ее запах вонзается в мозг, в кровь. Продирает когтями желания, впрыскивает яд в каждый нерв.

Когда ее руки касаются моих запястий, когда Эм разводит ноги и обхватывает меня ими, я практически ничего не соображаю.

Мне хочется вылизать ее с ног до головы, оставить на всем теле собственные засосы и запах, я готов убивать за одну возможность быть с ней. Это почти страшно, но так охренительно, что сопротивляться невозможно.

И я сдергиваю собственную футболку, потому что мне надо чувствовать ее кожей, расстегиваю пуговицу на узких шортах, склоняюсь к шее, собирая с нее языком капли испарины.

Эм как мед, как яблоко в карамели.

— Ты очень красивая, Эмили Бартон, — хриплю сквозь поцелуи. — Очень вкусная. Невероятная.

Эмили шумно выдыхает, отклоняет голову, подставляя сходящий с ума пульс под мои губы. И он бьется и стучит мне в язык. Это какой-то совершенно новый уровень кайфа, несмотря даже на то, что было между нами до этого момента.

Я зарываюсь носом в ее волосы, обхватываю зубами мочку уха. Ногти Эмили вонзаются мне в предплечья, она трется о меня бедрами, о мой каменный стояк, и ее движения я ощущаю всей длиной.

Пытка.

Я снова спускаюсь к шее, вылизываю, прикусываю, вдыхаю запах разгоряченной кожи, под пальцами дрожит ее покрытое мурашками тело, под пальцами вздымается лихорадочно грудь. Соски очень твердые, становятся еще тверже, когда я накрываю один из них губами, втягиваю в рот.

Эмили дергается подо мной, притягивает мою голову ближе, сильнее прогибается и ерзает еще яростнее. Дыхание становится чаще, а стоны чуть громче, когда я второй рукой накрываю другую грудь. Она идеальная.

И запах желания моей волчицы становится гуще, таким сладким, дразнящим, что у меня во рту появляются клыки.

Я спускаюсь ниже, выцеловываю и прикусываю нежную кожу под грудью, на животе, ныряю языком во впадинку пупка, снова провожу руками вдоль дрожащего, влажного тела, снова слегка сжимаю грудь.

Мне нравится, что Эмили дрожит, мне нравится, как она дрожит, как всхлипывает, закусывает губы, как все туже и туже обхватывает меня ногами, как все сильнее и сильнее натягивает мои волосы.

Я стаскиваю с нее проклятые шорты вместе с бельем, отшвыриваю куда-то на пол, как и сумку. Опять отстраняюсь.

Эмили очень жаркая. Взгляд затуманен, на щеках лихорадочный румянец, губы искусаны, взлохмачены волосы.

Невозможно красивая.

— Не сдерживайся, — рычу, накрывая ее тело своим, проводя языком вдоль нижней губы, опуская руку к развилке бедер. — Покричи для меня, Эмили Бартон. Мне надо слышать, как ты стонешь и кричишь.

Пальцы находят сосредоточение ее желания. Одно легкое прикосновение, и Эм стонет мне в рот. Это так сексуально, что меня почти выносит. Я пью этот стон, проглатываю его, сплетая наши языки, сливая дыхания в одно.

Господи, какая же она вкусная. Лучшее лакомство.

И она жаркая, влажная и узкая внутри, я чувствую, как еще едва-едва, но все-таки уже сжимаются стенки лона. Надавливаю сильнее, проникаю глубже, присоединяю к первому второй палец. И Эмили кусает меня за губу почти до крови. То ли рык, то ли стон зарождается в моей груди.

Я шире развожу ее ноги и опускаю голову. Запах сводит с ума, ее покорность сводит с ума. Желание подскакивает еще на несколько пунктов, гудят вены, нервы, мышцы. Я ощущаю на спине испарину.

Сглатываю.

И опускаю голову. Провожу языком вдоль, проникаю внутрь. Эмили выгибается дугой, хрипло, жарко и коротко кричит, вцепившись в простыни руками, хнычет.

Так горячо хнычет.

Ее вкус растекается на языке. Ее вкус и запах. Стоны, движения, частое и шумное дыхание — взрывной коктейль, самый лучший коктейль. Просто потрясающий. И я готов вечно простоять вот так — на коленях, возле кровати, — слушая эти стоны, наблюдая за Эм и за тем, как удовольствие и желание полностью поглощают ее, как она реагирует на мои прикосновения и поцелуи, движения.

Но в следующий миг Эмили вдруг выскальзывает из моих рук, вырывая из глотки раздосадованный рык, подается ко мне и целует, отклоняет назад, стирая собственный вкус. А через миг я — на полу, Эмили сидит сверху. Снова ерзает по мне, трется задницей, заставляя вены на шее вздуваться, заставляя почти кривиться.

— Эм…

— Нет, — улыбается Бартон, склонившись к лицу, шепчет в губы, — я тоже хочу тебя попробовать, хочу услышать твое рычание, Маркус. Мне нравится, как ты пахнешь.

Она втягивает воздух у моей шеи за ухом. Язык скользит внутрь. Горячий, влажный, мягкий язык. Ласкает. Очень медленно. Чертовски медленно.

Но я только кулаки сжимаю, закрываю глаза.

— Мне нравится, как смотришь на меня.

Нежные губы касаются висков, потом глаз.

— Мне нравятся твои губы, Маркус, и щетина, — она трется щекой о мою, ее кожа скользит по моей. И я чертовски рад, что не побрился…

Если… уж ей нравится… Готов… вообще не бриться…

— Мне нравятся твои руки, Маркус, — хрипло шепчет Эмили, проводит коготками от запястий до плеч, зарывается в волосы, сама спускаясь ниже. Соски трутся о меня, и я рычу.

— Твои волосы — мой личный фетиш.

Эмили целует мою грудь, прикусывает, выводит языком узоры. Голос у нее хриплый, каждое движение — тягучее и неторопливое. Она смакует и наслаждается, даже сквозь штаны я ощущаю, как сильно она меня хочет, какая она жаркая.

Я забываю, как дышать, когда ее руки тянутся к поясу, когда расстегивают пуговицу. Визг молнии почти парализует.

Она спускается еще ниже, и я открываю глаза, смотрю на нее. Эмили улыбается дерзко. Дразнит, обхватывает мой член рукой. На дне глаз вызов, удовольствие, предвкушение. Бартон склоняется к члену и трется о него щекой, не отрывая взгляда от моих глаз, дует на головку, а потом обхватывает ее губами.

И меня вскрывает, вышибает из собственного тела, когти рвут какую-то ткань, сердце стучит в голове, брюхе, горле. Разрывается, когда она проводит языком. Мое рычание такое громкое, что его слышно, наверняка, даже в стае Макклина.

Эмили творит что-то невероятно. Мне кажется, что я сдох и попал то ли в рай, то ли в ад, то ли все вместе.

Тонкие пальцы сжимают мошонку, и я дергаюсь, толкаюсь в ее рот, сжимаю челюсти до хруста.

— Ты тоже очень вкусный, Маркус, — улыбается Эмили, поднимая на миг голову. Голос стал еще глуше, она очень тяжело дышит.

А я не могу… Не могу больше сдерживаться, не могу вынести этот взгляд и ее прикосновения.

Я дергаю зануду на себя, переворачиваюсь и вхожу. Стараюсь медленно, как можно медленнее, но ни хрена не получается.

Я больше не контролирую собственное тело. Вжимаю, втискиваю Эмили в себя, опускаю руку туда, где соединяются наши тела, надавливаю на скользкую горошину.

А потом только звуки соединяющихся влажных тел, только наши стоны, только хрипы и рычание. Все это влажно, горячо, дико.

Желание укусить и пометить Бартон — почти навязчивое, гораздо хуже, чем было в прошлый раз. Кажется непреодолимым. Запах яблок в карамели — ее настоящий запах — окутывает и опутывает меня, мешает контролировать происходящее.

Мне хочется еще крепче сжать Эмили. Втиснуть в себя, себе под кожу.

Она находит мои губы, кусает, облизывает, стонет и кричит, умоляюще. Сама прижимается, так крепко, что это доставляет почти боль, царапает спину.

Я сильнее давлю на горошину под пальцами, и Эмили выгибается, застывает, вскрикивает, откинувшись, я подхватываю ее. Движения становятся быстрее и резче. Громче.

И меня накрывает. Ломает.

Оргазм бьет из позвоночника в голову и пах, выворачивает наизнанку, опрокидывает на спину, вырывает очередное рычание из глотки.

В мозгах шум, перед глазами темнота.

И только все еще подрагивающее тело Эмили в руках, ее жар и влажная кожа, вкус собственной крови во рту.

Твою мать…

— Ты же знаешь, да, Эм? — спрашиваю, когда понимаю, что могу нормально соображать, говорить, дышать. Мы на полу, Эмили лежит сверху, под моими пальцами все еще влажная спина волчицы, ее спутанные короткие волосы цвета, которого не бывает, тоже немного влажные. Я смотрю в потолок и жду ее ответ.

— Знаю, — наконец-то тихо говорит Эмили. Говорит как-то… не особенно уверено, будто сомневается, прячет от меня взгляд и лицо.

— Зануда, что не так?

— Я… — она вздыхает, качает головой, утыкается носом мне в шею.

— Эмили.

— А что, если моя волчица так тебя и не признает? Что если… ну…

— Мы не будем связаны?

Эм кивает. Мне хочется улыбаться, вопреки всему. Я доволен, спокоен и почти счастлив. Вот только выясню, почему она сомневается, уберу эти сомнения и совершенно точно буду счастлив.

— Для тебя это важно?

— Нет. Это важно для тебя и для стаи. Ты — альфа и все такое…

— Мне плевать, Эмили, — все-таки не сдерживаю я улыбки.

— Что? — она вскидывает голову, чуть не треснув меня макушкой по подбородку, смотрит недоверчиво.

— Ты и так меня нокаутировала, — моя улыбка еще шире, — не дерись.

— Извини, но… Стая ведь…

— Плевать. На них, — я сжимаю ее лицо в ладонях, глажу пальцами губы. — И, прости, но на твою волчицу мне тоже плевать. Не примет, значит, не примет. Не связаны, значит, не связаны. Мне все равно на все и всех, если ты будешь со мной, если ты хочешь быть со мной, если чувствуешь то же, что и я, — а следующая мысль заставляет нахмурится. — Тебе ведь не… — я не знаю, как сформулировать вопрос, слова снова куда-то деваются, это очень похоже на страх, но я все-таки договариваю, — тебе ведь не будет больно? Твоя волчица ведь не навредит тебе из-за того, что ты со мной? Из-за того, что Джереми мертв?

— Ты знаешь… — Эм коротко и быстро целует мой подбородок. — Это очень странно, но… ей как будто все равно. То есть она обижена и мало что понимает, но все это показательное. Она очень хотела… — заучка вдруг склоняет голову, прячется от меня… — хотела тебя укусить сейчас, — договаривает шепотом.

Я с шумом выдыхаю. Ну и отлично.

— Значит, все решено? Ты остаешься?

— Марк, — Эм снова шепчет неуверенно, — мне нужно закончить работу. Да и потом… Что если ты встретишь…

— Не говори глупостей, — хмурюсь, целуя Бартон. — Во-первых, мы пока не знаем наверняка, во-вторых, ни мне, ни моему волку никто, кроме тебя, не нужен, а в-третьих, люди же как-то справляются, Эм, значит, и мы справимся. Да и потом, — передразниваю я ее, — ты же собираешься закончить работу. Создать таблетку от всех волчьих пороков.

— Да? — смотрит она нерешительно.

— Да. Я люблю тебя, зануда. И мне чертовски жаль, что мы потеряли так много времени. Парни, кстати, считают, что территорию старой лесопилки расчистить получится примерно за неделю. Думаю, к концу осени мы закончим стройку.

— Эй, парень, — Эмили приподнимается, опираясь на мои плечи, — что за стройка, при чем здесь лесопилка?

— Ну… тебе же нужна будет лаборатория, — улыбаюсь я, — чтобы творить там все свои безумные эксперименты, пытать и мучить волков, а на время стройки поработаешь пока в больнице. Только составь список оборудования, которое тебе понадобится. Я ни черта в этом не понимаю.

— Безумные эксперименты, значит? — щурится Бартон.

Я киваю.

— Пытать волков, значит?

Я снова киваю.

— Мучить, значит?

— Ну…

И она шутливо рычит, погружает в который раз пальцы в мои волосы, натягивает, заставляя выгнуть шею, нависает надо мной, садясь, и целует. Целует жарко, дико, яростно, и желание снова проскальзывает мне в кровь, будто никуда и не уходило.

Надо бы отдать ей то комплект, который я купил, когда Эм только приехала… Когда смогу держать себя в руках достаточно, чтобы не набрасываться на Бартон от простого поцелуя.

— Я люблю тебя, Маркус Джефферсон. Люблю за то, что ты делаешь, за то, что сделал, за то, что отпустил тогда и не отпускаешь сейчас, за то, что ты просто случился в моей жизни, а вопрос с волками я решу, — шепчет она, потираясь своими губами о мои, и снова целует.

А я опять голодный и сумасшедший. Снова хочу ее так, что почти больно.

Эмили Бартон — моя. И навсегда останется моей, что бы ни случилось, что бы ни произошло, и стае, ее центру и совету, всему гребаному миру придется с этим смириться. Инстинктам зверя тоже.