Порочные

Глава 12

Эмили Бартон

Я просыпалась медленно и очень лениво, потянулась, переворачиваясь на спину, и уткнулась носом в соседнюю подушку. Пахло круто. Пахло Марком и нашим с ним сексом. Тело еще помнило прикосновения его рук и губ, запах оборотня остался на мне, и это тоже было круто. Настолько, что я первые несколько мгновений раздумывала идти или все-таки проигнорировать душ, довольно и сыто щурясь.

Да, Бартон, давай, зарасти грязью.

Я фыркнула и все-таки поднялась, подхватила с пола одежду и зашла в ванную.

М-м-м, Маркус вчера в душе смотрелся, как эротическая фантазия из плей-герл, как канадский пожарный с тех самых календарей.

Увитое мышцами тело, широкая спина, сексуальная задница и капли воды, которые хотелось слизать, мокрые, растрепанные волосы. Я пришла к нему за сексом, но почему-то сейчас казалось, что получила гораздо больше. Даже несмотря на то, что секс был одним из лучших в моей жизни… Ладно… лучшим. Джефферсон был вчера почти грубым, очень настойчивым, дразнил и мучил, но, черт, обещание все-таки сдержал.

Я смывала с себя пену и думала о его руках на собственном теле, о легких укусах в шею, о поцелуях на груди и животе, и снова начинала заводиться. Все сжималось и скручивалось внутри так, что с губ сорвался тихий стон, а пальцы замерли на бедрах.

Пришлось делать воду холоднее и срочно заканчивать с водными процедурами, хотя идея опробовать с оборотнем конкретно эту душевую кабину не совсем по назначению казалась все заманчивее и заманчивее.

Марк был в кабинете, когда я спустилась, вышагивал вдоль стола, прижимая трубку к уху, и на кого-то злился. Он не кричал, не рычал, говорил тихо, отрывисто, но… будто гвозди забивал в доски чьего-то гроба. Сила альфы, разлитая в комнате, заставила волоски на теле встать дыбом, вызвала невольное напряжение.

— Мне насрать, — протянул он, перехватывая мой взгляд и улыбаясь уголком губ. И, не смотря на тон, улыбка, адресованная мне, была мягкой. — Захочет жить, найдет выход.

Я опустилась в кресло, разглядывая заваленный бумагами стол, чашку с уже остывшим кофе и пейзаж за окном, переставая вникать в смысл разговора большого и грозного. Наверняка, что-то с компанией. Что-то не очень серьезное, раз Марк все еще тут, но достаточно раздражающее, чтобы он счел нужным самостоятельно предупреждать о последствиях невидимого собеседника.

Я хотела было потянуться к открытому ноуту, чтобы выяснить, который час и сколько я спала, но в последний момент все-таки передумала. Я выспалась, чувствовала себя на удивление отдохнувшей и бодрой, а значит, времени непростительно много… Ну да и плевать. В конце концов, чтобы провернуть то, что я задумала, силы мне просто необходимы. Не только физические.

Мимо окон прошла Анна, ведя куда-то за руку сына, бросила взгляд на дом и улыбнулась, заметив меня в окне. Волчица подняла руку в приветствии, а следом за ней жест повторил и Роберт. Все-таки щенок с отцом почти одно лицо: тот же подбородок, тот же взгляд и все еще указательный палец во рту. Я улыбнулась обоим, помахала в ответ, чувствуя, как всколыхнулся за спиной воздух, острее ощущая запах Марка, подошедшего совсем близко. А через миг тяжелая ладонь опустилась мне сзади на шею, немного сдавливая, слегка массируя. Движения были уверенными, сильными и невероятно приятными, рождали мурашки вдоль всего позвоночника, я сама не поняла в какой момент закрыла глаза. Голос Марка уже не казался таким давящим, наоборот, расслаблял и пьянил, сила улеглась, перестав сжимать плечи и грудную клетку.

Что-то с легким стуком опустилось на стол, и тепло Джефферсона накрыло с головой, укутало и опутало, а через миг его губы накрыли мои, язык прошелся вдоль нижней, надавливая, лаская уголки, проскальзывая внутрь и тут же отступая, я выгнула шею, поднимая голову вверх, все еще не открывая глаз, зарылась руками в его волосы, притягивая ближе, раскрывая рот. Мне нравилось прикасаться к его волосам, мне очень нравилось чувствовать немного жесткие пряди между пальцами, царапать ногтями кожу на голове. Я почти чувствовала, как он заводится от этих простых движений.

И заводилась сама.

Не только мой фетиш, но и его.

Марк углубил поцелуй, провел руками от моей груди, вниз, вдоль тела, наклоняясь ближе, скользнул к бедрам, сжимая и надавливая. Его руки были очень горячими, запах кайенского перца стал насыщеннее и еще ближе.

Я потерялась в чувствах и ощущениях, в удовольствии, в силе и жаре этого поцелуя, в движении пальцев и жестких, стальных объятьях Марка, в его вкусе на языке, в его настойчивости, уверенности, решительности. Скрутило и стянуло каждый нерв, вдоль позвоночника проскочила искра удовольствия, разрастаясь, расширяясь, шарахнула куда-то в поясницу и вернулась назад к груди и шее, ударила в голову.

Я застонала. Не смогла удержаться. Выгнулась сильнее, подставляя под губы Марка собственную шею.

Он провел вдоль вены жестким, шершавым языком, шумно втянул воздух за моим ухом. Я прикрыла на миг глаза, сильные руки поднялись от моих бедер к груди, сжали, погладили, и я невольно шире развела ноги, ощущая, как сдавливает, тянет и ноет между бедер, ощущая запах собственного желания.

Волчица рычала внутри, выгибала спину, заставляя выгибаться и меня все сильнее и сильнее. Она хотела, она жаждала этого волка с не меньшей, а то и с большей силой, чем я. Она чувствовала огромного невероятного сильного альфу рядом, и готова была сожрать его. Зарыться лапами во влажную землю, опуститься брюхом на нагретую солнцем траву, прижать уши к голове и отставить задницу, открывая шею. В этом желании, в этих картинках, промелькнувших в голове в несколько секунд, было что-то настолько порочное, настолько животное и чувственное, что я застонала громче, упираясь ногами в пол, подставляя губы, шею, грудь под умелые пальцы Марка.

А он, словно знал, словно был у меня в голове, словно тоже видел сплетенные волчьи тела перед озером, разгоряченные погоней, пропитанные запахами пота, травы, леса и солнца, со спутанной, всклоченной шерстью в бликах и отсветах от воды, со следами крови только что задранного оленя на морде.

Это были свободные и прекрасные волки, ничем не сдерживаемые, никому не подчиняющиеся. Моя — белая, и его — темный, огромный зверь, нависающий сверху и рычащий, прихватывающий зубами загривок.

Я полностью потерялась в этих картинках, в собственных чувствах, в ощущении все больше и больше стягивающейся пружины внизу живота.

Я дернулась и застонала, когда ребро ладони Марка оказалось между моих ног, когда его голова склонилась еще ниже надо мной, и он втянул в рот сосок через рубашку, через майку и белье, когда прикусил и потянул его.

Растеклась на дурацком кресле, кажется даже начав всхлипывать, сама подавалась бедрами навстречу ладони, желая, чтобы он усилил давление, желая почувствовать снова его губы, пальцы, а потом и его самого внутри.

Джефферсон опять доводил меня, опять мучил, опять не давал того, чего я так отчаянно желала. Словно специально издевался и дразнил, почти пытал. Он то замедлял, то ускорял движения рук и губ через одежду, не пытался пробраться под нее, не давал мне возможности ощутить все это кожей, обнаженной и очень горячей.

У меня по вискам катился пот, меня трясло, я впивалась пальцами в его спину и плечи, почти металась, хныкала. Марк как будто знал, в какой именно момент надо усилить напор, в какой именно момент накрыть рукой другую грудь и сжать между пальцами сосок, как будто знал, когда прикусить. Намокшая ткань терлась о кожу, раздражая, но невероятным, необъяснимым образом усиливая наслаждение и напряжение.

О, господи…

И картинки в голове становились все ярче, все более и более реальными, все четче. Я почти слышала, как скулит волчица, как хрипит и тяжело дышит огромный зверь над ней, почти чувствовала, как входит волк, растягивая, заполняя до упора тело белой, мое тело.

Пальцы Маркуса надавили сильнее, немного сжали ткань джинсов и меня подбросило на кресле, выгнуло, выдернуло из собственного тела, а жесткие, твердые губы поймали мой вскрик, я не кончила, но была настолько близка к этому, что тело начало трясти, а сердце колотилось о клетку из ребер с такой силой, что мне казалось, оно пробьет дыру в груди.

Джефферсон прикусил меня за нижнюю губу, медленно скользнул языком внутрь, и пальцы снова задвигались у меня между ног.

Нет.

Нет-нет-нет!

Я отстранилась от Маркуса с невероятным трудом, высвободилась из плена его рук и губ и вскочила на ноги, разворачиваясь лицом, тяжело и надсадно дыша, выставила вперед руки.

— Нет, Марк, — прохрипела твердо, глядя на волка сощуренными глазами. Ноги держали плохо, тело потряхивало и вело.

— Эмили… — он выпрямился, смотрел хмуро и насторожено, но попыток приблизиться не делал. Такой сосредоточенный, жесткий, суровый и… растерянный, не понимающий. Совсем немного и все же…

Я улыбнулась в предвкушении, закусила губу, не сводя с оборотня взгляда. Мне надо было, я хотела, чтобы теперь сгорал и стонал он, чтобы почувствовал то же, что и я.

Я обошла кресло, взяла Марка за руку и потянула к дивану. Джефферсон все еще смотрел хмуро и настороженно, все еще был очень напряженным.

Я толкнула его в грудь, заставив сесть, опустилась сверху, оседлав, и сжала в руках края его футболки.

— Коснешься меня, — прошептала, сжав в зубах мочку уха, — и все закончится, Марк.

— Твою ж… — прорычал оборотень, вырвав из меня грудной, тихий и короткий смешок.

— Да, — улыбнулась, поднимая голову, — примерно так.

Джефферсон задышал чаще и более отрывисто, дрогнули крылья носа, сжались губы в тонкую линию, напряглось мощное тело. Он смотрел на меня темными глазами, настолько темными, что они казались почти черными, и в его взгляде я читала голод. Безумный. Острый. Скребущий нутро. Мне нравилось видеть его таким, нравилось понимать, что Маркус Джефферсон сейчас в моей власти. И я наслажусь этим сполна. С другой стороны, он всегда был в моей власти, если подумать, просто мне не хватало смелости и мозгов это понять.

Я потянула футболку оборотня вверх, отшвырнула ее на пол, с жадностью разглядывая обнажившуюся кожу.

М-м-м, Марк был очень горяч. Ничего лишнего, ничего, что было бы слишком, поджарый, сухой, широкоплечий и большой. Сейчас полностью мой.

Я положила ладони на его бедра, с удовольствием, медленно провела вверх, огладив, перебирая пальцами каждую мышцу, каждую впадинку и выпуклость. Идеальное тело, идеальный запах, идеальная реакция на мои движения и прикосновения. Он напрягся еще сильнее от этой простой ласки, закаменел, натянулся, с шумом, длинно втянул в себя воздух, и желваки заиграли на скулах. Очень сексуально.

Я снова провела руками вдоль его тела, потом еще раз, царапая, надавливая, наблюдая, как бледнеет, а потом снова возвращается к нормальному цвету кожа в тех местах, где я его касаюсь. Вена на его шее, сходящая с ума из-за учащенного биения сердца, притягивала взгляд, манила, искушала. И я прижалась к Джефферсону, запустила руки ему за спину, проводя вдоль позвоночника, и склонилась к ключицам.

Лизнула длинно, пробуя на вкус терпкую и пряную кожу, слегка прикусила и тут же снова зализала, бедра подо мной дернулись. Сильно, резко. Член уперся в задницу немного под другим углом, обостряя ощущения. И я поерзала на Марке, так и не сумев отказать себе в удовольствии.

Волк захрипел, глухо рыкнул, дернулся на его горле кадык. Судорожно, быстро.

А я снова сосредоточилась на шее оборотня, отстранившись немного, и провела по горлу Марка пальцами, вычерчивая, вырисовывая узоры, ощущая колючую щетину подушечками.

Его глаза прожигали насквозь, туманили сознание, забирали дыхание, я не могла отвести от них свой взгляд, не могла оторваться.

Но вот он моргнул, и мои руки переместились Марку на плечи, и я снова вернулась к его шее, провела вдоль вены, ощущая языком лихорадочный пульс, прикусила, оттягивая мочку уха.

Джефферсон не произнес ни слова, почти не издал ни звука, только снова толкнулся в меня бедрами, когда я спустилась поцелуями ниже, к его груди, поглаживая и царапая вдоль кромки джинсов.

Его соски были твердыми, кожа, покрывшаяся легкой испариной, солоноватой. Очень вкусной. И я спустилась еще ниже, почти сползая с его колен. Целовала, кусала, лизала, наслаждаясь хриплым дыханием мужчины под собой, заводясь от этого с не меньшей силой. Я не считала нужным сдерживаться или прятаться, не было стеснения или неуверенности, мне до безумия нравилось то, что я делаю. Нравилось доводить его. Как всегда в наших отношениях.

Я скользнула языком в пупок и удовлетворенно улыбнулась, услышав шипение, сорвавшееся с губ Маркуса.

Снова поднялась поцелуями вверх, снова на несколько мгновений остановилась на его сосках. Он очень жадно и горячо реагировал.

Умопомрачительно.

Но мне было мало. Все еще недостаточно.

Я хотела довести его, нуждалась в этом, желала.

Отстранилась, снова ерзая на его бедрах, начала расстегивать пуговицы на рубашке, медленно, наблюдая, как за каждым моим движением с еще большим голодом и жаждой следят глаза Марка. Его взгляд ощущался на пальцах электрическими разрядами, покалыванием иголок. Жадный, жадный взгляд.

Я спустила рубашку с плеч, потянула майку, чувствуя, как на собственной обнажающейся коже появляются мурашки, завела руки за спину, выгибаясь, и расстегнула бюстгальтер.

Джефферсон прикрыл глаза, пряча от меня их блеск, скрывая тень зверя, и все же не закрывая их до конца.

Его кадык еще раз дернулся, вызывая у меня еще одну улыбку, когда я наклонилась и потерлась о его тело грудью, чувствуя собственной кожей его — горячую, упругую, теперь по-настоящему скользкую от пота. Меня саму прострелило и выгнуло, почти сломило это ощущение. Невероятное, совершенно непередаваемое. И протяжный, хриплый, низкий стон Марка. Его руки напряглись до вздувшихся вен, он сжал челюсти и губы еще крепче, привлекая мое внимание к ним и к капельке пота, скользнувшей по виску.

О, да!

Я прижалась к Джефферсону всем телом, каждой клеточкой ощущая натянутые, дрожащие мышцы, обхватила лицо руками, заставляя его откинуть голову на спинку, подтянулась повыше и провела языком от скулы к виску, прослеживая путь той самой крохотной капли, а потом накрыла его губы своими, точно так же лаская, водя языком, как и он до этого.

Он ответил резко и напористо почти яростно, встречая удары моего языка. Наступая, завоевывая каждым движением, каждым ответным толчком. Марк трахал мой рот, словно показывая, что сделает со мной после, как безудержно и безгранично его темное, какое-то отчаянное желание, тяга к обладанию. Полному. Безоговорочному. И, черт возьми, я хотела, чтобы он сделал то, что обещал, от одной этой мысли дрожь предвкушения сотрясла тело, заставив застонать ему в рот, заставив лишь усилить собственный напор.

Я совсем перестала себя контролировать, настолько, что была готова укусить Джефферсона, впиться в податливую кожу клыками, ощутить на языке и в горле кровь, чтобы она обволокла меня, проникла в меня, заполнила собой. Я ерзала и извивалась на Марке, продолжая тереться обнаженной кожей о него, задевая сосками его грудь, совершая бедрами движения ему навстречу.

И сходя с ума все больше и больше.

Я прикусила его язык, втянула в рот и замерла, пережидая. Мне нужны были эти несколько секунд передышки, чтобы удержать собственного зверя на цепи, чтобы не сорваться. Как же тяжело, как же мучительно это было. Как больно сражаться с самой собой.

И я выпустила со стоном язык оборотня, разжала ноги, освобождая Маркуса от веса собственного тела, склонилась над ним, расстегивая джинсы, запуская пальцы внутрь, спуская ткань к щиколоткам.

Он был твердым, горячим, увитым венами, подрагивал в моих руках. Я слышала, как бешено несется кровь в венах оборотня, чувствовала, каким густым и тяжелым стал воздух вокруг нас, каким сладким и тягучим. Он искрил. Он бился разрядами тока.

Я сбросила остатки своей одежды, снова ощущая, как скользит, будто лаская и прикасаясь, взгляд Марка по моему телу, от ступней выше, к коленям, бедрам, животу, груди и лицу, чтобы снова поймать в ловушку глаз цвета верескового меда мой взгляд.

Я опустилась перед Марком на колени, снова беря его член в руки, чертя пальцами вдоль выступающих вен, обводя головку языком, чувствуя, растирая на языке первые капли его сумасшедшего желания.

Рычание и треск ткани под мужскими пальцами, и меня бьет и колотит, рвется из горла собственный стон. Настолько низкий и грудной, что кажется, он не мой.

Я беру член в рот, потому что просто не могу удержаться, мне так отчаянно этого хочется, что дрожат руки, что желание подскакивает еще на несколько пунктов, стоит исполнить это желание. Рука ласкает у основания бархатную кожу.

— Эми-ли, — зверем ревет Маркус, и звук рвущейся обивки дивана под его пальцами почти оглушает, звук его голоса заставляет прогибаться, сильнее, плотнее обхватывать его губами.

Я успеваю сделать лишь еще одно движение, прежде чем Маркус оказывается сверху, удерживая мои запястья, как и ночью, над головой. Его сила разлита вокруг, взгляд безумен, блестят клыки, а пальцы свободной руки, опускаются вдоль живота к бедрам, проникают внутрь.

Я дергаюсь и пытаюсь вырваться, потому что мне, мать его, мало, потому что я хочу…

Он подносит руку к губам, пальцы блестят, и Джефферсон слизывает все до капли, а потом разводит мои ноги шире и оказывается во мне. Входит медленно, нарочито медленно, вдавливает меня в себя, вжимает в пол. И мой голод настолько огромен, что перед глазами все плывет, что я тут же выгибаюсь, переставая сопротивляться, переставая даже дышать, потому что Джефферсон во мне идеален, потому что больше просто не могу сдерживаться, потому что любой контроль, любая попытка вернуть на место сознание приносит почти физическую боль.

Я чувствую его внутри себя и драно выдыхаю. Хрипло, громко.

Маркусу достаточно нескольких движений, яростных, диких, чтобы с моих губ сорвался крик, стон, мольба.

Он терзает мои губы, подбородок, шею жалят, пронзают его легкие укусы, как если бы он прокусил кожу, и продолжает вколачиваться, вбиваться. И каждое движение подводит все ближе и ближе к краю, а потом толкает в спину неистово и яростно.

Оргазм разрывает позвоночник, скручивает и отпускает, заставляя хватать ртом воздух и кричать, срывая голос, я снова раздираю спину Маркуса до крови, а он снова впивается клыками в собственную руку возле моей шеи, продолжая лихорадочные, судорожные движения, шумно вдыхая мой запах.

Еще несколько секунд, несколько движений его бедер, и Джефферсон падает сверху, тут же откатывается, перетягивает меня к себе на грудь.

А я жадно глотаю воздух пересохшими искусанными губами и понимаю, что не то что встать, просто пошевелиться не могу. Нет сил, и тело все еще немного потряхивает.

Нежные поглаживания по спине возвращают меня в реальность. Медленно и очень неспешно, под рукой бьется сердце Джефферсона, все еще немного неровно, такое же неровное у него сейчас дыхание, и пальцы немного подрагивают.

— Доброе утро, зануда, — бормочет он куда-то мне в волосы и целует в шею, легко и очень невесомо, так не похоже на то, что происходило с нами еще несколько минут назад, и я с одуряющей ясностью и мимолетным испугом понимаю, что вляпаться глубже уже невозможно.

— Привет, грозный парень, — испуг проходит в один миг, так же быстро, как и появился, потому что… Потому что я знаю, что он обязательно придумает, как нам быть, обязательно все решит. И эта мысль такая четкая и ясная и в то же время настолько мне несвойственная, что я приподнимаюсь и заглядываю в его глаза, обвожу пальцами губы, улыбаюсь. Я уверена в нем, уверена в себе, а с остальным мы разберемся.

Маркус перехватывает мою руку, целует пальцы, ласкает взглядом. И я улыбаюсь, широко, открыто, потому что просто не могу удержать эту улыбку. Мне очень хорошо.

А через двадцать минут мы сидели на кухне и пытались завтракать. Точнее, я пыталась: у Джефферсона с этим проблем явно не было, а вот у меня были. Его широкая, довольная улыбка бесила и в то же время заставляла чувствовать себя…

Не знаю, не так, как обычно. Немного потерянной и, наверное, пришибленной, но тоже довольной. Странное, непонятное сочетание.

— Прекрати, — нахмурилась, в очередной раз возвращая на тарелку несчастный сэндвич, который никак не могла домучить.

— Не могу, — просто пожал волк плечами. — Мне нравится смотреть на тебя, мне нравится, что ты в моем доме, что сама пришла сюда, мне даже нравится, что ты меня трахнула, — еще шире улыбнулся засранец.

И мне отчаянно захотелось его придушить и поцеловать. Снова ощутить жесткие губы на своих, колючую щетину.

Но…

— Эмили Бартон — бессердечная стерва? — выгнул Джефферсон бровь, будто читая мои мысли.

— Эмили Бартон — железные яйца, — усмехнулась я в ответ, наигранно отсалютовав Марку кружкой кофе. — В отличие от тебя, — улыбнулась почти так же широко, как и он. — И мне кажется, что этот вопрос мы с тобой выяснили несколько лет назад, еще когда ты увивался за Крис.

Мне нравилось его вот так поддразнивать, мне нравилось, что он поддразнивает меня, это всегда было между нами — это противостояние, только раньше в каждом моем слове, в каждой брошенной ему подначке сквозила боль, ревность и злость, сейчас от тех чувств почти ничего не осталось, так, легкое воспоминание. Сейчас пикировки заводили.

Меня. А вот оборотень напротив знатно напрягся, улыбка слетела с его лица, взгляд стал серьезным и очень внимательным.

— Я увивался за Крис, потому что…

О, нет. Я не хочу поганить это утро или день.

— Она ниптонг, — перебила поспешно волка. — Я знаю, кое-что рассказала сама Кристин, кое-что рассказал Арт. И давай закроем тему. Прямо скажем, я тоже вела себя как…

— Двадцатилетняя девчонка? — чуть дрогнули в улыбке уголки тонких губ.

— Мне было больше двадцати, Марк. Но смысл ты уловил, — улыбнулась почти нежно, — взрослеешь.

— Что? — притворно нахмурил Джефферсон брови, становясь очень похожим на собственного отца.

— Ну раньше до тебя все доходило с пятого, а то и с шестого раза, — покачала головой, все-таки возвращаясь к сэндвичу, но откусить от него так и не успела, непонятно как оказавшись на коленях у засранца, скованная и зажатая в его руках.

— Ты могла мне просто сказать, — прошептал он на ухо.

Сидеть вот так, ощущать его дыхание на коже, вдыхать его запах и не скрывать собственных чувств было непривычно, странно. Я не до конца понимала, что именно ощущаю сейчас к нему, не до конца понимала, отголоски ли это того почти детского чувства или что-то новое, но копаться в себе не собиралась. Мне просто хотелось… наслаждаться моментом. Делать то, что всегда превосходно получалось у других и ни хрена не получалось у меня, потому что…

«На тебе ответственность, Эмили», — взялся из ниоткуда голос Кассандры Бартон.

«Ты нужна стае, Бартон», — послышался рокочущий бас альфы.

«Ты же хочешь, чтобы мы гордились тобой, Эм?» — спрашивал отец.

Очень грязная, очень грубая манипуляция, но со мной тогда работала. Пожалуй, Джефферсон после того, как я отчитала их с Колдером в «форте», был единственным, кто никогда не манипулировал и не пытался давить на меня гребаным долгом. Он вообще удивительно спокойно и наплевательски относился к моим способностям. Психовал больше… И когда я вытаскивала пьяного, переохладившегося Кэма, и тогда, когда спасала Анну и ее еще не рожденного сына. Он психовал, на самом деле, даже когда я просто снимала мигрень у Лиз или Огасты, лечила чужие царапины, сращивала переломы, сбивала температуру.

— Ты притихла, — пробормотал Марк куда-то в шею.

— Я не могла тебе сказать, Маркус, — передернула плечами. — Боялась, что ты… не знаю, что, наверное, будешь издеваться.

— Я разве когда-то над тобой издевался? — Джефферсон развернул меня к себе лицом, заставляя обхватить его ногами.

— Нет, — ответила, не отводя взгляда, хотя очень хотелось. — Никогда. Я бесила тебя, мы часто цапались, но ты никогда не издевался. Ты… ты злился, когда я… когда меня просили о помощи. Я не замечала, не до того случая у бассейна. Почему ты злился, Марк?

— Потому что ты была мелкой пигалицей, а в стае всегда были взрослые лекари. Кто-то кроме тебя, кто мог вылечить. Они были слабее, — кивнул он, будто сам себе. — Но они и не мучились так, как ты после.

— Я не…

— Да брось, — руки оборотня сильнее сжались вокруг. — Ты напугала меня до чертиков, когда я вернулся с дурацким пледом, а ты валялась у Арта на руках, холодная, как гребаная плитка под ногами. Когда не приходила в себя. Я был готов прибить Кэма, засунуть его назад в сраный бассейн, Эм! Я же ни хрена не знал!

— Потому что не хотел, — дернулись уголки моих губ. — Я была не в зоне твоих интересов.

— Ауч, зануда, — покачал он головой. — Вот это был удар ниже пояса, — скривился Марк.

— Хочешь сказать, что не заслужил? — выгнула бровь, упираясь руками в плечи волка.

— Заслужил. Я заслужил все те слова, которые слышал от тебя раньше, и даже больше. Я придурок, да?

— Да, — улыбнулась, коснувшись коротким поцелуем плотно сжатых губ. — А еще самоуверенный засранец, упрямый мальчишка и настоящий альфа. Этой стае повезло, что у них есть ты, а Арту повезло, что у него есть такой друг, а…

— А тебе? — заставил меня замолчать короткий вопрос.

Я вздохнула, коснулась рукой щеки Джефферсона, водя пальцами по сильной шее. Он ждал моего ответа, ждал напряженно. Пожалуй, даже слишком.

— Не знаю, Марк, — ответила честно. — Я пока ничего не знаю. Давай… просто быть, ладно?

— Ладно, Эм. Но… — он вдруг сощурился, пальцы гладили мне спину и поясницу, очень осторожно и медленно. Эти движения расслабляли, успокаивали, будто Маркусу нужно было меня расслабить и успокоить, — ты же понимаешь, что мне этого недостаточно, правда? Понимаешь, что…

— Не дави, — покачала головой, кладя пальцы на его губы, заставляя замолчать. Горячее дыхание волка обожгло подушечки, заставив прикрыть глаза.

Он прикусил указательный палец, вызвав толпу мурашек, и улыбнулся. Только улыбка эта медовых глаз так и не затронула, Джефферсон все еще был предельно сосредоточен и напряжен.

— Я не давлю, но мне важно, чтобы ты это знала. Не хочу больше недомолвок между нами. Мы и так слишком долго молчали, слишком много времени потеряли.

Я кивнула, а Марк еще какое-то время все так же серьезно и задумчиво рассматривал меня в полной тишине его дома, и солнечные лучи играли бликами в каштановых волосах, и руки, держащие и прижимающие меня к волку, казалось, едва подрагивали, и пальцы не останавливали свой бег по моей спине и пояснице. И в какой-то момент мне стало тяжело смотреть ему в глаза, потому что слишком много там было чувств, слишком сильными они были, слишком открытым был сейчас Джефферсон. Полностью честным со мной. Слишком честным.

И снова он все понял без слов, коротко меня поцеловал и ссадил с собственных колен.

— Завтракай, Эм, а потом я хочу с тобой на тот остров…

— На какой остров?

— На котором ты пряталась ото всех, — слегка склонил он голову, — куда сбегала, потому что хотела побыть одна, — и добавил, глядя на мое вытянувшееся лицо: — Мне Арт рассказал.

— Болтун, — проворчала. — У вас нет секретов, да?

— На самом деле о тебе он всегда мало распространялся, я долгое время даже не знал, что вы общаетесь… Я видел фото… Там ты и он, едите мороженое, тебе лет пятнадцать, где вы были?

— Арт приехал ко мне в Льюистон, потому что я не смогла вырваться… В то лето, когда должна была… — я замолчала, хмурясь, откусила от сэндвича, прожевала, стараясь не отрывать взгляд от тарелки.

— Участвовать в своей первой охоте?

— Ага, — кивнула. — Но у меня была учеба, экзамены и… в общем, было не до охоты.

— Ты многое пропустила в своих частных школах, Эм, — голос Джефферсона звучал мягко, почти глухо. Не знаю, о чем он думал, что имел ввиду, но мне вдруг отчаянно захотелось оправдаться, хотя, по идее, оправдываться было не за что.

— И многое узнала, не только о формулах и строении волчьего тела, — улыбнулась, жуя и делая глоток кофе. — Первую свою бутылку пива я выпила в Карстоне. Ее для меня пронес на вечер Зейн Гузман. Мы пили под лестницей сцены в актовом зале, а потом сжевали почти по пачке жвачки, чтобы преподаватели не учуяли запах. В Нешвилле я научилась плести африканские косички и наконец-то поняла, в чем кайф видеоигр. В Дэнтоне со мной в комнате жила настоящая ведьма, она гадала на чайных листьях и рунах. А в Бернаби я впервые села за руль. Это был разваливающийся бьюик, он вонял бензином и маслом, руль был слишком жестким для меня, а передачи приходилось переключать чуть ли не обеими руками, но в целом… В целом мне понравилось.

— А твой первый поцелуй, Эм? — вдруг тихо спросил Марк.

— На той вечеринке, в доме на утесе. С тобой, — я все еще пребывала в собственных воспоминаниях, поэтому ответила даже не задумываясь. И тут же захлопнула рот, сообразив, в чем призналась.

— Ты тогда совершенно не походила на девчонку, которая не умеет целоваться, — чуть насмешливо выгнул оборотень бровь.

— Ну… — протянула, проглотив остатки сэндвича. — Я знала теорию, остальное… Ты выбесил меня, Марк. Выбесил так, что до зуда хотелось поставить тебя на место, вот и… — я не договорила, только развела в стороны руками, признавая инфантильность собственного поступка.

Джефферсон несколько секунд просто смотрел на меня, ничего не говоря, а потом расхохотался. Заливисто и громко, заставляя и меня смеяться, потому что… потому что все это было ужасно глупо, на самом деле.

Мы закончили завтракать минут через десять, убрали со стола и отправились к озеру. Мне нужна была эта прогулка, пожалуй, даже больше, чем я могла себе представить, мне нужно было присутствие Маркуса рядом. Именно такого Маркуса: очень знакомого, расслабленного, веселого, надежного.

Волн практически не было, качка на катере не ощущалась, я сидела рядом с Джефферсоном, ловила лицом брызги и солнечные лучи и вдыхала запах воды. Мыслей не было, было просто хорошо и невероятно красиво. Я начала забывать, каким красивым может быть это место, каким по-настоящему завораживающим: темнеющий малахитовый лес, горы, на вершинах которых никогда не тает снег, скалы, становящиеся багряно-оранжевыми на закате, и прозрачная вода озера. Такая прозрачная, что дно видно даже на глубине десяти метров.

Мы оставили катер у причала, а сами ушли на другую сторону, жарили маршмэллоу и колбаски, пили сладкую газировку, валялись на одеяле на берегу, пускали блинчики по воде. Маркус рассказывал про стаю, про новеньких волчиц и волков, про вчерашнюю охоту, про своих родителей. Я была рада за Джефферсонов-старших, за то, что им удалось сохранить отношения, за то, что сейчас они наконец-то нашли время друг для друга и, судя по словам Маркуса, не собирались останавливаться.

— Ты не могла, — хохочет Марк над моим признанием, лежа на боку на одеяле, подпирая голову рукой.

— Я была маленькой, — улыбнулась, разглядывая другой берег озера. — И считала, что Шазе очень красивый.

— Не Тимберлейк? — вскинул волк насмешливо брови.

— Фу-у-у, — протянула, поморщившись. — Он даже тогда казался мне слишком… сладким. А в Шазе было что-то… — я неопределенно крутанула пальцами в воздухе, — интересное.

Смех Маркуса теперь еще громче, он почти заливается, прикрывая рукой глаза.

— Мне было десять, Маркус Джефферсон, — сказала, стараясь удержать серьезное выражение на лице. Но Джефферсон только громче расхохотался. — Смейся-смейся, — кивнула строго, отвернувшись от оборотня, снова возвращая взгляд к лесу на другой стороне, вдыхая запахи этого места полной грудью, прикрывая глаза.

— Сам, наверняка, тайком слушал Бритни Спирс, тащился от нее, как…

Договорить я не успела, Маркус опрокинул меня на спину, подминая под себя, заглянул в глаза.

— Нет, — прозвучало хрипло. — Я слушал Энимал Джаз и Эминема. И уже не важно, по кому я тащился, потому что сейчас я тащусь от тебя, — прошептал на ухо. — Тащусь больше, чем когда-либо мог представить, чем кажется, что могу выдержать. Ты невероятная, Эм. Ты очень сильная, умная, дерзкая, смелая, красивая и сексуальная, и я хочу тебя.

И его губы накрыли мои, вызывая дрожь, вырвав тихий стон. И большие горячие ладони на все еще влажной ткани купальника, гладят бедра, талию, грудь. Его кожа под моими пальцами — бархатная, дико стучит сердце, мышцы рук и спины снова напряжены. Я растворяюсь в этом поцелуе, в движениях его губ и языка, в поглаживаниях и ласке, в звуке чужого сердца. Маркус целуется так, что хочется еще. Больше и глубже. Сильнее и горячее, чтобы совсем перестать осознавать реальность и время…

Чертово время, которого совсем нет…

Солнце садится, а значит, нам пора возвращаться, мне пора в лабораторию. И я первая разрываю поцелуй, слегка прикусив губу Маркуса. Мне отчаянно не хочется этого делать, но надо. Очень надо. И очень не хочется, почти до стона разочарования.

— Нам пора, — шепот в его губы получился хриплым.

— Ага.

— Тебе — в стаю, мне — в лабораторию.

Он продолжал нависать надо мной, сильный и упрямый, грудь тяжело вздымалась и опускалась, глаза блестели, билась вена на шее.

— Марк, — сглотнула судорожно, понимая, что нам действительно очень надо остановиться.

— Прости, — он тряхнул головой, застыл на миг, будто пытаясь осмыслить, а потом кивнул, но так и не разжал рук, сел только, устраивая меня у себя на коленях, положил подбородок мне на макушку, замолчал, смотря куда-то вдаль.

— Марк? — снова позвала, не до конца понимая, что происходит, только чувствуя напряжение, исходившее от него.

— Нам надо поговорить.

— О, обычно с этой фразы начинается какое-нибудь дерьмо.

— Новости и правда не особенно радостные, — отвечает с коротким, каким-то нехорошим смешком Джефферсон. — Я попросил одного знакомого найти информацию на Арта и твоего лаборанта.

Я не удивлена, но как реагировать не знаю. Вопрос не в Артуре, вопрос в Реми, потому что… Ну, потому что это сильно попахивает попыткой провернуть все у меня за спиной, но злости нет, даже раздражения нет. Поэтому я киваю, давая понять, что слушаю, и Маркус начинает рассказывать, а когда заканчивает, я понимаю, что ни хрена не понимаю.

— Какая-то чушь, — бормочу неверяще. — Зачем Стеф это делать?

— Не знаю, зануда, — руки Маркуса крепче обвиваются вокруг моей талии, он ощущает мое напряжение, мою злость, мою растерянность. — Но я хочу, чтобы ты вернулась в стаю, хочу, чтобы ты была под моим присмотром, Эмили. Ни журналистам, ни активистам не понадобится много времени, чтобы тебя найти.

— Мне надо собраться, — киваю. Киваю и сжимаю руки в кулаки, потому что… сегодня я буду делать, что угодно, но только не собираться. Я не хочу и не могу больше откладывать. — Заберешь меня завтра.

— Лучше сегодня.

— Нет, — качаю головой. — Я не успею, Маркус, к тому же некоторые анализы все еще в процессе. Если мы потеряем результаты, то придется снова заставлять Арта перекидываться.

Маркус молчит. Поднимается на ноги, проводит пятерней по волосам, хмурится. Ему не нравится моя идея, впрочем, как и вариант с Артом.

— Маркус, в стае Макклина до завтра со мной ничего не случится, — снова пробую я.

Джефферсон хмурится еще больше, стискивает челюсти, сжимает кулаки. Похож на зверя в клетке. Я почти слышу глухое рычание, которое рвется из его груди, почти ощущаю эту вибрацию, как свою. Вижу волка в его глазах. Очень недовольного, взбудораженного и готовящегося к атаке волка. Вот только атаковать, по сути, некого.

— Пообещай, Эм, — глухо и низко говорит Марк, — пообещай… Малейший намек на опасность, и ты звонишь мне.

— Обещаю, — выдыхаю почти с облегчением.

Маркус смотрит на меня еще какое-то время, смотрит так, будто знает, что я собираюсь сделать. Этот взгляд выворачивает, выдирает, выламывает что-то внутри меня, почти заставляет отступить.

Но я не двигаюсь, с моих губ не срывается ни звука, дыхание остается почти таким же, как и было. Практически ничего не меняется, лишь волчица скулит внутри.

— Хорошо, — Маркус наклоняется, поднимает меня на ноги, коротко целует и прижимает к себе. Крепко, тесно.

Мы стоим так какое-то время, и я слышу удары его сердца, дыхание волка шевелит волосы, руки держат крепко. Все это успокаивает, придает уверенности и сил.

А через час я — в стае Макклина, в лаборатории, включена камера на ноуте, за окном темно, за соседней дверью — Джеймс и Джереми. Джереми, от извинений которого с трудом удалось отделаться. От извинений которого отчего-то почти тошнит, а от запаха по-прежнему дуреет волчица. Который не то чтобы раздражает, но… теперь воспринимается странно. Волчица хочет его, и поэтому злиться или осуждать волка у меня не выходит. И если отбросить всю патетику, то он, в принципе, ничего такого и не совершил. Мы просто неправильно друг друга поняли.

Точнее, он неправильно понял меня. Сама виновата.

Аминь, и пора бы уже закрыть тему.

И я закрываю, проверяю пульсометр на руке, проверяю электроды, проверяю время на часах, делаю глубокий вдох и выдох и подношу к губам пробирку с кровью Арта. С той самой — темной и вязкой.

Она льется в горло медленно, обволакивает язык, небо, как слишком густой молочный коктейль, как будто я проглотила кусок масла. Ощущения мерзкие. Потому что и на вкус она странная. Несмотря на зашкаливающий уровень железа, кровь Артура на вкус как испортившийся сыр. Привкус меди есть, но его забивает именно этот запах. Он сильный. От него слезятся глаза и чешется нос, тошнит.

Но я заставляю себя глотать.

Это грубый метод, примитивный, опасный. Филипп выгнал бы меня без раздумий, узнай он, что я сейчас вытворяю. Но Филиппа тут нет, и Дилана, слава Богу, тоже. Кроме Реми, настучать некому.

И пусть этот способ не позволит мне найти решение, но позволит понять причину происходящего с Колдером.

И я пью. Делаю через силу последний глоток и облизываю губы. На них остались черные капли, вязкие густые, похожие на смолу или нефть. Они блестят и тускло мерцают багряной чернотой в свете электрических ламп, они все еще мерзко пахнут, но я слизываю их, кладу пустую, измазанную пробирку на стол, еще раз проверяю приборы и время, камеру. Все работает как надо. Все лампочки мигают, тихо гудит электрокардиограф, отсчитывают секунды электронные часы, о чем-то тихо переговариваются за дверью волки.

Я нагибаю немного крышку ноутбука так, чтобы просматривался противоположный угол, отхожу от стола и сажусь на пол, опираясь спиной о стену, слежу за приборами еще какое-то время, а потом закрываю глаза и пробую расслабиться.

Сначала выкинуть из головы все мысли, очистить полностью сознание та еще задачка, но я пробую, вслушиваясь в собственное дыхание и сердцебиение.

Сначала ускользает все то, что связано с центром, Филиппом и Ланом, со Стеф и Брайаном, потом растворяется в сером тумане стая Макклина и голоса за дверью, следом исчезает Реми и его запах, сложнее всего с Маркусом, но скоро и мысли о нем не мешают, последним исчезает тот самый туман.

Я ощущаю только свое тело и волчицу внутри меня. Она не напугана, она спокойна, смотрит заинтересовано, принюхивается, прислушивается. Она как сила, как поток воздуха, как вода, омывающая тело, струится вдоль меня, ластится и обволакивает.

Я — это она, она — это я. Это мы.

И мы смотрим внутрь себя, проверяем собственное тело, отслеживаем изменения, малейшие колебания.

Ждем.

В тишине, в пустоте, в ничто и нигде. Внутри нас самих.

И оно приходит…

Сначала просто чувство, просто ощущение, что что-то не так, что что-то чужое и враждебное, очень агрессивное и сильное пробралось внутрь.

А потом вены начинают гореть, голова раскалываться, тело дергаться в судорогах. А потом мир превращается в ад.

Я не понимаю, что это, потому что боль слишком сильна, потому что дышать вдруг становится нечем, потому что во рту и горле все пересохло настолько, что каждый следующий вдох слышится как шелест старой бумаги в руках, потому что горят огнем легкие, горят вены и мышцы, кости, кожа, волосы. Тянет жилы, и сворачивается и скручивается моя кровь.

Я знаю, что мои глаза открыты, но ничего не вижу перед собой и ничего не слышу, даже собственных стонов, а они наверняка были, потому что невозможно не стонать, когда вот так… когда не знаешь, что тебя ждет дальше, но понимаешь, что все будет только хуже.

Я пытаюсь поднять руки, чтобы зажать себе рот, потому что, если мужчины за дверью услышат мой стон, все испортят, попробуют меня остановить, попробуют обязательно. А останавливаться мне нельзя. Это только начало.

Руки не слушаются, будто чужие, будто не мои, будто я не пользовалась ими очень долго и теперь не могу вспомнить, как это делать.

Но я заставляю, вынуждаю себя вернуть хотя бы частично ощущение собственного тела, стараясь полностью не выскользнуть из того ничто и нигде, где сейчас нахожусь.

Очень больно. Больно так, как никогда до этого не было, как я ни разу до этого не чувствовала, даже тогда, когда не могла еще контролировать свои способности.

Руки все-таки зажимают рот. И вместе с их прикосновением к губам я чувствую капли пота, скатывающиеся по спине, лбу, вискам и шее. Крупные, большие капли. Свет бьет по вдруг прозревшим глазам, звуки приборов — по ушам, усиливая многократно боль и жар, разрывающие голову.

И я не могу терпеть, я соскальзываю опять в ничто и нигде. Начинаю искать источник боли и того, что со мной сейчас происходит. И нахожу.

Это вязкий, темный, раскаленный сгусток чего-то непонятного, чего-то такого, с чем я никогда не сталкивалась. Он пульсирует и вибрирует, он абсолютно чужероден мне, он не может быть во мне, но при этом есть.

И я подхожу ближе. Мы подходим, касаемся его, окунаемся. Он ползет по лапам и рукам, по телу и груди, по лицу и морде, обволакивает, окутывает, опутывает собой, проникает в ноздри, пасть и рот, скользит внутрь, легко. Слишком легко для кого-то вроде меня, почти без усилий. И я с трудом вспоминаю, что сопротивляться этому темно-обжигающему ничто нельзя. Несмотря на то, что хочется, несмотря что орут, корчатся и требуют этого инстинкты и вся моя суть. Наша суть. И я терплю, позволяя укутать и опутать меня, нас, полностью. Волчица здесь сильнее и лучше меня знает, что делать, поэтому я полностью отдаю ей контроль, смотрю ее глазами, слышу ее ушами, ощущаю ее эмоциями.

А чужеродное нечто затопило почти полностью, и я начинаю захлебываться и задыхаться, тонуть. Этот сгусток спаян и слеплен с сутью другого волка так крепко, что их уже невозможно представить друг без друга. Он подавляет, и он агрессивен, потому что тот… другой волк никак не может его принять, потому что они, как соперники на ринге, как… как антибиотики и алкоголь, как кислота и щелочь, как кислород и углекислый газ. Без одного не было бы другого, но… но они никак не могут этого понять. И они убивают, уничтожают друг друга, отравляют.

Яд.

Этот яд сейчас отравляет меня.

Один из них свободен, другой взаперти. Один из них — инстинкты и чувства, другой — разум и логика. Один из них — ярость и боль, другой — свобода и свет.

Но тот, первый — сильнее, сильнее потому что вскормлен, выпестован и взращен. Другой подавлен и заперт.

И от этого еще больнее, потому что ярость причиняет боль. Ее так много, и она такая жгучая, что выедает меня, выжигает, затапливает, и нет сил ей сопротивляться, нет сил бороться, потому что надо дать ей выход, надо найти…

Ей не надо сопротивляться, ей надо позволить выйти, проникнуть в меня без остатка, полностью.

А потом найти что-то…куда можно излить…

Кого можно наказать… Кого… разорвать…

Это выше, больше, глубже и в тысячу раз сильнее меня, нас.

Я рычу, скалюсь, во что-то впиваются отросшие когти, боль выкручивает наизнанку, выковыривает и выскребает нутро кривыми, заточенными когтями, полностью вырывает меня из сознания.

Очень горячо, будто тело — в костре, будто угли — внутри.

Будто все вокруг горит и пылает.

Слышится хруст, скрежет, какой-то дикий, жуткий рев. А после оглушающая тишина и… свобода. И пелена перед глазами… Кровавыми подтеками.

Клокочет и ревет внутри пламя, поднимаясь из глубин, из самого дна, из той пустоты, из серости ничто, куда я прятала себя.

Я поднимаюсь на лапы, я так сильна, как никогда прежде. Во мне столько мощи, столько чудовищной, пугающей мощи, что я могу стереть в пыль все окружающее.

Что-то мерзко и низко пищит, что-то гудит, что-то трещит, слышатся удары о перегородку. Глухие, тяжелые, частые, какие-то звуки, непонятные, отрывистые, как крики неизвестных птиц.

Я поворачиваю голову и рычу, сшибаю лапой на пол белую, пищащую и стрекочущую штуку, за ней тянется что-то… непонятное тонкое. Под ногами блестит металл.

Штука перестает пищать и скрежетать.

И это хорошо, потому что она раздражает.

Перегородка трещит, и в комнате оказываются двое…

Они странные. От них пахнет волками, но нет шерсти, они тонкие и высокие, как деревья. От одного пахнет приятнее, чем от другого… Это они издают эти непонятные звуки, как птичий стрекот.

Мне хочется драки, мне хочется крови, мне хочется впиться клыками в чье-нибудь горло, ощутить, как вытекает жизнь из них по капле, ощутить последние удары чужого сердца.

Они — угроза. Они — моя ярость и боль, и я буду наказывать и карать.

И я скалюсь, хвост бьет по лапам и бокам, тело дрожит от приятного напряжения, от предвкушения, от желания.

Я слышу биение их сердец, я слышу, как несется густая-густая, сладкая-сладкая кровь по их венам, вижу, как они напряжены, и срываюсь.

Всего один короткий прыжок. Всего один короткий удар чужого сердца, и один из этих высоких и странных на земле, пытается увернуться, пытается удержать меня от удара, пытается отвернуть мою морду.

У него очень странные лапы и очень крепкие. Он сопротивляется мне, борется. Но запах его крови такой сладкий, такой вкусный, я почти чувствую ее на языке, в собственном горле. Я почти ненавижу его, так отчаянно жажду вцепиться в податливую, мягкую плоть.

Я выворачиваюсь из его лап, вскидываюсь, чтобы снова устремить клыки к беззащитному горлу, чтобы наконец-то ощутить все… все, что готова отдать мне его кровь.

Всего лишь миг, мне нужно меньше, чем удар его сердца. Слюна капает из пасти на его морду, тянется прозрачной ниточкой, я вижу яростные, испуганные глаза.

Мне приятен его страх. Этого странного существа, от которого все еще пахнет волком и еще чем-то… кем-то.

Сейчас!

Но я не успеваю, что-то огромное врезается в меня сбоку, сшибает с ног. Спина ударяется о что-то узкое и твердое, слышен хруст костей, боль пронзает от задних лап, до головы. Я рычу и вою, и скулю, и хриплю. Клацаю и клацаю зубами, пробую встать, но у меня не выходит, потому что нечто огромное наваливается сверху, переворачивает, заставляет распластаться по земле.

Тут странная земля, она тверда, когтям не за что уцепиться, не во что вонзиться, чтобы рвануть тело вверх, чтобы найти опору.

И я снова рычу.

И бьюсь, и дергаюсь, пробую сбросить с себя чужака, а потом его запах касается ноздрей, и ярость становится еще гуще, еще больше. Такой, что ее невозможно выдержать, она клокочет и раздирает изнутри.

Я изворачиваюсь и впиваюсь клыками в горло снизу, в мягкое, податливое горло волка надо мной. И ощущаю ответный укус в шею.

Болезненный, жалящий, заставляющий стиснуть челюсти еще сильнее, заставляющий выгибаться, рваться.

Кровь льется в горло, густая, вязкая, горячая, вкусная. И… и ярость сменяется че-то другим, чем-то… таким же обжигающим, но уже по-другому. Кости плавятся, сознание туманится окончательно, все расплывается и меркнет перед глазами. Запах волка забивает глотку и нос, вместе с его кровью проникает в меня.

Волк сверху большой и горячий, сильный. Мой.

И я выгибаю под ним спину, я готова, я хочу…

И он плотнее сжимает челюсти. Быстро, безжалостно, грубо, больно. Очень больно. Он трется о меня, хочет проникнуть, а у меня внутри все кипит, и гудит, и кричит, и рвется.

Больно.

Я поворачиваюсь, скалюсь, хочу сбросить с себя волка, но…

В следующий миг что-то впивается в бок, я дергаюсь, вижу размытый силуэт, пытаюсь достать его, и не успеваю, потому что сознание блекнет, потому что сил вдруг не хватает, потому что все кружится и шатается, а потом… темнота.

Просто темнота и тишина, только вкус чужой крови все еще в пасти.

Я подскочила на кровати от странного чувства тревоги. Подскочила и тут же схватилась за голову, так немилосердно, невыносимо она трещала.

Во рту — пустыня, в голове — пустота.

Меня мутило, и ныло все тело, хотелось сдохнуть, свет, бьющий по глазам сквозь плотно сомкнутые веки, убивал.

Но какой-то шорох рядом все-таки заставил отнять от лица руки и открыть глаза. Открыть, чтобы в недоумении уставиться на мужчину рядом, стоящего на коленях возле кровати. Не моей кровати, не в моем доме.

Я пробую вспомнить, что случилось вчера, но у меня ничего не выходит. Сознание отзывается дикой болью, тошнит так, что приходится дышать через раз. Последнее, что получается воскресить в памяти — пустую пробирку и следы густой крови Арта. Дальше — чернота.

И я чувствую страх. Вдруг начинаю бояться. Он удушливый и липкий, этот страх.

— Что…

— Нам надо поговорить, Эмили, — говорит оборотень. Говорит очень серьезно, и я понимаю, что случилось что-то по-настоящему дерьмовое. Настолько дерьмовое, что тело содрогается и меня все-таки выворачивает.