Порочные

Глава 13

Маркус Джефферсон

Кровь хлещет из разодранной ноги, кровь хлещет сзади из шеи, заливая рубашку, во рту тоже привкус крови, кровь течет по виску. Запах крови и злости разлит в воздухе. В этом маленьком, слишком тесном, душном помещении с голыми стенами. И этот запах… именно из-за него так сложно сейчас удерживать контроль над зверем.

Напротив меня такой же окровавленный и взбешенный Арт. На половину обернувшийся. То ли лекарство Эм перестало действовать, то ли Артур забыл его принять, но все пошло в задницу около часа назад. В тот момент, когда я разбирал бумаги на столе, в тот момент, когда в тишине и полудреме кабинета раздался истеричный звонок телефона. В тот момент, когда на другом конце провода я услышал хриплый голос Криса.

Он успел прохрипеть только одно слово, точнее имя, и я сорвался в город. Гнал, утопив педаль газа в пол до упора, гнал и надеялся, что успею, стискивая руль так, что он трещал под моими руками.

Я успел. Почти.

В тот момент, когда Колдер уже готов был свернуть шею Крису. Отодрал оборотня от задыхающегося парня и пинком отшвырнул к подвалу. Арт пробил дверь собственной спиной, молниеносно скатился с лестницы с диким шумом и хрустом и затих у подножия. И я искренне надеялся, что он не поднимется, я не хотел, чтобы он поднялся, мне надо было, чтобы он остался лежать. Начал спускаться вниз, но стоило ноге коснуться последней ступеньки, как изменившаяся не до конца лапа Арта схватила меня за лодыжку.

Мы выломали перила, покорежили стеллаж, разбили гребанную лампу под потолком. Я почти выдрал из бока Колдера кусок мяса, а он все равно, сука, держался на ногах. Все равно скалился, рычал и готов был нападать. И я не мог пробиться через его злость к его чертовому зверю. Пробовал и пробовал, отражая удары и нанося собственные, но ни хрена не получалось. По какой-то совершенно непонятной причине Арту удавалось меня не слушаться. Он кривился и скулил, рычал, морщился, когти на руках и ногах крошили бетон, но он не слушался.

— Арт… — голос не похож на мой, даже отдаленно не напоминает его, дыхание прерывистое, рвется из глотки вперемешку с рычанием. — Подчинись мне. Отступи.

Колдер трясет башкой, во взгляде ни намека на осознание, на понимание, на то, что он различает слова, на то, что до него доходит их смысл. Я не понимаю, на чем он держится. Потому что Колдер приносил клятву, клялся мне подчиняться. Он и его долбанный, поехавший зверь. Но сейчас… здесь, он не подчиняется. И это выводит из себя, выводит так, что мне отчаянно хочется его разодрать. И с этим чертовски сложно бороться.

А Артур ни черта не соображает. Пробует достать меня, кидается снова и снова, теряя собственную кровь и силы.

Возможно, удастся его просто вымотать. Возможно, он вымотается раньше меня. Уже не важно как, главное, не дать ему выбраться из подвала. Потому что что-то мне подсказывает, что Колдер на мне не остановится. Мы тут, пытаемся убить друг друга уже чертову прорву времени. Предрассветные сумерки успели смениться рассветом, а потом и солнцем. Его лучи проникают в узкое замызганное окно под потолком этой тесной и душной коробки. И значит, сейчас около семи утра, люди и оборотни едут на работу. И значит, жертв будет много.

Артур силен, сильнее, чем я мог предположить. Его подстегивает непонятная ярость и полное отсутствие контроля.

И мне приходится делать то, что я не делал ни разу. Я отпускаю себя полностью, отпускаю собственную силу, собственного зверя. И именно в этот момент приходит, накатывает непонятное спокойствие. Клыки Колдера входят мне в плечо. Глубоко. Настолько глубоко, что я слышу, как они скребут по кости. Боли нет. Или, по крайней мере, я ее не чувствую. Кладу руку на изменившуюся наполовину шею Арта, оттаскиваю от себя, смотрю в его глаза.

— Кто бы ты ни был, — рычу, и эхо отражается от стен, растворяется где-то под потолком бетонной коробки, — чего бы ты не хотел, успокойся.

Колдер дергается в моем захвате, рвется, рычит. Дерет и кромсает мое тело когтями. Запах крови все гуще и гуще. Но я всматриваюсь в чернильную пустоту глаз Колдера, перехватываю его крепче, отрываю от себя огромные, сильные руки. С мерзким чваком что-то валится на пол.

— Приди в себя, Арт. Вернись ко мне, чувак. Мы все решим.

Он замирает, застывает на миг, вслушиваясь в мой голос, немного склонив голову вперед. И вроде бы даже слышит, вроде бы даже перестает скалиться.

Мышцы лица уже не натягиваются под давлением слишком большой челюсти. Он дышит хрипло и часто. Пот катится по его вискам и лбу.

И я выпускаю еще больше силы, становлюсь еще спокойнее, заставляю себя успокоиться.

— Давай, Артур. Возвращайся, дружище. Ты можешь с этим бороться, ты сильнее этого.

По телу Колдера бегут судороги. Одна, другая. Он борется. Борется с самим собой, и ему очень больно. Невероятно больно, невыносимо больно. Я чувствую эту боль. Потому что, как бы там ни было, я его альфа. И его лучший друг. И я пытаюсь оттянуть хоть что-то на себя, хоть какую-то часть той ярости и злости, оттянуть и растворить. Потому что я-то уж точно сильнее этого непонятно дерьма. Теперь я понимаю, о чем говорила Эм, когда описывала нечто странное в Арте, нечто чужое. Я тоже сейчас чувствую это чужое, и оно поистине огромно. Размером с Австралию, не меньше.

Я давлю и давлю, держу трясущееся тело Колдера в руках и давлю.

Наверху раздаются какие-то шорохи и звуки, трель телефона и чей-то голос… И все, чего мне удалось добиться с таким трудом, летит к чертям, потому что Колдер замирает на миг, задирая голову к лестнице, прислушивается, а потом снова меняется.

Опять скалится и рычит, опят кромсает и рвет меня, опять пытается вогнать в меня острые блестящие зубы.

И я отшвыриваю Арта от себя. Отшвыриваю и бросаюсь на него. Потому что уверен, что свой единственный шанс привести его в чувства я только что просрал.

Бросаюсь, снова толкаю, бью под колени, чтобы он свалился, подминаю под себя. Я давлю его собой, вгрызаюсь ему в горло, стараясь не задеть артерию, стараясь не навредить слишком сильно.

— Подчинись мне!

Колдер извивается, рычит, скребет когтями мои руки и пол. Его голова мотается из стороны в сторону, как у тех китайских кукол на приборных панелях дальнобойщиков. Он больше не смотрит мне в глаза, и я никак не могу поймать его взгляд, заставить его смотреть на меня, слушать меня.

Арт силен настолько, что, несмотря на его раны, несмотря на усталость, ему все же почти удается освободиться, оттолкнуть меня.

Но я снова валю его на спину, давлю коленями и руками, и снова впиваюсь в горло, стараясь не обращать внимания на вкус его крови и на собственного зверя. Зверь хочет добить посмевшего бросить ему вызов, посмевшего не подчиниться волка.

Волка ли? Только ли волка?

— Подчиняйся!

Мой кулак опускается на перекошенную дикой яростью морду Колдера, слышится хруст. В очередной раз. Он захлебывается и давится собственной кровью, но все еще продолжает бороться. Я бы удивился, если бы на это было время.

Он истекает кровью, он с трудом дышит, на его губах кровавая пена, но Артур, мать его, Колдер продолжает сопротивляться. То, что сидит в нем, продолжает сопротивляться. Артур вытягивает шею, обнажает зубы, тянется к моему горлу, чтобы укусить, чтобы разорвать и убить, чтобы не оставить мне даже полшанса. И у меня не остается другого выхода.

— Прости, Арт, — рычу я. И бью кулаком в висок.

Он застывает на миг в этой нелепой позе: с вытянутой шеей, оскаленной пастью, сумасшедшим взглядом, с когтями, вошедшими мне глубоко в предплечья. Слышится рваный выдох, капли крови слетают с его губ, попадают мне на лицо. А потом Колдер оседает, обмякает, глаза закатываются, новый хрип слетает с тонких губ, и мне с трудом удается поймать его тупую башку и уберечь от удара о бетонный пол.

Я перекатываюсь на спину, потом сажусь, приваливаясь к стене, пытаясь отдышаться, поворачиваю голову к другу.

Он лежит, весь в крови. Моей и своей. Лицо понемногу возвращается к человеческому, как и руки и ноги. Он дышит. Тяжело, надсадно, хрипло, но дышит. Продолжает пузыриться кровавая пена.

Я не хочу смотреть на то, что я с ним сделал, во что превратил, но взгляда отвести не могу. Артур ужасен. И я не лучше.

Его левая рука сломана, как и нос. На теле следы от моих когтей и зубов. Огромные, кровавые раны, почти дыры.

— Прости, чувак, — кривлюсь и поднимаюсь, пошатываясь, пытаясь понять, насколько все действительно херово.

Колдер по-прежнему тощий, поэтому мне все же удается взвалить его на себя через какое-то время. Все мое тело ноет и болит, кровь продолжается сочиться из шеи, течь по спине и рукам. Но мне надо вынести его отсюда. Сюда никто не спустится. Не осмелится.

Они боятся. Вот только меня или Арта пока не понятно.

Напуганы до усрачки, там, наверху. Их страх бесит и в то же время приносит странное удовлетворение зверю.

Зверю ли? Только ли ему?

Я выныриваю из темного нутра подвала, и свет бьет по глазам, заставляя кривиться. Дотаскиваю Колдера до дивана, не обращая внимания на Криса и Тома, валюсь рядом с Артом.

— Звоните Алисии и Фрэн, и сходите наверх, в спальню, найдите ампулы и шприц. Ампулы красные, в коробке.

Оба пятятся от меня, как от прокаженного. И через миг исчезают, а я откидываю голову на спинку дивана, закрываю глаза.

Прости, чувак. Надеюсь, я не сделал тебя дебилом.

Само собой, Артур молчит. И мне бы успокоиться и подумать, вот только…

Вот только что-то все равно не дает покоя. Зверь внутри все еще нервничает.

Я пытаюсь отогнать это чувство, но оно как клейстер, как сосновая смола, липнет и забивает собой все.

От попыток разобраться отвлекает появившийся Крис. На его шее кровоподтеки, как багряный ошейник, выглядит стремно, но явно не мне судить, взгляд все еще настороженный, в руках он сжимает ампулу и шприц.

— Альфа, я…

— Просто сделай ему укол, — мотаю головой в сторону Колдера, — и помолчи несколько минут.

За эти несколько минут мне надо попытаться разобраться со все еще психующим волком. Я понимаю, что, скорее всего, причина его волнения в Эм. Тянусь к мобильнику, но выуживаю из кармана лишь покореженные куски пластика. Его только выкидывать.

— Мне нужен твой мобильник.

Ага, одежда и мотоцикл.

Протягиваю руку к Крису, который все еще примеряется для укола. Мужик почти не вздрагивает из-за этого жеста, только нервно сглатывает и тянется к карману, а через несколько секунд все же протягивает требуемое. Я набираю номер Эмили, и все то время, пока жду ее ответа, пока слушаю гудки в трубке, стараюсь выровнять дыхание и успокоить волка.

— Да? — голос Эм звучит натянуто и отстраненно.

— Эмили, с тобой все в порядке? — зверь почти скулит внутри.

— Марк… — произносит Бартон и замолкает. Тишина давит, нервирует. Я слышу шорох одежды, звук шагов, еще что-то…

— Эм? — все-таки не выдерживаю.

— Да. Да, со мной все в порядке, когда… — зануда сглатывает. Сглатывает достаточно громко, чтобы я услышал. И в этом звуке мне тоже слышится напряжение. — Когда ты приедешь?

Мне хочется сказать, что сейчас, но я понимаю, что это вряд ли возможно.

— Эмили… Ты одна?

— Не совсем, — уклончиво отвечает Бартон. — Что случилось?

— Арт… Кажется, он забыл или не успел принять твою чудо-таблетку. Мы… немного повздорили, — усмехаюсь, и из треснувшей губы снова сочится кровь. — Ты собралась? Я пришлю за тобой или попрошу Мак…

— Марк, — обрывает меня Эмили поспешно. — Не надо никого присылать. Я… я не поеду, — заканчивает едва слышно.

— Эмили, пожалуйста, не начинай, утро выдалось на редкость поганым. Сделай так, как мы договаривались, и…

— Марк, кое-что произошло, — снова обрывает меня Бартон, и на этот раз голос звучит гораздо увереннее, тверже, почти холодно. Она быстро взяла себя в руки. Мне не нравятся эти странные скачки ее настроения и интонации.

— Что случилось, зануда? — я стараюсь, чтобы голос звучал мягко, очень стараюсь не давить на нее и не показывать своей тревоги, но не уверен, что у меня получается.

Эмили молчит, только слышно в трубке ее дыхание, снова шаги и какие-то шорохи.

— Я… Мне кажется, я поняла, что с Колдером, Марк. И мне нужно время, чтобы все проверить. Переезд — не лучшая идея. Не сейчас.

— Ты не договариваешь, заучка, — качаю я головой. Звучит почти обвинительно, но на самом деле я не хочу, чтобы это так звучало. Я просто пытаюсь разобраться. Мне надо разобраться, потому что тревога грызет и тянет кишки, наматывает жилы на кулак. И с каждым ее словом она все сильнее и больше.

— Это правда, — оправдывается Эм, снова шумно сглатывает. И это хреново, потому что она именно оправдывается.

— Я же не говорю, что ты врешь, я говорю, что ты не договариваешь.

— Марк, пожалуйста… Пожалуйста, дай Арту двойную дозу и позаботься о себе. Я постараюсь… — она вздыхает, прерывается на миг, потом снова продолжает: — Постараюсь закончить побыстрее. Мы обязательно поговорим, когда я все закончу, ладно?

— Эмили, — я вскакиваю на ноги, потому что понимаю, что она собирается повесить трубку. Рычу. И мне это не нравится, мне не нравится то, как она говорит и что она говорит. Слишком все неестественно, натянуто, неправильно.

— Позаботься о себе. Мне пора, — не обращает она внимания на мои слова.

— Эмили! — рявкаю я. Рявкаю так, что несчастный Крис втягивает голову в плечи. А звонок завершен, трубка молчит. Я набираю номер еще раз, но Эмили не подходит к телефону.

Что-то случилось. Что-то серьезное, потому что Эм не стала бы…

Я набираю Макклина, потом Кристин и Джереми. Головастик не подходит к трубке, Макклин и его шестерка все еще в «Берлоге» и в стае не были со вчерашнего вечера.

Я бросаю мобильник оборотню, иду к двери.

— Альфа… — в проеме — Том, выглядит удивленно и решительно одновременно, его решительность почти смешит. — Ты куда?

— Мне надо к Макклину, — рычу на волка.

— Не сейчас. Только после того, как тебя осмотрит Фрэн, — доносится из-за спины. — Ты же не хочешь перепугать Луну стаи до смерти.

— Кристофер, — дергаюсь я к волку, — не строй из себя…

— Маркус, он прав, — Том скрещивает руки на груди, закрывает собой выход. — Сначала придешь в себя, потом все остальное.

— Ты говорил с ней, — снова начинает Крис, — она у Макклина, голос нормальный, она не напугана и не стонет от боли, Марк, в отличие от тебя. В отличие от тебя, из нее явно не хлещет фонтаном кровь. Так что давай ты не будешь страдать херней и прислушаешься к своей Луне.

И я даже понимаю, по крайней мере, какая-то часть меня понимает, что оба правы, что мне стоит хотя бы смыть с себя кровь и переодеться, но… Но каждая секунда словно загоняет мне иголки под кожу.

Волк бесится настолько сильно, что я с трудом сдерживаю оборот и его на цепи. Он скребется, воет, царапается внутри, выпускает когти и клыки, бьется в венах, под кожей.

Что-то очень сильно не так, что-то очень сильно его тревожит.

— Ладно, — рычу через несколько мгновений, закрывая глаза. — Я наверх, в душ. Когда Алисия и Фрэн приедут, пусть сначала осмотрят Арта. И, Крис, — я поворачиваюсь к оборотню за спиной, — вколи ему еще дозу.

— Да, босс, — отвечают сразу оба. На что я только качаю головой.

По ощущениям душ отнимает слишком много времени. Еще больше сил. Вода ощущается как кислота. Колдеру удалось почти содрать с меня лоскут кожи на боку, вырвать пару кусков мяса. Боль адская. И все выглядит гораздо, гораздо хуже, чем я мог предположить: укусы и царапины слишком глубокие, а у меня слишком мало времени.

Когда я, наконец, спускаюсь вниз, Фрэн и Алисия уже в доме. Суетятся вокруг Колдера. Воняет какой-то мерзостью. Стоит мне появится в гостиной, все замирают. Фрэн рассматривает меня с каким-то странным блеском в глазах, прерывисто вздыхает и закрывает рот руками в перчатках. Алисия более сдержана, только недовольно поджимает губы и возвращается к Арту и иголке у него в бедре.

— Марк… — Франческа делает несколько шагов ко мне.

— Сначала Арт, — останавливаю девушку и опускаюсь в кресло. Фрэн дергается, потом дергается еще раз и все-таки заставляет себя вернуться к Колдеру.

Я жду, хотя очень хочется все-таки сорваться с места и отправиться к Макклину. Но… Конард обещал позвонить, как только вернется в стаю, и что-то поймет. А поэтому я сижу на заднице и жду своей очереди, изображаю терпение, которого нет, ищу его в себе по крупицам.

Пока девушки заняты с Артом, я зову к себе парней, перехожу с ними на кухню. Арта придется изолировать на какое-то время. Запереть. И мне это не нравится, но рисковать я больше не намерен.

Том отправляется за металлической дверью для комнаты Колдера, за решетками на окна, мне за новым телефоном. Крис — за продуктами и одеждой для меня, потому что шмотки Арта мне малы.

Когда волчица и Алисия заканчивают с Артуром, время близится к двум часам, и я к этому моменту готов лезть на стены и материться в голос. Их прикосновения и манипуляции почти не замечаю, сижу ровно, молчу, чтобы не наорать, потому что кажется, что они специально делают все слишком медленно, так медленно, будто у них в распоряжении все долбанное время мира, а мне кажется, что каждая минута растягивается в бесконечность и загоняет гвозди в невидимый гроб. Мой гроб.

Щелкают ножницы, что-то пищит, срываются упаковки и обертки со шприцов, иголок и бинтов. Обе тихо переговариваются. Коротко и отрывисто. У Алисии наверняка туча вопросов, но она ни о чем не спрашивает. Может, уже выяснила все у парней, а может, ждет, когда я стану чуть более разговорчивым. Алисия что-то бормочет, потом что-то колет. Осознание того, что это было, приходит слишком поздно, как раз перед тем, как я окончательно растекаюсь в долбанном кресле, матерясь на слишком самостоятельную девчонку, и закрываю глаза.

Из пустоты вырывает звонок мобильника где-то над ухом и приглушенные голоса. Я слепо тянусь к трубке, подношу к уху, солнце все еще слепит глаза, значит, в отключке я пробыл недолго, и это не может не радовать.

Говорить не рискую: во рту Сахара.

— Джефферсон, — голос Макклина странно серьезный, — я в стае, и тебе стоит приехать. Это не телефонный разговор.

— Что с Эм? — хриплю я, пытаясь разогнуться, бросаю взгляд на часы и выдыхаю. Всего половина пятого, я проспал не очень долго.

— С ней все в порядке, но… тебе правда стоит приехать. Сам с ней все обсудишь. Только…

Я кладу трубку, не дослушав, оглядываю гостиную еще раз, уже более осмысленным взглядом, на диване — новая одежда, часы продолжают отсчитывать секунды, а Арта в комнате нет.

Меня немного шатает, когда я поднимаюсь на ноги, сжимая в руках новый мобильник, шатает, пока одеваюсь, шатает, пока беру со стола бутылку воды. Сверху доносятся скрежущие и дребезжащие звуки: скорее всего, ставят дверь и решетки.

Я откручиваю крышку и делаю несколько жадных, быстрых глотков, иду к двери. За спиной — какое-то шевеление и шаги. Пахнет сразу всеми: Алисией, Франческой, Кристофером и Томасом.

— Марк… — Алисия окликает осторожно и неуверенно.

— Ты потом подробно объяснишь, зачем надо было меня вырубать, — бросаю через плечо и все-таки поворачиваю дверную ручку, чувствуя, как спину сверлят чужие взгляды. — Как Арт? — спрашиваю, немного повернув голову.

— Нормально. В себя еще не приходил, — бурчит Фрэн недовольно.

— Хорошо, не давайте ему заниматься самоедством и гнобить себя. Он ни в чем не виноват.

— Да, альфа, — послушно соглашается Крис, и я спускаюсь с крыльца.

Тачка — на месте, ключи — в зажигании. Тело ноет и тянет, пальцы на левой руке почему-то слушаются неважно, но в остальном я почти в норме.

Дорога к Макклину запоминается лишь тем, что с каждой милей тревога становится все сильнее и сильнее, по нарастающей, как ветер в грозу. Очень хочется обернуться, потому что волк, эта тупая скотина, считает, что через лес, на своих четырех, будет быстрее, чем по дороге, выжимая из машины все. И с ним снова приходится сражаться. На удивление, это выматывает. Выматывает достаточно сильно.

Я паркуюсь у больницы, выхожу, стараясь ровно и медленно дышать, все еще стараясь не делать резких движений. Радует только одно — морда, изрядно потрепанная Колдером, практически зажила, осталась только небольшая царапина на губе. О теле того же сказать не могу. Все тянет, ноет и зудит, жутко чешутся под бинтами бок и спина, немного саднит горло. Не помню, чтобы Артур меня душил, так что, скорее всего, это последствия анестезии Алисии, как и мое головокружение.

В больнице пахнет странно: Эмили, придурком-блондинчиком, лекарствами и злостью. Злость сегодня, видимо, мой кармический спутник. Немного пахнет Конардом и Кристин. Они явно были тут недавно. Еще пахнет пережаренным сыром на пицце и кофе, ну и, само собой, какими-то лекарствами, антисептиками, химикатами.

Я иду неслышно, сам не знаю почему. Почти затаив дыхание. И чем ближе подхожу к кабинету Эмили, чем четче понимаю, что ее запах изменился. Снова. И на этот раз ему не просто не хватает каких-то ноток, он действительно изменился. В нем появилось что-то… Что-то чужое, не ее. Более темное, грубое, почти неприятное.

Из-за двери доносятся приглушенные голоса. Слов я разобрать не могу, потому что в голове вдруг начинает гудеть, вязкая, липкая слюна собирается во рту, в груди зарождается рычание. Но интонации улавливаю четко.

Эмили недовольна, подчеркнуто холодна и отстранена. Жесткая, чуть ли не грубая.

Придурок-лаборант заискивает, просит, уговаривает.

Я толкаю белую пластиковую дверь и замираю на пороге. Рычание все-таки срывается с губ. Злое. Яростное.

Эмили сидит на столе, удерживает руками стоящего напротив нее урода. Не отталкивает, просто не дает прикоснуться, просто не дает приблизиться. Но они и без того слишком близко. Непростительно близко. Бартон немного взлохмаченная и раскрасневшаяся, дебил тяжело дышит, в кабинете отчетливо пахнет возбуждением.

Они оба вздрагивают, стоит мне появиться на пороге, поворачиваются ко мне почти синхронно.

— Марк… — Эм бледнеет, тяжело вздыхает, смотрит… Смотрит странно, виновато. Бросает быстрый взгляд на чертового блондина.

— Что здесь происходит, Эмили? — я цежу слова. Цежу, потому что просто не получается по-другому. И все равно собственный голос кажется слишком громким в воцарившейся вдруг тишине.

Эмили снова переглядывается с городским засранцем, замирает на миг, а потом все же отталкивает волка от себя, спрыгивает со стола, отходит к окну и скрещивает на груди руки.

На столе разбросаны какие-то бумаги, записи, открыт ноутбук, щелкают и мигают приборы, назначение которых мне неизвестно, на другом столе остатки пиццы и два стакана кофе. Два гребаных стакана. Почему-то это бесит больше всего. Даже больше того, чему я стал свидетелем несколько секунд назад.

— Реми, оставь нас, пожалуйста, — просит Эмили.

Тупой придурок с места не двигается, смотрит на меня своими прозрачными глазами и поворачивается так, чтобы загородить Бартон собой.

Где-то мы это уже проходили. Немного по-другому и все же…

— Я не оставлю тебя с ним, Эм, он…

Я оказываюсь возле придурка в следующий миг, хватаю за воротник халата и отрываю от пола, притягивая к себе.

— Я очень-очень стараюсь держать себя в руках, мажорчик. И, поверь, с каждой секундой делать это все труднее.

Должен отдать говнюку должное: он почти не боится, храбрится, смотрит чуть ли не с вызовом, сжимает мои запястья. Ключевое слово «почти».

— Марк, — просит Эм, — Реми, — обращается к ублюдку, когда я не реагирую.

— Дай мне повод, умоляю, — притягиваю я засранца еще ближе, так близко, что вижу его зверя на дне блеклых глаз. Зверя, который готов на меня наброситься. И только сейчас понимаю, что и запах уродца тоже изменился. Осознать до конца не успеваю, потому что Эмили снова просит, твердо и жестко:

— Реми, дай нам поговорить. Маркус ничего мне не сделает.

Придурок колеблется еще несколько секунд и все-таки разжимает пальцы, отпускает мои запястья и обмякает в захвате. У меня уходит чуть больше времени на то, чтобы его отпустить. Ладно, значительно больше времени, но я все же заставляю себя и зверя отступить. И тем не менее не свожу с недообортня в белом халате взгляда все то время, что требуется ему, чтобы обойти меня, добраться до двери и закрыть ее за собой. Я глухо и низко рычу ему вслед.

— Маркус, — Эм выдыхает мое имя как-то безнадежно и обреченно, заставляет повернуться, броситься к ней, и так же, как и лаборантика до этого, останавливает меня, упираясь в плечи. — Сядь, пожалуйста, и успокойся.

Она другая. У нее другой запах, она смотрит по-другому, и даже кажется, что выглядит по-другому. Что-то исчезло из зеленых глаз, что-то пропало…

Я не хочу задумываться, просто не позволяю себе, не даю зверю внутри право голоса, потому что… Предположение, которое еще даже толком не оформилось, слишком… Просто слишком для этого дня. Для меня. Как бетонная плита.

Тонкие руки все еще упираются мне в плечи, все еще давят, и я чувствую что-то мокрое и липкое, горячее.

— Марк, сядь. Ты… У тебя кровь, — голос у Эмили все еще как у строгой училки. Она хмурится, но давить не перестает.

И я покорно отступаю от нее, сажусь на стул, всматриваясь в лицо, губы, закаменевшую фигуру.

— Кофе будешь? Позволишь мне тебя осмотреть?

— Кофе не буду, — бросаю отрывисто. — А это… Наверное, просто швы разошлись.

— Тебя пришлось зашивать? — шепчет Бартон, и глаза становятся огромными. — Маркус, мать твою, Джефферсон, какого хрена ты сюда в таком случае приперся? — она снова скрещивает на груди руки, так знакомо и упрямо вздергивает подбородок. — А ну, снимай чертову рубашку.

— Эмили…

— Снимай, я сказала.

— Нет. Пока ты не объяснишь, что произошло.

Губы Бартон сжимаются в тонкую линию, взгляд становится колючим и почти болезненными, незнакомым мне. Неприятным мне. Паузу, повисшую в воздухе, заполняет лишь стрекот приборов и звуки за окном.

— Эмили!

— Ладно! — срывается вдруг она на крик. — Хочешь знать, что случилось?! Я скажу тебе, — крик переходит в рычание, полное страха и боли, — сегодня ночью я стала парой Джереми! — Эмили оттягивает воротник халата, и на нежной шее я вижу метку урода. На шее той, кого считал своей. Реальность вокруг звенит тысячью осколков.

— Ты… — я не знаю, что говорить, не понимаю, как реагировать. Кажется, что все это… какой-то тупой стеб.

Эмили тяжело дышит, глаза сверкают гневом и все тем же чертовым отчаяньем.

— Мне жаль, Марк. Просто… Просто так получилось.

— Ага, — усмехаюсь я. — Ты просто споткнулась и раздвинула ноги, а он просто споткнулся и упал сверху. И вот, — я взмахнул руками, — его член и клыки в тебе. Все действительно очень просто. Я вижу.

Бартон подается ко мне, рычит, скалится, готова выцарапать мне глаза. Лицо искажено злостью, я ловлю ее руки, стискиваю, прижимаю к себе, устраиваю на своих коленях.

Эмили ничего не говорит, дергается и рвется из моих рук.

А мне… Стоит мне ощутить ее рядом, прижимающуюся ко мне, пусть в бешенстве, пусть с изменившимся запахом, но все еще… Все еще ту Эмили Бартон, что я знал все это время, и пелена спадает с глаз, накрывает странное, непонятное чувство. Выть хочется. И сдохнуть.

Я разжимаю руки и отпускаю зануду, она вскакивает с моих колен, разворачивается, дышит тяжело.

— Мудак, — бросает Бартон злобно. Вечность или мгновение мы смотрим друг другу в глаза. Я на нее. Она на меня. Стрекочат приборы, шумит за окном чужая стая.

— Ты… — произносит Эм хрипло и вдруг резко выпрямляется, руки — вдоль тела, во взгляд возвращается такое знакомое и такое ненавистное мне спокойствие. — А хотя знаешь, — теперь она щурится, отступает на несколько шагов, — все именно так и было. Из твоей койки я прыгнула в его. Мы знатно повеселились. И член у него, между прочим, больше.

Что-то коробит и дерет меня в ее словах, в выражении ее лица, в том, что я вижу в ее глазах. И я с трудом, но заталкиваю подальше злость, а вместе с ней весь тот непонятный клубок дерьма, который испытываю. Заталкиваю и стараюсь включить мозги.

— Нет. Все было не так. Что-то случилось… Что произошло, Эм? Как он поставил на тебя свою метку? — после той вспышки ярости, после того отстоя, что соскользнуло с губ, вдруг пришло раскаяние. Черт! Я когда-нибудь научусь думать прежде, чем говорить? Потому что сейчас хочется самому себе надрать задницу.

— Нет, Марк. Все было именно так, как ты и сказал. Я раздвинула перед ним ноги, — Эм тоже берет себя в руки, прячет окончательно все эмоции, опять сжимает губы в тонкую линию. — Снимай рубашку, я посмотрю, что с тобой, а потом можешь идти.

— Я не понимаю, — качаю головой. — Зачем ты это делаешь?

— Это не я, — просто пожимает она плечами. — Это моя волчица. Это ее… порок… И… знаешь… Возможно, она права.

— Ты не можешь так думать, — я все еще всматриваюсь в лицо заучки, стараясь уловить хоть что-то, хотя понимаю, что это бесполезно.

— С чего вдруг? — вздергивает она бровь.

Мне чертовски сложно держать себя в руках, мне чертовски сложно сидеть на месте, настолько, что я чувствую, как из-за этих усилий трещат кости. И все-таки я остаюсь на месте, даже начинаю расстегивать рубашку. Потому что мне надо понять. Мне важно понять. Убедиться хоть в чем-то.

— А как же вся та высокопарная хрень, которую ты несла в этом же кабинете, рассказывая мне про свои эксперименты и «великую» идею, Эм?

Бартон морщится. Потом отворачивается, гремит и шуршит чем-то на столе.

— Я могла заблуждаться. Возможно… возможно, волки действительно знают лучше.

— И ты готова спустить пять лет работы и исследований в унитаз вот так просто? Только потому что какой-то придурок укусил тебя?

Эм молчит. Склоняется ко мне, чтобы осмотреть, и молчит. Я откидываю голову назад, чтобы не смотреть на нее, чтобы не дышать ею, чтобы снова не сорваться.

Здесь явно что-то не так. Давай же, детка, помоги мне.

И даже несмотря на закрытые глаза, на вдохи и выдохи урывками, я все равно ее чувствую, каждое гребаное движение, каждое прикосновение пальцев. Холодных и тонких. Ее руки дрожат.

— Эмили…

— Нет. Не готова, но и относиться к этому так же, как и раньше, не могу. Связь… она меняет, Марк.

Вот здесь. Тут что-то есть…

— Не понимаю… Меняет настолько, что ты готова от всего отказаться?

— Нет. Но посмотреть на ситуацию под другим углом. С точки зрения зверя. Понимаешь…

— Да?

— По сути, мы… Я и центр, мы ведь хотели сделать с нашими волками то, что они делали все это время с нами. Отобрать выбор. И волю.

Эмили шьет меня заново.

Я молчу, ничего не говорю. Молчу ровно до тех пор, пока Бартон не заканчивает свою работу и не отходит к раковине, чтобы выбросить перчатки в урну под ней и помыть руки.

— Получается, ты готова пожертвовать собственными желаниями ради желаний волчицы? Так, Эм?

Шумит вода, гудит стояк под раковиной, и где-то рядом наверняка ошивается блондинчик.

— Не так, — качает она головой. Я застегиваю рубашку, жду продолжения. — Я знаю, что делаю, Марк. Я не безвольна.

И после этой фразы все становится еще запутаннее, чем было до этого. Я вообще перестаю что-либо понимать.

— Я не…

— Поговори с Крис и Конардом, Марк, позвони родителям. Узнай у них, хоть раз поинтересуйся, что такое связь. Мы ведь в центре видели пример только несчастных волков, мы не… Я не знала, что ощущаешь, когда… Когда находишь кого-то, кто действительно тебе подходит.

— Он подходит тебе больше, чем я? — все-таки не выдерживаю, поднимаясь на ноги. — Бля, Эмили! — снова срываюсь.

— Мне жаль, Марк. Мне правда жаль, — качает она головой, еще ниже склоняясь над раковиной.

— Я убью его. Вырву ноги, а потом гребаный член, — делаю шаг к двери.

— Нет, — Эм бросается ко мне, заставляет остановиться, тянет за руки. — Нет. Не смей!

На ее лице почти паника, настоящая, неподдельная паника. Из-за которой во рту я чувствую привкус горечи, крови, пыли. Дышу будто битым стеклом.

— Не трогай его, Марк, пожалуйста. Джереми тут ни при чем. Он не хотел, чтобы все так получилось. Просто… наши звери оказались сильнее.

Я упираюсь головой в створку двери над Эмили, зажимаю зануду между собой и чертовой пластиковой хреновиной.

Все неправильно. Не так.

Но у меня есть еще один вопрос, который я не могу не задать, прежде чем уйти, и я спрашиваю:

— То, что ты говорила по телефону, про Арта, правда? Ты действительно поняла, что с ним?

— Да, Марк. Поняла, — возможно, мне кажется, но Эм выдыхает с облегчением. Ее руки, все еще дрожащие, я чувствую у себя на талии. — Мне надо еще какое-то время, чтобы все проверить.

— Как долго?

— Дня три или четыре…

Звучит как приговор.

— Потом ты уедешь?

— Да.

Рычание сдержать не получается. Мне очень хреново. Гораздо хуже, чем волку внутри меня. Все внутри корчится и трещит, тянет.

Я с шумом втягиваю в себя воздух. Протяжно, долго. Дышу Эм. Как тысячу раз до этого. Просто дышу.

— Поцелуй меня.

— Что?

— Поцелуй меня в последний раз, Эм, — я открываю глаза, склоняюсь ниже к Бартон, кладу руку ей на затылок, и пальцы зарываются в пряди сумасшедшего цвета. Цвета, которого не бывает.

— Это…

Я не слушаю больше, что она говорит. Наклоняюсь и целую, накрываю дрожащие губы своими, чувствую, как пальцы стискивают мою рубашку, натягивая ткань. Я целую ее и не могу остановиться, не могу заставить себя прекратить. Хоть этот поцелуй как каленое железо на только что заново зашитые Бартон раны.

Эмили не сопротивляется. Поначалу. Ее губы мягкие и податливые, язык встречает мой, ласкает и кружит. Краткий миг. Доли секунды. А потом что-то меняется. Эмили вздрагивает, напрягается и… такое чувство, будто заставляет себя меня целовать, заставляет себя ко мне прижиматься, не отталкивать.

Это отрезвляет моментально. Лучше, чем ледяной душ.

Я отстраняюсь, отстраняю от себя Эмили, заглядываю в глаза. Там почти боль, Эм бледная, челюсти крепко стиснуты.

— Прости, — качаю головой. — Я не подумал… Не знал, что тебе будет настолько неприятно.

— Это волчица, — хрипит зануда.

— Прости, — повторяю и разжимаю руки, отпускаю заучку, а потом разворачиваюсь и открываю дверь. — Я буду ждать. Арту очень плохо. Стало хуже, Эмили.

— Я… У меня получится ему помочь.

Я киваю и ухожу.

Хочется нажраться, убить мудака из города и еще кого-нибудь. Просто так. За компанию. Ощущение неправильности происходящего все еще зудит под кожей.

Эмили Бартон моя.

Чтобы там не думала себе ее тупая волчица.

Поэтому я стою какое-то время на крыльце больницы. Дышу медленно и ровно, собираю в кучу мозги, а потом все-таки иду к Макклину. Мне надо знать, что случилось, мне надо понимать.