Порочные

Глава 6

Эмили Бартон

Ну класс, Бартон! Ты просто молодец… Так феерически облажаться могла только ты. Ладно, дважды феерически облажаться, будем честны.

Я сидела за стойкой в «Берлоге», цедила колу и ждала Крис, ну и в качестве развлечения копалась в случившемся несколько дней назад.

«Берлога» за эти пять лет ни капли не изменилась: Джеймс за стойкой, приглушенный оранжевый свет, пишущие машинки над баром в стеклянных коробах и та неповторимая атмосфера, которая и притягивала сюда такое количество волков в любое время суток. Разве что книги на стеллажах поменялись, ну и Сэм, само собой, больше не бегала по залу, улыбаясь завсегдатаям и отшивая особо зарвавшихся новичков.

Саманта…

Мне было совершенно неправильно жаль ее. Это плохая жалость, как к бездомной собаке или бездомному старику. Оскорбительная, унизительная и очень снисходительная жалость.

Я тряхнула головой, отгоняя мысли, и бросила взгляд на часы. Крис задерживалась.

С вечера, точнее ночи, в большом доме прошло три дня, и эти три дня я как могла избегала Джефферсона. Не то чтобы особо непосильная задача — Маркус готовился к охотничьей луне, я торчала в больнице, все еще сражаясь с анализами Колдера.

К сожалению, мне нечем было его порадовать, я до сих пор ни хрена не нашла.

О том, что произошло между мной и Марком, старалась не думать. Не зачем мне эти пафосные сопливые терзания, не тот момент. Да и вообще все не то.

Ну почти трахнулась с ним. Ну и… ладно. Забыли, замяли и выкинули. В конце концов этого вполне можно было ожидать. Бесило другое. Бесило то, что, оказавшись в его руках, я не смогла сказать нет, вырваться, выбраться из плена его губ и просто уйти.

Я не смогла. Не волчица.

Она в тот момент спала. Ладно, почти спала…

Но дозу я все-таки увеличила. И если об этом узнают Дилан или Филипп…

Я сделала большой глоток и с шумом вдохнула.

Окей, пока нет причин для беспокойства.

— Я наконец-то освободился, красавица, и мне не терпится перекинуться с тобой парой слов, — вырвал меня из хоровода мыслей голос Джеймса. Бессменный бармен тоже остался таким, каким я его помнила: расхристанным, улыбчивым раздолбаем в футболке с очередной дурацкой надписью.

— Можешь начинать, — улыбнулась я, разглядывая волка. — Но, предупреждая первый твой вопрос — нет, я не вернулась. В стае Джефферсона на несколько недель, по делам.

— Расскажешь, по каким таким делам, ты посетила наше захолустье?

— И не подумаю, — покачала головой. — Я слышала, Макклин теперь уважаемый альфа, а ты — не менее уважаемый член его стаи, каково оно?

Оборотень широко и радушно улыбнулся.

— Мне нравится. На самом деле, всем нравится. Да и, честно, Эм, Макклин всегда был нашим альфой. Конард — хороший мужик.

— Я надеюсь, у тебя хватает мозгов, чтобы не говорить ему об этом, — сделала очередной глоток колы.

Бармен заржал.

— Поверь, — проговорил он, отсмеявшись, — об этом у нас принято молчать.

— Не удивлена.

— Что у тебя нового, красавица? Парень, работа, как там в Эдмонтоне?

— Там свободно, Джеймс, — ответила, сделав очередной глоток. — И не надо ни под кого подстраиваться и ничему соответствовать. Это очень… расслабляет, — пожала плечами, вспомнив Ленни и ее подружек. Я не соврала тогда Марку, когда сказала, что мне не жаль. Случившееся в большом доме помогло мне вспомнить, что значит находиться в стае. Не могу сказать, что это были приятные воспоминания, скорее, наоборот.

— Так приезжай к нам, — мотнул Джеймс головой себе за спину, еще шире расплываясь в оскале. — У нас три голых четверга в месяц.

— Голые четверги? Ты смеешься надо мной, парень?

— Только если самую малость, чтобы ты лучше уловила суть. Кстати, как там Арт? Он что-то давно не заглядывал.

Я вцепилась в бутылку с газировкой с такой силой, что ногти мерзко заскребли по стеклу, постаралась удержать на губах норовящую предательски сползти улыбку. Как там Арт? Кто бы мне сказал, как там Арт. Мы говорили с ним по телефону чуть больше часа назад, и волк уверял меня, что все у него просто прекрасно, лучше не бывает, насколько, конечно, такое вообще возможно в его состоянии, но… Но я ни на секунду не поверила ни его преувеличенно жизнерадостному голосу, ни словам, ни заверениям.

Арт хреново. Это факт.

— Понятия не имею, — все-таки выдавила из себя. — Марк отправил его в Торонто по каким-то там супер важным делам.

— Надеюсь, он вернется до твоего отъезда, Эмили.

— А уж я-то как надеюсь, — пробормотала, прикрыв глаза, чтобы спрятать их выражение от всегда слишком проницательного бармена.

— У тебя, кстати, отличная тачка, красавица, — сменил вдруг Джеймс тему. Наверное, списал мое кривое выражение лица на разочарование из-за отсутствия Арта. По крайней мере, мне очень хотелось в это верить.

— А у тебя, кстати, отличный вкус, — хмыкнула, бросив еще один взгляд на часы.

— Так как насчет парня, Эм есть кто-то?

— Ты так настойчиво об этом спрашиваешь, неужели все-таки сменил лигу? — удивленно уставилась на Джеймса. В голубых глазах плясали смешинки. Он оперся подбородком о согнутые руки, подался своим огромным телом ко мне, тускло мерцали в свете ламп бусины на кожаном браслете.

— Какие у тебя интересные фантазии, Эм. Так что там с парнем?

— Работа меня кормит и трахает, зачем вплетать в идеальные отношения кого-то еще? — вернула ему ехидный взгляд. — А у тебя?

— Я слишком люблю свободу и не готов пока ни к чему серьезному. Да и парни сейчас пошли… — он выпятил нижнюю губу, закатил глаза к потолку. — Им совершенно плевать на мой богатый внутренний мир.

Я расхохоталась. Обожаю Джеймса. Его все обожают.

Я все еще смеялась, когда оборотень, бросив взгляд мне за спину, склонил вдруг голову.

— Луна, — поприветствовал он Крис, а я развернулась на барном стуле.

— Привет, Джеймс, — улыбнулась Кристин. — Привет, Эмили, — и волчица потянулась ко мне, чтобы обнять. Я скомкано ответила на приветствие и постаралась побыстрее выпутаться из тонких рук. Ну его к черту. Мне совершенно не улыбалось проводить внеплановый сеанс психоанализа.

Кристин прошла за стойку, включила кофе машину, а уже через пятнадцать минут мы сидели в кабинете Макклина.

— Я действительно рада тебя видеть, — заговорила волчица, садясь на диван. Кожаная обивка тихо скрипнула, свет, пробивающийся сквозь опущенные жалюзи, бросил тени на загорелое лицо, пряча от меня выражение глаз.

— Как это ни странно, но я тоже, — я поставила бутылку с остатками колы на стол, опустилась в кресло.

— Есть новости?

— Нет, — покачала головой, скривившись. — Я не знаю, что с ним. Все самое вероятное уже исключила.

— А невероятное? — Крис хмурилась, не прикасалась к собственному кофе, смотрела на меня. И от этого взгляда было неуютно.

Арт говорил, что Хэнсон училась, что стала гораздо сильнее, чем была. Кто его знает, может теперь она может считать меня и не прикасаясь.

— А невероятное требует больше времени, — я отвела от волчицы взгляд, принялась рассматривать одинаковые корешки папок в шкафу за ее спиной, постер на стене, саму стену. — Марк сказал, что ты пробовала пробраться в мозги к Колдеру, но у тебя ничего не вышло.

— Да. Он закрылся, — вздохнула девушка, откидываясь на спинку дивана. — Не знаю, как, но закрылся. Будто глухая стена.

— А до этого?

Ну же, Кристин, дай мне хоть что-то. Хоть намек, чтобы я могла понять, в каком направлении мне двигаться.

— До этого… — волчица закусила губу, побарабанила пальцами по чашке, словно собиралась с мыслями. — Ты знаешь, что случилось с ним и его отцом, когда Колдер был маленьким?

— Знаю только, что отец погиб.

— Их похитили. Держали где-то несколько месяцев, прежде чем Артуру удалось сбежать. Он совершенно ничего не помнит о том, что с ним делали, что делали с его отцом. Но не надо много мозгов, чтобы понять, что именно из-за этого Арт не мог обращаться так долго.

— Сейчас его волк свободен. Он сильный и здоровый, — качнула я головой. — И готов выбраться наружу, но…

— Но?.. — Крис встрепенулась, снова села подаваясь ко мне.

— Но его что-то сдерживает. Обращение проходит не так, как обычно, понимаешь? Не те процессы.

— Не понимаю, — покачала головой девушка.

Я поднялась на ноги, заходила по комнате, стараясь подобрать слова. Подобрать их так, чтобы не заставить волчицу нервничать еще больше.

— В начале все происходит, как обычно, как у тебя или меня. Как у любого оборотня: активизируются определенные участки мозга, гормоны. Все как надо, а… — я замолчала, остановилась напротив окна. Перед глазами все еще стояли пробирки с кровью Арта. — А потом все резко меняется. Другие гормоны, другие участки мозга. Организм Колдера будто… будто в нем что-то сидит и не дает зверю свободу, мешает. В нем… Я не знаю, — покачала головой. — Это не похоже на инфекцию, на вирус, на что-то знакомое. У него не то что запах, у него даже кровь меняется, Крис.

— Кровь… — Кристин тяжело вздохнула, заставив повернуть голову в ее сторону, потерла кончик носа, отставив чашку. — Его отец работал на совет. Мать погибла во время родов, кажется. И…

— Совет? — я нахмурилась. — Ты знаешь, на кого именно?

— Нет, — покачала девушка головой. — Его именно поэтому и похитили. Их обоих.

— Колдер… Это ведь фамилия не его отца, его тетки, да?

— Вроде бы… Я не уверена. Тебе лучше узнать у Маркуса или спросить у самого Арта. Как он держится?

— Как Арт, — вздохнула, садясь обратно в кресло. — Шутит и язвит. Конард не пускает тебя к нему? — спросила, видя опустившиеся печи девушки.

— Ага. Говорит, что это может быть опасно. И я понимаю, что Макклин прав, но… Мне от этого не легче.

— Я сделаю все, чтобы вытащить его оттуда, Крис. Обещаю.

— Знаю, — уголки губ Кристин невесело дернулись.

Мы просидели в кабинете еще чуть меньше часа, волчица спрашивала почти то же самое, что и Джеймс, старательно избегая тему Джефферсона, а я была рада немного переключиться. Макклин явно положительно влиял на свою Луну. Крис улыбалась, когда говорила о нем. Да и в целом волчица стала увереннее и тверже. Чуть более ехидной. Мне нравились эти изменения, чего уж там.

Остаток дня я провела за тестами и проверкой результатов. Милая докторша по соседству вела прием. Возможно, мне просто показалось, но складывалось ощущение, что оборотни стаи зачастили в больницу. Я понимала, что надо бы разузнать у Джефферсона об Артуре, но заставить себя сделать это пока не могла.

Эмили Бартон — трусиха и зануда. Наверное, не совсем приятно, но факт.

Я загрузила в центрифугу очередную порцию пробирок, проверила растворы и поднялась на ноги, разминая затекшую спину.

Начало темнеть, и в поселении зажглись фонари, проснулись цикады, и громче зашумели кроны деревьев.

А у меня болело и тянуло все. Отваливалась спина, а в глаза как будто кто-то насыпал стеклянной пыли.

Ладно, завтра приедет лаборант, дело должно пойти быстрее. Я так и не запомнила его имени: Джордж, Джон, Джек, Джейми, может быть Джордан? Я напрягла память, но вспомнить так и не смогла. А еще на флэшке так и лежали не просмотренные материалы от Фэллона. И вот этим точно нужно было заняться сегодня.

Но сначала…

Сначала немного отдохнуть. У меня есть чуть больше часа, пока готовится основной раствор, и я знала, на что его потратить.

Интересно, насколько холодная вода в озере?

Я вышла из кабинета, закрыв его на ключ, заскочила домой, чтобы переодеться, и с удовольствием отправилась в сумеречный лес.

Здесь, как всегда, пахло хвоей, немного сыростью и древесной корой. Под кроссовками мягко пружинила земля, трещали сломанные ветки. Я шла к дому на утесе по с детства выученному маршруту и улыбалась, когда натыкалась на очередную метку кого-нибудь из стаи.

Лес в Эдмонтоне совершенно другой: меньше звуков, запахов, гораздо больше протоптанных троп и… чертовы туристы, которых в минуты особо острых приступов любви ко всему сущему очень здорово пугать.

Я тихо рассмеялась и ускорила шаг.

И через пятнадцать минут уже стояла на утесе, раскинув руки, всматриваясь в серые вечерние облака, плывущие над головой.

Дом возвышался за спиной огромной сонной громадой, подсвечивались только дорожки и бассейн. Когда-то давно, так давно, что память вполне могла укрыть воспоминания слоем серой пыли, здесь, в этом доме, билась в лихорадке Крис, сжигаемая первым новолунием, в ожидании своего волка.

Здесь, в этом доме, я сжимала ее руку, вытягивая, вытаскивая из волчицы нити спазмов, боли и жара, и сама плавилась и горела. Потому что и мое новолуние дышало в затылок. Возле этого дома Маркус Джефферсон не сдержал своего обещания и вышел в круг, чтобы драться за Крис с владельцем «Берлоги» и самым беспринципным оборотнем в округе. Возле этого дома я решила, что больше никогда не вернусь в стаю.

Потому что Маркус Джефферсон любил Кристин Хэнсон, а я любила Маркуса Джефферсона. Маленькая девочка, на пороге своего новолуния, до которой никому не было дела. Кроме Артура Колдера — обаятельного засранца и вечного весельчака.

Ну и кто ты теперь, Эмили Бартон? Все еще считаешь, что поступила тогда правильно?

Я улыбнулась и зажмурилась, втягивая полной грудью воздух с запахом озерной воды, слушая ветер и крики вечерних птиц, треск и шум деревьев и… И чьи-то крадущиеся шаги за спиной. Если бы я не вслушивалась, если бы не была так сосредоточена, то просто не успела бы среагировать.

Я повернулась, пригнувшись, и зарычала.

Напротив стояла Ленни-главная-заноза-в-заднице. В волчьей шкуре и скалилась. Скалилась, пригнувшись к земле, вздыбив шерсть, прижав к голове уши. Глаза истерички сверкали нездоровым блеском, темная шерсть на шкуре стояла дыбом, из раззявленной пасти на землю капала слюна. Он обдолбалась, что ли? Или нажралась?

— Ленни…

Глухое, низкое рычание не дало договорить, волчица еще ниже припала к земле, не давая сомневаться в намерениях.

Да ладно? Серьезно?

Мы снова в старшей школе, что ли?

— Ленни, тебя же Джефферсон по земле размажет, — покачала я головой, сбрасывая с плеч рюкзак, с сожалением глядя на темнеющую внизу воду.

Сходила поплавать, Бартон.

Реакция последовала мгновенная — волчица бросилась вперед. Я отскочила, стянула через голову футболку и сбросила кеды. А через миг уже стояла перед психованной бабой в теле зверя. Последняя здравая мысль перед обращением: хорошо, что передумала колоть себе блокатор перед тем, как отправиться сюда. Вколола бы, и об обращении можно было бы только мечтать. А так засидевшаяся волчица выпрыгнула в тело почти сразу же.

Мир сузился и потемнел, запахи стали гуще и насыщеннее, звуки громче, четче, острее. От волчицы напротив воняло злостью и ненавистью.

Я отступила назад, оскалилась, собралась, внимательно следя за самкой перед собой. Подрагивали уши, улавливая ее неровное, частое дыхание, гулкое биение сердца в грудной клетке.

Лапы серой дрожали от напряжения, метался низко опущенный хвост.

А я застыла, чувствуя, как сердце ускоряет бег крови по венам, как адреналин прочищает мозги, убирает все лишнее, помогая сконцентрироваться, как зарождается в груди и глотке рычание. Низкое, протяжное. Его просто невозможно было сдержать.

Где-то под задней лапой самки хрустнула ветка, она взвыла коротко и сдавлено и бросилась на меня, не выдержав первой, целясь клыками в горло.

Я поняла, что серая кинется, за миг до того, как это произошло. Успела извернуться и клацнуть зубами возле мягкого бока.

Не достала.

Лишь морды коснулась жесткая шерсть.

Волчица тут же развернулась и снова кинулась. В этот раз уйти получилось лишь отчасти. Острые зубы впились мне в бедро, вошли в кожу и мышцы, ужалили змеей, впиваясь глубже, норовя вырвать кусок. Я дернулась, рванулась, пригнувшись. Воздух наполнился запахом моей крови, пасть волчицы окрасилась красным.

Разводы. Как пятна мха на стволах деревьев.

Белые клыки порозовели, отчего-то заблестели в сумерках еще ярче.

Ногу ожгло, будто крапивой голую кожу, затянуло и заныло. Боль пульсировала в такт биению сердца. Вспышка-вспышка-вспышка, пустота. И это разозлило меня по-настоящему, игры кончились.

Порву суку.

Я развернулась, оскалилась и кинулась навстречу серой, не давая ей напасть первой, целясь в горло, рыча и взрывая лапами землю. Самка тявкнула, отклоняясь, и вместо того, чтобы схватить шкуру, в пасть я поймала лишь воздух. Но несмотря на промах, удар сам по себе получился сильным. Серая свалилась мне под ноги, не удержавшись, упала на спину, подставив мягкое брюхо, неловко и дергано молотя лапами.

Она пыталась оттолкнуть меня, отвести мою морду, упиралась и вертелась.

Быстрая, изворотливая сучка.

Пыталась отползти.

Мои зубы клацали снова и снова, я старалась придавить серую к земле, не дать перевернуться, тем более не дать подняться на лапы.

Кто сверху, тот и прав.

Она взбесила меня, запах собственной крови раздражал, дразнил, подстегивал. Прямо в мозг ядовитым, скользким ужом, застилая глаза и все вокруг.

Я прижала дергающуюся суку к земле, схватила зубами за плечо и рванула. Дыхание хрипом, рычанием и слюной вырывалось из пасти, теплая кровь хлынула в горло. Теплая, густая, сладкая. Почти такая же сладкая, как у молодого кабана. Крови было так много, что я не успевала ее глотать, и она просто вытекала на землю.

Я отстранилась, чтобы перехватить суку за горло, но замешкалась меньше, чем на миг, и уже она повалила меня на землю, боднув башкой в грудь, заставив отступить. Как только я сделала шаг назад, серая бросилась под лапы дернулась, толкнув, наваливаясь телом, и уронила меня на землю.

Мы катались по примятой траве. Рыча, кусаясь, скалясь. Летели в стороны трава, листья, земля и клоки шерсти, глаза горели яростью. Я совсем перестала соображать, на первое место вышли инстинкты и рефлексы. Мир с его звуками, красками и запахами за пределами происходящего просто исчез, растворился в пустоте.

Суке удалось достать меня еще несколько раз. Кровоточил правый бок, на морде слева остались следы от когтей, зудело где-то под правой передней лапой, почти рядом с горлом. С открытым, незащищенным горлом.

Запахи моей и ее крови смешались в вечернем зыбком воздухе вокруг нас, слились в один, непонятный, но странно будоражащий.

Я вывернулась, не дав в очередной раз укусить себя за бок, и сомкнула зубы на передней лапе серой. Чуть выше колена — уж куда достала. Сдавила челюсти.

Крак.

Громкий, отчетливый крак. И придушенный вой. Жалобный, отвратительно-мерзкий, скребущий скулеж. Он был каким-то неправильным, этот звук. Слишком громкий, как будто показательный, слишком нарочитый.

Но адреналин, злость и желание наказать, посмевшую напасть, суку было слишком сильным, чтобы отвлекаться. Я думала и воспринимала ситуацию не как человек, а как волк. Смотрела ее глазами, слышала ее ушами. Оценивала противника, искала слабые места, решала, куда лучше ударить, как сделать так, чтобы окончательно свалить суку с ног.

Это сильнее меня, это сильнее любого оборотня.

Я выпустила сломанную лапу, отплевываясь от крови, навалилась сверху, зажав дергающееся тело между собой и землей, и вцепилась в загривок.

Еще раз и еще.

Захватывала так много, как только могла, чувствуя под зубами мышцы и кости.

Потасканная, побитая сука скребла землю лапами, дергалась, скулила, раздражая, зля еще больше. До белой пелены, до черных мушек перед глазами, до ощущения вкуса лишь ее крови. Сладкой, горячей крови.

Порвать. Порвать, чтобы она наконец-то заткнулась. Чтобы поняла, что не стоит меня дразнить, злить, нападать исподтишка. Несмотря на то, что она больше, я — все-таки сильнее. Пусть она… пусть никто не обманывается на этот счет.

Я отстранилась на миг, чувствуя, как слиплась шерсть на морде и груди, как неприятно зудят раны. Рыкнула, готовясь снова вцепиться ей в глотку, и…

И меня отбросило в сторону.

Что-то огромное прижало к земле, прижало так, что невозможно было ни вдохнуть, ни выдохнуть. Перед глазами стояла темнота.

Я попробовала вырваться, выскользнуть из-под этого чего-то, брыкалась, дергалась, рычала, клацая и клацая зубами. Но ощущала лишь усиливающееся давление. Мне казалось, что я задыхаюсь. Не было ничего слышно. Только удары собственного сердца, гул крови, пульсация, жар, тяжесть. И чужие клыки на загривке.

Это не было больно, было унизительно, неприятно и несправедливо. Меня наказывали непонятно за что, вынуждали оставаться на месте, когда хотелось вскочить и закончить то, что начала: разодрать посмевшую тявкнуть волчицу.

Сука напала на меня, и сука должна заплатить.

Я дернулась так сильно, как только могла, но снова ничего не добилась, только хватка на шее сзади стала сильнее. Еще немного, и клыки прокусят кожу.

Я рыкнула от досады, взвыла, дернулась снова безуспешно и перестала сопротивляться, распластавшись на земле, под чьим-то телом. Просто вдыхая и выдыхая, стараясь примириться с собственной неудачей и бессильной злобой. Уже выпала роса, и я только сейчас это заметила. Шерсть на брюхе мгновенно намокла, остужая, помогая прийти в себя. Нос забили запахи травы и взрытой моими лапами земли: влажной, мягкой земли.

Вдох, выдох, вдох.

Сердце начало биться спокойнее, выровнялось дыхание, вкус крови во рту перестал казаться сладким, стал просто вкусом крови.

Вернулись звуки — чьи-то голоса, шуршание, стон, плеск озера, крики птиц. Цвета — в основном травы и другого берега озера, темной воды и деревьев. И… запахи. Его запах. Он лез в нос, забивал горло, легкие, был самым ярким и отчетливым. Мускусный, немного горьковатый, пряно-ореховый.

Биение его сердца я чувствовала спиной, его шумное дыхание на макушке, его клыки сейчас держали мой загривок.

О нет. Нет, нет, нет.

Я зажмурилась, борясь с собой, проталкиваясь, протискиваясь, стараясь вернуться в собственное тело, занять свое место. Ощущая, как желание прокатывается от кончиков ушей до кончика хвоста, как снова учащается дыхание. Но уже не от злости, от голода. Животного голода самки к самцу, прижимающемуся сверху. Он был возбужден и зол. Горячий и огромный.

Дрожь пробила все существо. Чертов адреналин никак не отпускал. Чертов, гребаный адреналин… Как дурь, как крепкий виски в крови.

Я заскулила.

Волк надо мной напрягся.

А голоса и стоны стали вдруг тише, практически совсем исчезли, шуршание, шебуршение, какой-то лязг. И тишина. Только вдохи и выдохи волка. Но я ощущала, что мы тут не одни. Рядом был еще кто-то, еще кто-то из стаи. Возможно, даже не один. Перед глазами все снова поплыло, поменялся и мой собственный запах.

Нет.

Я слабо дернулась. Потом сильнее. И еще сильнее. Тявкнула, забилась, выворачивая голову, поджимая хвост, впиваясь когтями в слишком мягкую землю.

Отпусти, отпусти меня…

И оборотень разжал зубы, вес его тела перестал вдавливать вниз, и я выскользнула, выползла из-под него. А стоило оказаться на свободе, тут же перекинулась, стараясь скрыть панику во взгляде и дрожь тела от охватившего желания.

Да дери ж его…

Марк обернулся следом. Обернулся легко, будто ничего не случилось, выпрямился, поднимаясь на ноги, нависая надо мной, сидевшей на земле, прижавшей ноги, согнутые в коленях, к груди, обхватившей их руками.

Меня колотило, я ощущала кровь, стекающую по бедру и боку, вернулась боль. Тупая и тянущая, достаточно сильная, чтобы я смогла ее игнорировать.

Когда туман перед глазами рассеялся, я поняла, что не ошиблась. Тут были еще волки: Нэд, Рональд и Клив.

Вчетвером они странно смотрели на меня, чуть ли не с упреком. Напряженные, собранные, нечитаемые. Больше всего напрягал холодный, задумчивый взгляд Марка.

Он не говорил ничего, просто стоял и смотрел. Несколько долгих секунд, может минут. Я уставилась ему за спину, потому что не смогла выдержать этот взгляд, всматривалась в лесную чащу, стараясь прочистить мозги и выровнять дыхание, угомонить все еще тлеющее желание и возбуждение. Понять, что происходит.

Дыши, Бартон.

Мне надо было вернуть самообладание. Снова нормально воспринимать окружающую действительность, ощутить собственное тело.

— Зачем ты на нее напала? — вырвал из оцепенения голос Нэда. Слова звучали рычанием, он буквально выплюнул их, делая шаг ко мне. Маркус поднял, вытянул вбок руку, не давая волку приблизиться. Все еще смотрел холодно и отстраненно, сжав в тонкую линию губы. Все еще молчал. И его взгляд заставлял покрываться мурашками, я словно потерялась в карих глазах.

— Язык проглотила, Бартон? — опять зарычал мужик, стоящий за спиной Джефферсона.

— Что? — вздернула голову, словно сбрасывая с себя зыбкую патоку взгляда Маркуса. Кровь брызнула изо рта. — Я сделала что?

Охренеть…

— Напала на Ленни! — Нэд подался вперед, взгляд сверкал злостью, почти яростью. На скулах ходили желваки, руки он держал в карманах спортивных штанов, на шее вздулись вены. — Марк наказал ее! Или тебе показалось недостаточно?! Ты всегда была злобной сучкой, Бартон!

Я подавилась следующим вдохом, стиснула руки так, что ногти впились в ладони, встала, забыв про наготу и боль. Выплюнула остатки чужой крови, ставшей теперь вдруг отвратительной на вкус, вытерла губы и подбородок.

— Я ни на кого не нападала. Ленни выследила меня и набросилась.

— Она скулила, звала на помощь, просила тебя остановиться, Эм, — покачал головой Клив. — Вся стая это слышала. Нет смысла врать.

Я дернулась, с шумом втянула в себя воздух. А психованная волчица молодец, быстро и ловко сориентировалась. Гораздо быстрее меня.

— Я не слышала, как она звала на помощь, — покачала головой. — Я слишком давно не была в стае, чтобы способность общаться с вами в шкуре волка сохранилась. Я не нападала на Ленни, — повторила тверже, отстраненно замечая, что кровь из ран потекла сильнее.

— Эм, — низко, тихо заговорил Марк, — Ленни позвала на помощь, как только ты начала ее преследовать. Еще в лесу.

И снова — умница Ленни, лузер Эмили.

— Это чушь. Если кто кого и выслеживал, то это она меня. Я просто защищалась.

— И поэтому ты стоишь тут перед нами, — выплюнул Нэд, — а мою жену отнесли к Фрэн еле живую.

Жену?.. Вот так-так, Растяпа-Нэд женился на Ленни… Ясно-понятно. Стало вдруг смешно, смех буквально распирал, и я с трудом сдержала от того, чтобы не расхохотаться. Снова вдохнула и выдохнула, прогоняя туман в голове. Молчала. А стоило продышаться и осознать все до конца, место ненормального веселья заняло раздражение.

Волки все еще ждали от меня какого-то ответа.

— Я не нападала на твою суку-жену, — бросила зло, глядя в глаза Джефферсона.

— Эмили, — заговорил Маркус, и от того, как это прозвучало, мне захотелось вцепиться ему в глотку. — Ленни бы не напала на тебя, она знала, какие ее ждали бы последствия.

— То есть ты мне не веришь? — спросила ровно, стараясь контролировать дыхание и голос. — Три дня назад ты защищал меня перед ними, говорил на башне, что все понимаешь, а теперь считаешь, что я буду заниматься местечковыми разборками? Серьезно, Марк?

— Эм, я…

— Ответь мне, — оборвала его. — Ты правда думаешь, что я опущусь до того, чтобы выслеживать какую-то тупую суку? Гнать ее сюда? Пытаться убить?

— Бартон, чертова стерва, — прорычал Нэд. — Ленни не…

— Заткнись, Нэд, я разговариваю не с тобой, — оборвала волка, ярость снова врезалась в грудь, с такой силой, что стало сложно дышать. Я перестала чувствовать боль в бедре и боку, на шее, тянущее чувство отошло куда-то на задний план. — Да или нет, Маркус?

— Нам просто надо про…

— Нам ничего не надо, — снова встрял Нэд. — Ты злобная, мелочная…

— А ты трус, Нэд, — отбила спокойно. — Тебе проще считать меня тварью, чем открыть глаза на собственную жену. Забыл, как она и ее дружки гнобили тебя с шестого класса, а я вытирала тебе сопли и слюни, лечила синяки и разбитые губы, сидя под трибунами?

— Это не дает тебе права…

— О, да пошли вы все! — не сумела я сдержаться, развернулась и почти бегом бросилась к краю утеса. Я не могла на них смотреть, не хотела слышать. Если останусь сейчас тут, снова перекинусь и наброшусь на кого-нибудь. Драться буду пока не сдохну. Волки и агрессия, агрессия и волки. Хреново, с какой стороны не посмотри.

— Эмили, — позвал Маркус.

Я лишь ускорила шаг, остановилась на самом конце выступа, всматриваясь в темную воду, желая, чтобы она была достаточно холодной, чтобы остудить меня, унять ярость.

— Эм, ты ранена, не делай глупостей! — он шел ко мне, шел быстро, даже, пожалуй, слишком. Но, даже если побежит, не успеет. — Мы проверим…

— Да плевать, — пожала плечами.

— Эмили, мать твою!..

— Иди в жопу, — ответила тихо, боясь сорваться на крик. — Ты и твоя стая. Вы не волки — вы кучка подростков из старшей школы. Так и не выросли.

Я оттолкнулась от выступа и ухнула вниз, слыша разъяренное рычание Джефферсона в спину. Вода и правда была холодной, достаточно холодной, чтобы прочистить мозги и ожечь раны плетью из серной кислоты.

Я бы, наверное, застонала. Но мысль о том, что стон приведет к тому, что мне придется всплыть на поверхность, заставила сдержаться. И я лишь нырнула глубже.

За вещами вернусь позже.

Мне надо остыть, подумать и все взвесить.

Возможно… Возможно, я смогу помочь Артуру, только если заберу его в совет, в центр и свою лабораторию…

Здесь… здесь слишком много отвлекающих факторов и… болезненных воспоминаний.

Я вынырнула, отплевываясь, сориентировалась и поплыла к дальнему островку. Боль в ноге и боку заставляла почти скулить.

Вот так, Бартон. Получи по морде.

Отличное напоминание о том, что слова и обещания в этой стае всегда были лишь пустым звуком.

На берег я почти выползла, сил практически не осталось: течение и раны сделали свое дело. Упала на песок прямо возле воды и, раскинув руки, уставилась в темное небо. Улыбка змеей сверкала на губах, пока я пыталась отдышаться.

Все-таки мне удалось поплавать, пусть и не так, как я рассчитывала, но тем не менее.

Раны все еще кровоточили, причиняли боль.

Дура, Бартон. Наверняка занесла какую-нибудь гадость.

Я с трудом села, переждала головокружение и осмотрела то, что получилось осмотреть. Ну или попыталась. К сожалению, себя лечить я не могла. Может быть, никогда не смогу. Но на вид все выглядело куда как лучше, чем ощущалось.

Интересно, сарай все еще жив? Или подростки теперь используют что-то другое вместо него?

Я тяжело поднялась, ощущая каждую гудящую в теле мышцу, и еще раз внимательно огляделась, изменив зрение.

Остров выглядел так, будто тут давно никого не было: ни пустых бутылок из-под газировки и пива, ни оберток от шоколада и чипсов, ни следов кострищ.

С другой стороны, возможно, нынешнее тинейджеры гораздо сознательнее, чем были когда-то мы.

Мелкие острые камешки кололи обнаженные ступни, ветер заставил кожу покрыться мурашками, а я медленно брела от песчаной косы в сторону деревьев. Ощутимо шатало, и слегка кружилась голова. Неприятные ощущения — будто я слабая и беспомощная.

Я шла, цепляясь за деревья и ветки, изредка останавливаясь, чтобы отдышаться. Сырой воздух с озера пробирался под кожу, в кости и кровь.

Мне бы обернуться, конечно, но… Но сначала надо все-таки выяснить, цел ли сарай. Возможно, там найдется что-нибудь, чем можно перекусить. Охотиться я сейчас не в состоянии, да и не на кого тут, по сути, охотиться — остров слишком мал.

Трещали под ногами сухие ветки, царапали бедра и руки кусты, пружинила земля.

А я словно окунулась в детство.

Мне нравилась вода. Кажется, что плавать научилась даже раньше, чем впервые перекинулась. Я несколько раз даже переплывала озеро, чтобы побродить по другому берегу. То время в стае почему-то запомнилось как вечное лето с ярким, жарким солнцем, текущим по рукам мороженным, жареным маршмеллоу, и ветром в ушах, когда удавалось оторваться от учебников. Будто не было в том времени весны, осени и зимы. Только лето. Пахнущее травами, цветами, попкорном и яблоками в карамели. С потрескиванием костра и короткими, неумелыми гитарными переборами.

Лет до двенадцати я твердо была уверена, что об этом месте никто не знает, что я его полноправная хозяйка.

До того раза…

Я так разозлилась. На Марка, на Колина, на Крис. На всех. И по привычке удрала сюда, где могла ни на кого не оглядываясь, и ничего никому не объясняя просто побыть с собой наедине.

В тот день Колин сморозил что-то про то, что единственное, что мне удается превосходно — это осуждать других. Рыкнул после того, как у меня не получилось избавить его от раны, полученной в очередной стычке с городскими. Джефферсон, залатать которого у меня вышло полностью, просто стоял рядом и хохотал над остроумием волка. Я обозвала их придурками и свалила в закат, кипя от злости и несправедливых слов.

Что может быть больнее для девочки-перфекциониста, чем замечание о том, что у нее ничего не выходит? Что может быть обиднее, когда от парня, который ей нравится, вместо благодарности, она слышит издевательские смешки?

Я была маленькой и глупой, и слова тогда значили гораздо больше, чем сейчас. Хотя… и сейчас по-прежнему больно.

Я доплыла в тот раз до острова и точно так же, как и сегодня, просто повалилась на песок, все еще злясь, а поэтому бормоча себе под нос все ругательства, которые только знала. А знала я не так уж много. Двенадцать лет… Самым страшным словом было придурок.

— У кого-то плохой день? — раздался голос прямо над головой, заставив подскочить и обернуться. Сердце бухало в горле, а дыхание сбилось. Волку удалось меня здорово напугать.

Чуть дальше стоял Колдер. В шортах и растянутой майке, в кепке с Ванкувер Кэнакс, из-под которой выбивались вечно взлохмаченные черные волосы и которая скрывала от меня выражение его глаз.

— Что ты делаешь на моем острове? — нахмурилась я, тоже поднимаясь. Я и без того всегда ощущала себя самой мелкой в стае, а тут… Он стоит, я сижу. Нет уж, надо занять позицию выигрышнее. Хотелось отчего-то казаться сильнее.

— С чего это он твой? — хмыкнул пацан, подходя и останавливаясь рядом. Артур — ровесник Джефферсона. Вот только, если Маркус широкоплечий и… большой, то Колдер всегда был тощим. Костлявая жердь.

— Потому что, кроме меня, тут никого не бывает, — ответила, поправляя лямку от купальника, которая непонятно каким образом перекрутилась и неприятно впивалась в кожу плеча.

— Ну я-то здесь, — развел руками в стороны парень.

Я оглядела его еще раз внимательно с ног до головы, отметила сухую одежду и широкую улыбку. Колдер, в отличие от Маркуса, меня не раздражал. Арт всегда улыбался вот так, искренне, от уха до уха. По крайней мере, мне.

— Вижу, — буркнула, отворачиваясь к воде, намереваясь уплыть. — Прости, если помешала.

— Эй, принцесса, — окликнул меня парень, опуская руку на плечо. — Куда ты так торопишься? Я совершенно не против компании.

Остановиться меня заставила отнюдь не его рука. Остановиться меня заставило это обращение: «принцесса». Стайные с легкой подачи Джефферсона звали меня крыской, занудой и зацчкой. Да меня даже родители никогда не называли «принцессой».

Это было непонятно, странно.

— Тебе… — я нахмурилась, все еще не оборачиваясь. — У тебя что-то болит? Надо помочь? — и, не дав ему вставить и слова, протараторила, все-таки бросив взгляд через плечо, — Прости, ничего не выйдет, все силы ушли на твоего придурка-дружка.

— Эй-эй-эй, — Колдер замахал руками. — Потише, милая, я за тобой не успеваю. Почему ты решила, что мне нужна помощь? Неужели я так плохо выгляжу?

Я хмыкнула, все-таки поворачиваясь, снизу вверх смотря на парня. Все-таки он очень высокий, наверное, почти такой же высокий, как Марк.

— Ты, знаешь ли, — продолжил Арт, — ранила меня в самое сердце, принцесса.

Я снова свела брови к переносице.

— Что не так? — растерялся Колдер.

— Почему ты зовешь меня принцессой, Арт?

— А как еще мне тебя называть? У тебя волосы золотистые, как у настоящей Рапунцель, ты маленькая и красивая. Упрямая и слишком гордая, пожалуй, но, наверное, все принцессы такие, — он не смеялся, не было в его словах снисхождения, заискивания или жалости, улыбка была все такой же открытой и теплой. — Ну и потом, только принцесса могла заявить, что ей принадлежит целый остров.

Я расхохоталась и покраснела, следом пару раз хохотнул и оборотень.

Все. Артур Колдер тогда купил меня с потрохами. Ну ладно, почти купил.

— Прости, — отсмеявшись сказала, — я просто не ожидала, здесь кого-то встретить. Раньше, по крайней мере, не встречала.

Колдер как-то странно фыркнул, но развивать эту тему не стал.

— Все нормально. Так что у тебя случилось, Эм? И почему Марк «придурок-дружок»?

— Они снова подрались в городе, — ответила, обходя волка и садясь на песок, подставляя лицо солнцу. Я плохо загорала, но погреться на солнышке любила. — И снова попросили их прикрыть. Почему ты, кстати, не с ними?

— Потому что затея дурацкая.

— Но ты ведь его друг? — никак не могла понять я. — В стае, в его компании?

— Ну и что? — Колдер опустился рядом. — Послушай, принцесса, то, что я его друг, совершенно не значит, что я во всем с ним соглашаюсь. Что он наговорил тебе?

— Не он, — я подняла с песка камень, швырнула в воду. — Колин. Сказал, что я ничего не могу. Только осуждаю всех.

Колдер что-то проворчал себе под нос, достаточно тихо, чтобы я ничего не смогла разобрать, приобнял за плечи.

— Давай-ка сначала, — улыбнулся он, чуть сжав руку.

— Я шла на озеро, когда меня позвала Крис, — начала я. Не знаю, зачем начала, просто обида была все еще такой сильной, что ей хотелось с кем-то поделиться. Неважно с кем. И даже мысль, что Арт — лучший друг Джефферсона, не остановила. Почему-то казалось, что он ничего никому не скажет, не будет смеяться. — Они сидели в том доме, в форте, ждали меня, как будто не сомневались, что я приду. Потрепало их знатно. У Марка была разбита бровь и губы, следы от когтей на спине. У Колина фингал под глазом, нос и раны на руках. Я правда думала, что у меня хватит сил на обоих, но…

— Но не хватило?

— Ага, — вздохнула. — И Колин сказал то, что сказал, — развела руками. Я больше вообще им помогать не буду! Достало. Надоело их прикрывать. А что, если их однажды отделают так, что… — я замолчала, не договорив, закусив губу. — Я не буду рассказывать альфе, но… и помогать больше не буду. Пусть теперь сами выкручиваются.

— А Маркус?

— А что Маркус? — повернула голову к Арту.

— Он что-то сказал?

— Нет, — пожала плечами. — Хохотнул пару раз.

Арт снова что-то пробормотал себе под нос. И снова так тихо, что я ничего не разобрала. Да и… неважно это было. Он меня выслушал.

— Знаешь, Эм, — вдруг обратился Колдер ко мне, все еще обнимая за плечи. — Ты все правильно сделала и делаешь, и решила все правильно. А Колин и Марк… и правда, придурки. И все у тебя получается. Ты — большая молодец.

Я снова покраснела, буркнула: «спасибо» и отвернулась к воде. Похвала от кого-то из стайных тоже была непривычна. Чаще меня не замечали.

— Ты надолго в этот раз? У тебя каникулы? — перевел Колдер тему.

— Ага. До конца лета. Но я уеду раньше, чтобы успеть подготовиться. Где-то за две недели до Дня труда.

Артур задумался на мгновение, а потом встал, протягивая мне руку.

— Тогда пошли, у нас много дел, — улыбнулся парень, терпеливо ожидая, когда и я встану. А я сидела на месте, не понимая, но чувствуя, что сейчас происходит что-то очень важное.

— Куда? Каких дел, Арт?

— Увидишь, — подмигнул мне оборотень, и я приняла его ладонь, поднимаясь.

Так началась наша дружба.

Я не знаю, что заставило семнадцатилетнего подростка обратить внимание на двенадцатилетнюю крыску и зануду, но что бы это ни было, я рада.

Тем летом Артур Колдер научил меня жарить маршмеллоу и разводить костры, начал учить играть на гитаре. Он покупал мне любимое фисташковое мороженое и помогал заучивать занудные химические формулы.

Благодаря этому, кстати, по химии был лучшим в классе.

Он рассказал мне, что на этом острове по ночам тусуется почти весь молодняк из стаи, что в сарае на другом конце — склад газировки, шоколадок, пива, джина и чипсов.

Он показал мне, как нырять рыбкой, а не позорным солдатиком, покупал диски с тяжелым роком в тайне от родителей, водил в кино на любимые ужастики. В первый раз к парикмахеру я ходила вместе с ним. Все еще икаю, когда вспоминаю ту стрижку и волосы цвета взбесившегося апельсина. Вспоминаю и ржу. Колдер тоже ржет.

Артур Колдер отговорил меня от дырки в пупке и штанги в языке. Артур Колдер тянул меня за уши по геометрии и писал за меня сочинения вплоть до выпускного. Артур-шут-Колдер вытирал мне слезы после очередного дерьмового дня в стае и бил морду за меня городским. Артур-душа-любой-компании-Колдер всегда находил для меня нужные слова.

И, твою-то мать, я продам собственную душу дьяволу, если понадобится, надаю по морде любой Ленни, но вытащу его, зубами вырву.

Страх вдруг пробежал вдоль позвоночника, заставив дернуться и замереть на месте. я стояла минут пять, в темном промозглом лесу, вцепившись закоченевшими пальцами в ствол ближайшего дерева и пыталась справиться с этим мерзким, трусливым чувством. Испугалась больше самого страха, чем мыслей, которые его вызвали.

А через пять минут все-таки заставила себя отодрать руки от дерева и зашагала быстрее.

Сарай оказался на месте, никуда не делся, не развалился, даже не покосился. Я потянула на себя старую, темную полугнилую, ужасно скрипучую дверь, ощущая под пальцами ржавчину и остатки краски, и улыбнулась, когда разглядела внутри коробки, бутылки и цветные полотенца.

Нет, все-таки подростки всегда остаются подростками, сколько бы времени ни прошло.

Интересно, эти тоже думают, что они тут первые и единственные?

Я сняла с крючка полотенце, отряхнула его и завернулась, подхватила плед, несколько банок газировки, пакет тех самых маршмеллоу, шоколад, спички и парочку старых, пожелтевших газет.

Отличный улов.

И вернулась назад, на берег.

А через двадцать минут уже жарила над костром зефир, прихлебывая фанту из банки, и старалась теперь при свете огня понять, насколько все плохо с моими ранами, осматривала руки и ноги, зудящие бок и бедро.

Кровь перестала идти, свернулась по краям, загустела. Кожа вокруг была нормального красного цвета, той же температуры, что и остальное тело, ну или по крайней мере на ощупь я разницы не заметила. Никаких выделений, ничего лишнего.

Отлично.

Все просто отлично.

Я поднесла ветку с зефиром ко рту и, зажмурившись, откусила.

То, что надо.

Еще бы Артур был тут, со мной, и я бы, наверное, даже улыбнулась.

На острове я провела чуть больше часа, взвешивая все за и против и стараясь не думать о том, что на обратную дорогу сил может и не хватить.

Но оборот произошел на удивление легко. Почти так же легко дался обратный путь. По-осеннему холодная вода выбивала из легких воздух, а из головы — дурные мысли. Вообще любые мысли. Я могла только плыть и хватать ртом воздух.

Но волчица слишком долго была взаперти, чтобы сейчас воротить нос даже от таких вот «прогулок» и заплывов. Отплевавшись и отряхнувшись, я поднялась к дому на утесе. Пятачок у самого края выглядел… Выглядел так, будто там дрались две волчицы: взрытая земля, выдранная с корнем трава, брызги крови и клочки шерсти.

Надо не забыть сказать Дилану спасибо за то, что гонял меня по лесу каждые выходные так, будто мое место в стражах, а не в лабораторных крысах никогда ничего опаснее шприца не державших в руках.

Я еще раз осмотрелась и принюхалась, прислушалась, стараясь отделить звуки и шорохи ночного леса друг от друга и от других возможных звуков.

Но, видимо, сюрпризы на сегодня закончились: ничего подозрительного я не услышала и не учуяла.

Вещей на земле не было, а в доме горел свет на верхних этажах, в воздухе все еще ощущались запахи мужчин. Едва-едва, но тем не менее. Отчетливо пахло кровью: моей и Ленни.

Интересно, сколько ей понадобится времени, чтобы залечить все?

Я тряхнула головой и осторожно потрусила к лесу — попадаться на глаза тому или тем, кто сейчас в доме, мне совершенно не хотелось.

Стоило оказаться под сенью деревьев, как мысли снова вернулись к самке и ранах, оставленных на плотной серой шкуре моими клыками и когтями.

Открытый перелом или закрытый?

Не помню, чтобы чувствовала кость.

Насколько глубокая у нее рана на шее? Придется шить? А сбоку? На бедре? Там, кажется, были только мои когти. Возможно, я все-таки разодрала суке брюхо…

Я дернула головой и прибавила шаг, углубляясь все дальше в лес, отдаляясь от дома на утесе и снова мешающих, будоражащих запахов.

Иногда кажется, что разница между профессиональной деформацией и профессиональной адаптацией ничтожно мала. Что ее практически нет. Иначе я бы сейчас не думала о количестве предполагаемых швов на серой самке. Да и… вообще бы не думала. Смешанное сознание — тот еще подарок. Переключаться от мыслей животного, пробирающегося через спящий лес, к мыслям человека, скрупулезно считающего количество стежков и единиц седативного в шприце, то еще удовольствие. Выматывает…

В поселке царило оживление. Относительное, конечно, но тем не менее. Слишком много волков не спало в эту ночь. Слишком ярко горел в их окнах свет, и слишком громкими для трех часов ночи были голоса.

В волчьей шкуре я слышала их даже через закрытые двери. Большой дом — бывший дом родителей Джефферсона — тоже светился, как маяк в туманную дождливую ночь. Нехороший свет, тревожный.

Я кралась к своему дому, как вор, будто лиса, пытающаяся пробраться к курятнику мимо спящего Лаки, или Малыша, или Плуто, на худой конец. Все-таки люди придумывают своим собакам по истине дурацкие имена

Очередное странное ощущение в копилку странных ощущений этой ночи. Почти такое же странное, как и костер на том острове в полном одиночестве и тишине.

Само-собой и в больнице тоже горел свет. Криворукая, пустоголовая Фрэн, наверняка, пыталась заштопать Ленни. Хочется верить, что на этот раз она не облажается: правильно вправит перелом, выберет нужную…

О, да о чем ты думаешь, Бартон?!

Я силой одернула себя, заставив отойти от окон комнаты, которая служила операционной. Почти в последний момент. Еще бы чуть-чуть, и все-таки засунула туда не в меру любопытную морду, лапы и, возможно, все тело.

Задняя дверь моего временного жилища тихо прошуршала, пропуская внутрь. Я принюхалась, просунув голову, и только потом переступила порог. Тут никого не было. Вот только…

Не знаю, зачем я это сделала. Я не боялась, просто…

Наверное, просто устала: от оскорблений, обвинений, непонятных придирок и этих вечных «ты не имеешь права» и «ты должна».

Я перекинулась и поднялась наверх, приняла душ, обработала раны и переоделась, вытащила из сумки мобильник и ноутбук.

А потом опустилась на кровать, уставилась на холодильник с ампулами на дне сумки и зависла. Зависла почти так же, как старая приставка.

Двадцать штук. Осталось всего двадцать штук, и я совершенно не была уверена в том, что буду и дальше колоть себе блокатор.

Мои реакции, нюх, зрение и скорость пока не значительно, но все же упали. Сегодня днем тошнило, скоро начнутся головные боли, а в спину дышит бессонница. Я уже спала всего лишь чуть больше шести часов… Для волка, для оборотня-волка, — это почти слишком мало.

Может, снизить дозу? Повысить физические нагрузки: плавать, например, как сегодня, к острову и обратно?

Ага, или просто найти с кем потрахаться…

Я дернула за молнию так, что она мерзко взвизгнула, и закрыла замок, убедившись, что все огоньки на чудо-технике горят красным. Перевела взгляд за окно, а потом и на мобильник в руках.

Мне надо было совершить три звонка. Всего три. И только один из них обещал быть более или менее не обременительным.

Эмили Бартон не умеет просить, Эмили Бартон не знает, как правильно это делать. Что ж… всему приходится учиться. Видимо, пришла и моя очередь.

Итак, кому первому?

Я открыла адресную книгу и усмехнулась: первым в списке был номер Дилана. Конечно, его… Кому там еще быть? Этот же номер был у меня и на быстром дозвоне.

Но с ним, пожалуй, сегодня я буду разговаривать в последнюю очередь. Разговор с этим волком предстоит явно долгий.

Я пролистала книгу и наконец-то нашла то, что искала, поднесла трубку к уху, сделав глубокий вдох. Почему-то все вокруг воспринималось слишком четко, слишком остро. Мне казалось, я слышу, как тикают на кухне внизу часы, все еще слышу осуждающие голоса волков в соседних домах.

— Эмили, красавица, удивлен и рад без меры, — проорал Джеймс, стараясь перекричать музыку в «Берлоге».

— Через пару секунд ты будешь удивлен еще больше, — пробормотала. И подчиняясь какому-то странному желанию, почти инстинкту, поднялась на ноги и подошла к окну. Рука дрожала, когда я отгибала край занавески, чтобы выглянуть.

Но, на улице никого не было.

Ну да, а кого ты ожидала там увидеть? Стайных с вилами и криками «сжечь ведьму»?

— Страшно заинтригован, — вернул меня к реальности голос бармена.

— Скажи, — я отпустила край шторы, кляня себя и гормоны за паранойю, — твое предложение перебраться к вам еще в силе?

— Эмили…

— Только давай сегодня обойдемся без вопросов, окей? Просто да или нет? Макклин не будет против?

— С ума сошла? Да он надует лужу на радостях…

Представить Макклина, «дующего на радостях лужу», все равно что представить мою мать в драных джинсах верхом на байке.

— …на пороге дома Джефферсона, — закончил свою мысль Джеймс, и я против воли, но улыбнулась, выдавив из себя короткий смешок. — Так когда тебя ждать? Можешь поселиться у меня, если хочешь, — скорость, с которой этот волк выплевывал слова и перескакивал с мысли на мысль, всегда поржала.

— Возможно, завтра. Мне надо утрясти еще пару вопросов. Во сколько у тебя заканчивается смена?

— Детка, мы открыты до семи утра, — в голосе Джеймса звучала улыбка, тон мог соперничать с тоном лучшего зазывалы на Янг Стрит.

— Я позвоню раньше, Джеймс. И спасибо тебе.

— Тебе спасибо. Ты сделала мой вечер, Эм, — пророкотал волк и повесил трубку. А я облегченно выдохнула. Это оказалось не так страшно.

Так, минус один, еще два.

Я снова открыла телефонную книгу в поисках нужного номера, все еще не в силах заставить себя отойти от окна.

Он должен был там быть, просто обязан. Я не могла не записать.

Джереми, точно! Я так и знала, что его зовут Джереми!

Давай, мальчик-на-побегушках, бери трубку.

Сонный голос раздался в динамике после седьмого гудка. Я удовлетворенно улыбнулась и коротко объяснила, что адрес, по которому лаборант должен прибыть, немного поменялся, плюс попросила парня заехать в городскую больницу и выяснить, как у них обстоят дела со стерильными боксами и свободными местами. Волк оказался смышленым: много вопросов не задавал, проснулся быстро, соображал четко.

Спасибо тебе, Господи, за маленькие радости. Точнее, спасибо тебе, Филипп Фэллон, за умного лаборанта.

Все время нашего с парнем разговора я то отгибала, то опускала долбанный край шторы, всматриваясь и всматриваясь в темноту за окном. Будто нарочно звала к себе чудищ из чащи, в моем случае — стайных с вилами.

Может, это чувство вины?

Я отдернула руку, снова потянувшуюся к занавеске, и повернулась спиной к окну. Несколько раз глубоко вдохнула прежде, чем начать последний разговор в сегодняшнем списке.

Последний, но обещающий быть самым долгим и занудным, с фразами из серии: «Я тебя предупреждал».

А, да гори оно все синим пламенем!

Я нажала единицу на быстром дозвоне.

Гудки пришлось слушать с минуту. Длинные, ровные, обычные, но от чего-то невероятно раздражающие сегодня. Они, будто часы, отсчитывали время…

Наконец-то раздался щелчок.

— Как ты, принцесса? — тут же без предисловий и приветствий. Тон немного напряженный, а волк на другом конце — явно уставший.

— Терпимо, — пожала плечами, стараясь, чтобы мой голос звучал соответственно словам. — Хочу узнать, как вы там?

В трубке послышалось какое-то шуршание, скрип, шаги. Гулкие шаги по длинному коридору со светлыми стенами и холодным светом дневных ламп. Он, наверняка, в центре.

— Мы… держимся, — наконец-то произнес мужчина, послышался щелчок, на этот раз закрываемой двери. — Работа практически полностью встала. Стеф и Брайан полностью переведены на седативные, почти постоянно спят. Центр держит осаду.

— Осаду? Ты шутишь?

— Ничуть. Сегодня с утра у себя в квартире найден убитым доктор Шепард.

Шепард… Я нахмурилась, стараясь вспомнить того, о ком говорил Дилан. Шепард…

— Погоди, — дернулась всем телом. — Но Шепард ведь физиотерапевт, какого…

— Там пока ничего не понятно, Эм. Возможно, его убийство никак не связано с тем, что происходит сейчас в центре. Шепард — заядлый, но неумелый игрок, как оказалось… Был…

— Ты же не веришь в такие совпадения, — пробормотала скорее для себя, чем для волка.

— Всякое бывает. Тут черте что творится, почти весь нижний состав в общежитии сидит, под охраной стражей.

— Но…

— Для них просто нет работы, — перебил меня оборотень, тяжело вздохнув. Снова послышалось какое-то шуршание. — Почти все работы остановлены, не только с нашими подсевшими.

— Черт, — выругалась громко. Настолько громко, что вздрогнула от своего же голоса.

— Ага. Так что хорошо, что ты сейчас не здесь, а в своей стае. У нас ящики ломятся от количества угроз и подобного дерьма.

— Если это Лиша, то они явно зарвались.

— Мы не уверены, Эм, — прозвучал ответ. Слишком нетипичный для Дилана. — В любом случае, как я уже сказал, тебе лучше оставаться в стае. Как дела с твоим другом?

— Я именно поэтому и звоню, но…

— Что «но», — поторопил оборотень, когда ему надоело слушать мое дыхание.

— Уже ничего. Я просто…

— Ну же, Эм.

— С ним что-то непонятное, Лан. Что-то совсем непонятное. И я очень неуверена, что смогу выяснить, что именно, находясь здесь. Мне не хватает оборудования, свободных рук, возможно, знаний. Я хотела… Хотела узнать, можно ли привези его к нам.

— Мне жаль, Эмили, это будет…

— Бесполезно, в данной ситуации, — закончила вместо волка, наконец-то отойдя от окна и садясь на кровать.

— Мне правда жаль, — прозвучало так, будто Дилан винил в этом себя. Действительно винил, по-настоящему, по серьезному.

— Не бери в голову. Я все понимаю и справлюсь, — улыбнулась, попытавшись сделать так, чтобы хотя бы часть этой улыбки звучала в словах и интонации. — Скажи, ты сильно загружен? Найдется время, чтобы кое-что для меня найти?

— Совсем не загружен. Моих кроликов мы совсем перевели, работаю только с твоими, — волк коротко хохотнул. — Что нужно сделать?

— Мой друг… Его зовут Артур Колдер. Но Колдер — это фамилия тетки. Отец и мать Арта погибли. Мать — при родах. Отец — когда Арт был еще ребенком. Оба работали на совет. Мне надо понять, чем именно они занимались и что вообще про них известно.

— Зачем, Эм?

— Потому что я хватаюсь за любую соломинку, Лан, — призналась, опуская голову почти к коленям, закрывая глаза. — Смерть отца Артура была странной. То есть… Их похитили, держали несколько месяцев непонятно где и непонятно что с ними делали. Может, в прошлом Колдера я найду хотя бы намек на ответ.

— Я покопаюсь, Эм.

— Спасибо! — произнесла, облегченно выдохнув. Помолчала несколько секунд, а потом все же заговорила снова. — И еще кое-что… я… В общем, я решила поменять место временного пребывания.

— Эмили…

— Я к Макклину, — выпалила прежде, чем услышала от Дилана еще что-нибудь. — Тут… ни хрена не изменилось. Я сегодня с волчицей подралась, ты бы мной гордился. Но… В общем, по сути, она напала первой, а мразь и сволочь я. В общем, ну его в задницу, Лан. Я задолбалась оглядываться за эти дни.

— Эй, тише, Эм. Я понял, передам Филиппу. Насколько сильно ты ее отделала?

— Сломала руку, порвала, — пожала плечами, выпрямляясь и вытягиваясь на кровати.

— А она тебя?

— Ну, мне тоже досталось. Дня через четыре все пройдет.

— Ты права, я тобой горжусь! — улыбнулся Лан. — А стая… Эм, я же…

— …предупреждал, — закончила за волка. — Да, я помню. И нет, мне не легче. Дурой себя чувствую. Непроходимой идиоткой.

— Знаешь, в старшей школе мне нравилась одна девчонка. Красивая… как мечта. Я три раза приглашал ее на танцы, а она три раза мне отказывала.

— Ну и дура.

— Не, — мечтательно протянул оборотень. — Просто гордая очень. Но суть не в этом.

— В чем?

— В том, что в следующем году, на вечере встреч, я снова собираюсь ее пригласить. Хотя бы на танец. Есть такие вещи, Эмили, такие чувства и надежды, против которых просто не попрешь, даже зная, что снова получишь по морде. Это значит, что в нас все еще осталось что-то хорошее. Что тот мальчишка из старшей школы в черных джинсах и та девчонка с тонкими косичками из стаи все еще живы, все еще верят в сказки и чудеса.

— Ага, внутренний ребенок, — фыркнула насмешливо. Скрывая, на самом деле, за этой насмешкой неприятное какое-то скребущее и скулящее чувство.

— С тобой невозможно серьезно разговаривать.

— Не-а, — покачала головой, поднимаясь. — Я рада была тебя слышать, Лан. И приеду, как только разберусь здесь.

— Не торопись. Надеюсь, смогу что-то найти про родителей твоего друга.

— Спасибо. И… позванивай мне, Лан. Держи в курсе.

— Договорились. Кстати, Филипп все еще ждет твоего мнения по записям.

— Сегодня займусь, — пообещала. — Хорошего тебе дня, Лан.

— Спокойной ночи, Эм, — хмыкнул волк и положил трубку.

Ага, спокойная ночь, боюсь, осталась только в моих мечтах. Слишком много всего надо было сделать, а времени оставалось все меньше и меньше.

Я перекатилась на кровати, встала, разминая шею и плечи, оглядела комнату.

С чего начнем?

Через пятнадцать минут с плеером в ушах я заканчивала собирать вещи из ванной и из комнаты. Одежда комком отправилась в сумку: раскладывать и особо раздумывать времени не было. Нет, я полностью отдавала себе отчет в том, что стоит солнцу взойти над горизонтом, ко мне заявятся. А объяснять и оправдываться не было совершенно никакого желания.

Правда, сейчас не могу сказать, что повела себя правильно. Наверное, не правильно. По-хорошему не надо было ввязываться в перепалку с Нэдом, не надо было говорить все то, что сказала, можно было просто спокойно все обсудить, но…

Но эмоции взяли верх.

По сути Марк все сделал правильно, если отбросить эмоции и включить мозг, а не… не то, что двигало мной в тот момент. Джефферсон поступил так, как и положено было альфе: собирался разобраться.

Вот только… только у меня не получалось так просто задвинуть на собственные чувства, это оказалось гораздо сложнее, в этот раз.

И теперь… Теперь получается, что я тоже мало чем отличаюсь, на самом деле, от стаи Джефферсона.

Как-то хреново все получилось. Ну да… я всегда неважно держала удар, мне проще было убежать. Вот и сейчас, выходит, я тоже сбегаю. Трусливо поджав хвост.

Ну и пусть.

Я закинула на плечо сумку, подхватила ноутбук, мобильник и спустилась вниз, на ходу набирая номер Джеймса, чтобы сообщить ему, что приеду с утра.

Кто бы мог подумать, что я окажусь в стае Макклина. Хотя в этом Джеймс прав: у Конарда есть чудесная привычка собирать и управлять отщепенцами и отбросами.

Я закинула вещи в багажник и отправилась в больницу: проверять результаты, доделывать то, что можно было доделать, и собираться.

Надеюсь, Фрэн успела залатать Ленни. Надеюсь, обе они свалили.