Порочные

Глава 16

Эмили Бартон

— Ты проскочил поворот, — с трудом повернула я голову, посмотрев в зеркало заднего вида на Джереми.

Реми заехал за мной около часа назад, как раз тогда, когда Арт и Марк вышли на задний двор, сбросил сообщение в мессенджере о том, что ждет через три дома вниз по улице, и о том, что, как и договаривались, собрал вещи, кое-что из еды и попрощался с Макклинами. Думала я не долго, предпочла быстрее сбежать. Сбежать, потому что Маркус, мать его, Джефферсон и без того выжал и вытряс из меня все, что мог, выдавил, как долбаный апельсин, оставив только корку из сожалений, угрызений и идиотского сослагательного наклонения. Еще один раунд мне не пережить. Я сдохну просто.

Кристин и Макклину я собиралась сказать спасибо по телефону уже из аэропорта. Если сил, конечно, хватит. Потому что, как только машина отъехала от временного пристанища Артура, на меня навалилась усталость. Навалилась, как бетонная плита размером с Аляску. Мне бы радоваться, улыбаться и прыгать до потолка из-за того, что с Артом все прошло гладко, но… как-то не получалось, даже улыбнуться нормально не получалось. Глаза закрывались сами собой, тело на заднем сидении почти обмякло, даже рукой пошевелить было невмоготу, мелькающие за окном дома, а потом и деревья вгоняли в странный транс. Вот только поворот к аэропорту, оставшийся позади, я все же заметила. Чудо, не иначе.

— Думаю, до Эдмонтона нам лучше добраться на машине, — спокойно отозвался Реми. — Я сдал наши билеты.

— Ты сделал что? — я даже нашла в себе силы податься вперед, настолько его ровный, безразличный тон и слова вывели.

Как я умудрилась вляпаться в это? Вляпаться в него?

Я рассматривала простые, но в целом гармоничные черты: обычный нос, обычные скулы, обычный мужской подбородок, вдыхала запах волка, смотрела, как солнце играет бликами в светлых волосах, ждала ответ и не понимала, какого черта из всех возможных вариантов моя тупая волчица выбрала его.

— Я решил, что нам стоит какое-то время побыть вдвоем. Дорога — отличный способ узнать друг друга, поговорить, найти… общий язык.

— Ты решил? — подавилась я воздухом, а заодно и собственной злостью, поэтому тон получился вполне спокойным. Гораздо спокойнее, чем мне бы того хотелось, чем заслуживал Джереми. Вообще, по-хорошему, его стоило просто прибить. Еще сегодня с утра, когда он выкинул этот фокус с моей тачкой и им самим за ее рулем. — Джереми, позволь-ка я тебе кое-что объясню, — отвернулась от мужчины и уставилась в окно, — я не собираюсь искать с тобой общий язык, я не собираюсь узнавать тебя лучше и строить с тобой «счастливую ячейку волчьего общества», что бы ты там себе ни думал. Как только мы окажемся в центре, я запрусь в лаборатории, не буду ни жрать, ни спать, если это потребуется, но найду гребаный способ разорвать нашу с тобой связь.

— В стае Макклина, — снова совершенно спокойно отозвался блондин, — ты была не такой колючей, Эмили Бартон, светило экспериментальной науки. Получается, ты меня просто использовала?

— Ты знаешь… — бессмысленно врать, бессмысленно недоговаривать, да и зачем? Я не смогу перебороть себя. — Да. Первые несколько дней я думала о том, чтобы дать тебе… нам шанс, но… сегодня поняла, что не смогу. Я не смогу подчиняться тебе, Джереми. Все это… Мне нужен Марк.

— То есть вот так?

— Да, так. Ты должен понимать, что мы с тобой — это ошибка, наши звери ошиблись.

Джереми ничего не сказал, никак не отреагировал на мои слова, не отвел взгляда от дороги, не прибавил газа. Ни-че-го. И это… настораживало.

— Развернись, пожалуйста, — попросила я. — Нам надо в аэропорт. Дилан и Филипп будут ждать нас через полтора часа в зале ожидания.

— Боюсь, они так и не дождутся.

— Джереми… — я тяжело вздохнула, задавила в себе желание съездить блондину по морде, начала подбирать слова, уговаривая себя, что, в сущности, волк не виноват, что все так сложилось. Он не виноват, что его инстинкты сильнее, в том числе и инстинкт собственника, ревность, злость, желание заставить меня подчиняться. — Прости, если не оправдала твоих ожиданий, прости, если была резка и груба. Неделя выдалась тяжелой, и я, возможно, не совсем себя контролирую. Но… Реми, нам правда с тобой не по пути. Я хочу быть с Маркусом, и я найду способ это сделать. Поверни, пожалуйста.

— Нет, — коротко и тихо отрезал волк, а следом до слуха донесся легкий щелчок. Я неверяще повернула голову к двери. Джереми-тупой-ублюдок-Грейс только что заблокировал двери.

— Серьезно, Реми? — выгнула я бровь, с каждой секундой все отчетливее понимая, что у этого парня большие проблемы, а я все-таки чертовски устала. — Мы же не в кино, я просто нажму кнопку, и она откроется, — и я сделала то, о чем говорила. Вот только сраная дверь не открылась. Я дернула за сам рычажок, но и он не поддался, сидел намертво. — Ре-ми… — процедила.

— У меня было время покопаться в твоей тачке, Эм. Я предусмотрел все.

— Джереми, это ни хрена не смешно, поворачивай сейчас же.

— Заставь меня, — чуть дернул он уголком губ, и это была чуть ли не единственная его эмоция за все время дороги.

И снова я подавила в себе порыв задушить лаборанта.

Надо успокоиться и подумать, эмоции сейчас дрянной помощник.

Я перевела взгляд на приборную панель, оценивая скорость и собственные возможности, потом бросила короткий взгляд на оборотня за рулем, потом отвернулась к окну.

Что я могу?

Если перелезть вперед, отстегнуть его ремень, открыть дверь и попробовать вытолкнуть придурка из машины…. Черт… я смогла бы это сделать не полностью обернувшись, мне бы хватило сил, ловкости и скорости… Но… Волчица не разрешит, просто не позволит причинить Реми вред. А в теле человека я мало что могу. Просто не успею, потому что скорость слишком высокая, а времени — всего несколько секунд. С другой стороны, можно попробовать перекинуться и попытаться выломать собственную дверь. Главное… сгруппироваться и удачно приземлиться, успеть добраться до леса прежде, чем волк очухается.

Я осторожно сжала и разжала пальцы, прикрыла глаза, откидываясь на сиденье, сконцентрировалась. Хотелось, конечно, задать Реми пару вопросов, но… Как-нибудь потом.

— Ты не думаешь, что это не справедливо? — вдруг ворвался в тишину все еще тягучий и расслабленный голос волка. — Сама ты выбор сделала, а мне выбрать не даешь.

Я выпускала волчицу очень медленно, стараясь сделать так, чтобы Джереми не заметил того, что происходит у него под носом, раньше времени, поэтому медлила с ответом. И, только убедившись, что в моем голосе он не услышит рычания, наконец решилась, наблюдая за тем, как пальцы на правой руке постепенно удлиняются.

— У тебя есть выбор, ты можешь остаться привязанным ко мне, либо освободиться, когда я найду лекарство, и попытать счастья с кем-нибудь еще.

— Ты не найдешь «лекарство», Эмили. Я тебе просто не позволю.

— В тебе говорят инстинкты, Реми, — процедила, надеясь, что он спишет это на злость. На самом деле настолько медленное изменение костей и тканей причиняло боль. Почти невыносимую боль, как битое стекло под кожей.

— А в тебе нет, — непонятно ответил он. — На самом деле, это достаточно легко исправить. Тебе просто надо укусить меня, Эм, и все встанет на свои места. Все пойдет так, как и задумано природой.

— Это принуждение, — рука изменилась наполовину, вместо ногтей появились когти, на предплечье вздулись мышцы и вены.

— Нет. Я тебя ни к чему не принуждал, это ты вынудила меня укусить тебя, это ты спровоцировала волка.

Он говорил что-то еще, что-то о том, что мне не стоит вмешиваться в естественный процесс, что я не понимаю, что делаю, что волки еще не готовы к такой свободе. Говорил и говорил, а я сантиметр за сантиметром меняла собственное тело, закусив губу почти до крови, чтобы не стонать. Вот только… Только чем больше он говорил, тем отчетливее я понимала, что его настойчивость связана не только с привязкой. Было там что-то еще, что-то непонятное. Что не давало мне покоя, зудело и чесалось под кожей, как комариный укус.

— Что тебе от меня надо, Джереми? — спросила и тут же поспешила сесть так, чтобы оборотень ничего не заметил, потому что он на миг повернул ко мне голову, и… странное удовлетворение промелькнуло на миг на лице.

— Наконец-то ты начала задавать правильные вопросы, Эмили Бартон, — он отвернулся, а я выдохнула на миг, стерла капли пота с виска.

— Что ты имеешь в виду, Реми?

— Ну видишь ли… я не Реми, меня зовут Ричард Фурье, и я работаю на Лиша.

— Сука… — все-таки процедила, ощущая, как пот катится теперь градом от попыток удержать под контролем зверя, подстегнутого вмиг вскипевшей злостью.

— Нет, Эм. Сука у нас ты, я — кобель.

— Какого хрена тебе от меня надо? — повторила вопрос.

— Изначально мы планировали просто остановить эксперименты над волками и связью, но сейчас… ситуация несколько изменилась, — он снял руку с руля, дотянулся до моей ноги, пальцы сжали колено, волк бросил в зеркало многозначительный взгляд. — Ни для кого не секрет, что без тебя твоя лаборатория загнется.

Я сцепила зубы, сделала глубокий вдох.

— Это Лиша стоит за беспорядками в центре? Это вы залезли в голову к Стеф?

— Насчет первого — да, насчет второго — не уверен, но полагаю, что тоже да. Я был тут с тобой в это время, а начальство мне не докладывает.

— Зачем?

— «Зачем» что? — сделал вид, что не понял мужик.

— Зачем вы хотите прекратить работу лаборатории? — я бы могла решить, что это корпоративный шпионаж и все такое, но речь шла не о краже формул, Джереми сказал именно «остановить».

— Хм, ты правда не понимаешь, малышка Эмили? Ты ведь влезла туда, куда тебя совершенно не просили, влезла нагло, самонадеянно, самоуверенно и очень тупо. Я не знаю, зачем совет спонсирует Филиппа, я не понимаю, почему они вдруг растеряли остатки мозгов и ухватились за эту идею… Не могли же они не понимать всю чудовищность твоей затеи, Эм?

— Чудовищность… — я почти перестала контролировать обращение, из-за чего голос прозвучал низко, грубо, резанув по ушам.

Черт!

— Конечно, чудовищность. Эмили, вся жизнь оборотней крутится вокруг пар и связи, вся наша идеология сводится к этому: стаи, альфы, чертова иерархия внутри, совет, все. Все создано и призвано защищать и оберегать пары и связь. Волки, медведи, рыси — все сбиваются в стаи не потому что так хочется, а потому что это «безопаснее» для пары, потому что стая будет защищать беременную самку и ее детенышей, пока самец на охоте, потому что в стае можно оставить партнера и не париться о его безопасности, потому что в стае проще размножаться, а еще в стае… — он выдержал паузу, — как правило, всегда все в порядке с бабками. Ты знаешь, какие деньги спускают оборотни на анализы биологического материала? Ты знаешь, сколько получает Лиша в год от тестов ДНК? Да это почти девяносто процентов нашего оборота… Это сладкий, жирный бизнес, а ты собралась послать все это к чертям, перекрыть нам кормушку.

Я сжала челюсти крепче, сделала глубокий вдох.

Точно. Лиша проводит эти долбанные тесты, делает анализы и ищет доноров, обещает найти пару любому оборотню… Любому, у кого

достаточно денег, чтобы месяц за месяцем, попытка за попыткой отдавать их Лиша.

— Иди на хрен, Реми, я действительно пошлю все это к чертям! — прорычала, развернулась, подобравшись на сидении, и толкнула ногами дверь, тут же вываливаясь наружу.

Тело обожгло болью мгновенно. Спину, руки, но особенно левую ногу. Я не успела нормально сгруппироваться, как ни пыталась. Прострелило от лодыжки до колена так, что на миг, всего лишь на какие-то доли секунды, перед глазами все потемнело и связь с реальностью исчезла. Впрочем, все та же боль вернула сознание. Инерция продолжала тащить меня по дороге в сторону обочины. Толстовка вмиг пропиталась кровью, джинсы наверняка превратились в лапшу. Ну и ладненько. Главное свалить.

На самом деле, ни хрена не ладненько, потому что кровавый след для оборотня, как красная ковровая дорожка, но что с этим делать, я придумать пока не могу. Лечить себя я так и не научилась — недостаточно сил.

Я сгруппировалась, останавливая движение, и поднялась на ноги, превозмогая боль и дурноту, сорвала остатки одежды и обернулась, слыша визг шин совсем рядом.

Быстро он. По моим ощущениям прошло чуть больше минуты. Сейчас главное не потерять контроль над самой собой.

Бросила взгляд на заднюю лапу, что так мучительно ныла, и выдохнула с облегчением. Не сломана, но боль все равно адская, будто мне штифт вставили без наркоза в самую кость.

Бежать.

И я рванула с места. Хромая и подволакивая дурацкую ногу, рванула, как могла, понимая, что если не придумаю хоть что-то, то далеко мне от него не убежать.

Думай, Бартон, думай.

Эти леса — твой дом, ты знаешь их лучше него, так что ты можешь сделать?

Идеальный и самый надежный вариант — добраться до воды, но озеро к востоку, и до него, как до Торонто пешком. Если бы не лапа, я бы успела, а так….

Я неслась вперед, петляя, как зашуганный заяц, не обращая внимания на боль, на хлещущие по морде ветки и сухие шишки, норовящие угодить под лапы, и очень старалась сообразить, что же все-таки делать.

Скоро стемнеет. В лесу всегда темнеет быстрее.

Я не рисковала оборачиваться, не рисковала даже прислушиваться, потому что могла потерять концентрацию, потому что даже сотые доли секунды могли сыграть свою роль.

Ветер гудел в ушах, сердце клокотало в горле, несущаяся по венам кровь давила на виски, мышцы тянуло, а задняя лапа все же немилосердно ныла.

Тебя надо было назвать не Эмили, а Мерфи, Бартон. Имя бы полностью соответствовало образу жизни и привычке вляпываться во всякое дерьмо. Почему покалечить я умудрилась именно толчковую ногу? Почему не руку?

Я глухо фыркнула и припустила еще быстрее, сцепив зубы, чтобы не взвыть, толком даже не соображая, куда бегу и надо ли бежать именно туда. Адреналин кипел в крови, злость и страх смешались в странный шипящий на языке коктейль, собственная слюна казалась вязкой и тягучей, а дыхание обжигающе горячим.

Ну же… думай…

Господи, да я даже охотникам сейчас была бы рада.

Или… людям. Любым людям…

Идиотка, Бартон!

Я повернула так резко, что вой все-таки вырвался из пасти, короткий, жалкий скулеж. Ногу ожгло будто кислотой, тело немного занесло. Но я все-таки сумела не свалиться. И припустила еще быстрее, на пределе.

Аэропорт.

Главное добежать до аэропорта, до главного здания. Там, на контроле… Там должен быть кто-то из своих, там всегда есть кто-то из своих. Возможно, Грэг, возможно, Фредди, даже Нэнси подойдет. Главное, кто-то из своих, главное, там есть люди.

Где-то над головой прогудел самолет, заставив дернуться, а потом еще ускориться, теперь точно на пределе.

Легкие рвало, драло на ошметки, казалось, что каждый вдох наполнен раскаленным песком, что сам воздух мешает мне двигаться, тормозит.

Волчицу с каждой секундой становилось контролировать все сложнее. Ей было больно, ей не хотелось никуда бежать, так же, как и я, она знала, кто именно гонится за нами, но не понимала, почему должна убегать.

Немного поиграть и подразнить — пожалуйста, но сваливать серьезно? Нет, не в этой жизни. И она стремилась отобрать у меня контроль над телом, задавить меня инстинктами, собственными желаниями и эмоциями. Она, будто специально, усиливала боль, давала прочувствовать каждый ее оттенок от любого движения, растягивая эти мгновения. А обдурить и задавить часть себя, оказывается, чертовски непросто.

Гребаный бумеранг, вот и не верь после этого в карму.

Интересно, что же должна была испытывать Стеф? Она ведь своего урода укусила. А Брайан?

Не о том думаешь, Бартон. Если тебе сейчас не удастся сбежать, то будут все шансы прочувствовать это на собственной шкуре.

Интересно даже, если бы не вся эта дрянь с привязкой, как бы поступил Реми-не-Реми? Собирался просто меня грохнуть или все-таки засунуть куда-нибудь под замок? С другой стороны… грохнуть он меня мог в любой момент, начиная с первого дня приезда, и никто бы ничего не успел сделать. Так почему не грохнул? Это ведь самый рациональный вариант… Убил бы ночью и смылся, пока никто ничего не заметил. Его могли и не найти… Смотря, конечно, на то, как сильно гребаная Лиша заботиться о своих шавках.

И где настоящий лаборант? Как подставной блондинчик вообще узнал о его существовании? Дилан сдал или Филипп…

Верилось в это как-то с трудом.

Я ведь чувствовала чужое присутствие с самого первого дня… еще в стае Джефферсона. Получается, это он следил за мной, это он был в доме, копался в бумагах, заставлял меня прислушиваться и принюхиваться. Интересно, а разгром моей квартиры тоже его мерзких лап дело?

Лиша… Лиша, мать твою!

Можно было бы даже восхититься ими: так нагло, так открыто натравить на центр журналистов, власть, защитников прав непонятно-кого-от-непонятно-кого. Поднять все это дерьмо со дна, взбаламутить и оставить центр расхлебывать. Почти гениально.

А еще…

Еще тревожила Стеф… Что они с ней сделали, как заставили выступить по пятому, сказать все то, что она сказала? И что с ней сделают, когда ее услуги перестанут быть востребованными, когда шумиха вокруг нее утихнет?

Черт, если выберусь, первым делом потребую телефон и воды.

Да когда же покажется аэропорт?

Сил оставалось совсем мало, тело слушалось все хуже и хуже, собственные вдохи и выдохи гремели в ушах, кровь почти кипела, адреналин поднялся до того уровня, когда вместо того, чтобы помогать, только мешал, застилая глаза пеленой, сужая зрение. Да и бороться с волчицей становилось все сложнее и сложнее, как и сохранять внимание, чтобы не напороться на острую ветку, шишку или еще что-нибудь.

Мне не продержаться дольше двадцати минут.

И казалось, что Реми совсем рядом, что я слышу хруст веток под его лапами, тяжелое дыхание, рычание, клацанье зубов.

Серьезно, блин, зубов? Он хочет меня снова укусить?

Давай, Эмили, поднажми.

Но поднажать не получалось, я, наоборот, поняла, что стала терять в скорости. Мышцы дрожали, натягивались и скручивались, боль долбила в ногу отбойным молотком, простреливала до самого бедра, рикошетила в позвоночник.

В какой-то момент я вообще перестала понимать, где нахожусь, казалось, что бегу совершенно не в ту сторону, что в какой-то момент просто свернула не туда. И паника захлестнула удушливой волной, свела челюсти, разрезала ножом туго натянутые нервы, хлестнула вдоль спины. Но остановиться я позволить себе не могла.

Нет. Не в этой жизни.

Я втянула в себя кинжально острый воздух и чуть не споткнулась.

В нос ударил запах. Ударил резко, наотмашь, без предупреждения. Запах керосина, горячего асфальта, шин, нагретого металла, еще какой-то химии, а потом совсем-совсем рядом я услышала шум машин, и только после увидела впереди дорогу, участок сухой травы перед ней, еще дальше — само здание.

Я бежала с востока, и здание стояло торцом, блестело начищенным стеклом на солнце, отбрасывало длинную тень, шумело голосами и клаксонами таксистов. Это должно было придать сил, но почему-то сработало хреново…

Давай, Эмили.

Я рванулась вперед, заскулила в голос, не в силах больше сдерживаться. Я бы взвыла, чтобы меня заметили, но опасалась, что все еще слишком далеко, что меня никто не услышит, а на этот вой уйдут последние силы.

Обидно не дотянуть до конца, обидно просрать все из-за собственной несдержанности.

Я бежала так быстро, что почти не ощущала земли под лапами, редеющие деревья, трава и кусты слились в размытое пятно. Вдохи стали совсем короткими, выдохов как будто и не было.

И впервые за все время бега я отчетливо услышала рычание оборотня за спиной. Яростное, предупреждающее, угрожающее. Оно было очень громким и… очень рядом. Гораздо ближе, чем я предполагала. И оно… заставило волчицу давить на мой разум с новой силой, еще отчаяннее, еще жестче.

Ты ошибаешься… Ошибаешься…

Он не нужен тебе, он не твой волк…

Инстинкты раздирали на куски, на мокрые скользкие ошметки плоти так же, как воздух драл легкие и глотку. Желание выжить и желание подчиниться оборотню. Ярость и ненависть и страсть и страх.

Когда кончик моей морды показался из леса, его зубы клацнули у ноги. Звук, как выстрел, заставил взвиться и дернуться, напугал до судорог и животного ужаса, до желания жалобно заскулить.

Еще чуть-чуть.

Последние несколько метров.

Я так устала, я так чертовски устала, что каждое следующее движение вспарывало изнутри когтями и зубами. Мышцы одеревенели, голову начало сдавливать, скрежетало наждачной бумагой в горле.

Давай, Бартон.

Это не твой волк. Не твой.

Если поймает тебя, он никогда не отпустит, не позволит заниматься тем, чем занимаешься. Запрет в клетке без окон и дверей и будет насиловать, трахать, пока не родишь ему щенков, возможно, бить. В нем есть это. Эта жажда насилия, скользкая, мерзкая потребность причинять боль.

Руки на твоем теле, мокрые поцелуи, спертое дыхание и болезненные движения. Ты будешь корчиться от боли, будешь мечтать сдохнуть.

Давай же, Бартон.

Это не твой волк.

Слышишь меня? Ты, вторая половина, не твой!

Беги!

Аэропорт был все ближе и ближе, все громче и громче становились его звуки, все реже и реже сухая желтая трава, все резче запах керосина, горячей резины, металла, фастфуда. И, пока бежала, я заставляла себя вспоминать лицо Реми, перекошенное от злости, его прикосновения, ощущения пальцев на груди, на бедрах, синяки на собственном теле.

Беги!

Заставляла вспоминать мучения Стеф и Брайана, их постоянную депрессию, синюшную кожу, выпирающие кости, их наркоманский, бессмысленный и рассеянный так часто взгляд. Их крики, угрозы, оскорбления.

Беги!

Все те дни и ночи в лаборатории, все те неудачные попытки и провалы, все те стаканчики с кофе и куски пиццы, песок в глазах, плохо слушающиеся пальцы.

Беги!

Дилана и Филиппа, Жерара и его вечное «ma petite», бесконечную череду лаборантов и санитаров, охранников на входе, Лизбет из столовой, вечно сбоящий кондиционер на третьем в холле.

Беги!

Даже белый холодный свет ламп в пустых коридорах с рядами одинаковых дверей, запахи… Химикатов, реактивов, крови, хлорки, пластика, железа, собственного пота и отчаянья.

Беги!

Свои маленькие победы, свои громкие крики после очередной, казалось бы, совершенно случайной, полностью непредсказуемой удачи. Маркуса. Конечно, я думала о Маркусе.

Беги!

Здание аэропорта было всего в нескольких ярдах. Я видела людей, могла рассмотреть марки автомобилей, досмотрщиков и охранников внутри здания, пестрые чемоданы, строгие дипломаты, дамские сумки, рюкзаки. И они могли рассмотреть меня и, очевидно, волка за моей спиной. Могли бы, если бы хоть кто-то, хотя бы один человек или волк посмотрел в мою сторону. Но они не смотрели… По крайней мере, те, кого я видела.

Еще немного.

Когда до здания оставалось не более ста ярдов, я все-таки взвыла, задрала голову и взвыла, продолжая бежать. Мне надо, чтобы мен…

Удар свалил на землю. Сильный, мощный, очень тяжелый удар, отбросил к стене, оглушил, прервал мой крик, почти затолкав его мне же в глотку.

Слишком быстро.

Услышал ли кто-нибудь? Хоть кто-то?

Я открыла глаза спустя несколько секунд, тряхнула головой, а как только взгляд сфокусировался, вжалась в землю, даже не пытаясь приподняться или дернуться. Надо мной нависал взбешенный Джереми. В его глазах плескался гнев, пасть была ощерена, шерсть на загривке стояла дыбом, уши — плотно прижаты к голове, толстый хвост хлестал бока.

Он совершенно не тянул на парня, с которым можно договориться.

Тягучая слюна капала на траву, прямо между его лап. Тянулась прозрачной ниточкой из пасти к самой земле.

И страх волчицы — удушливый, огромной, тяжелый — поглотил с головой, ее полное подчинение полностью вырвало из моих рук контроль над телом и разумом. Я даже крикнуть не смогла.

«Поднимайся», — прорычал он у меня в голове.

И я послушалась. Встала, шатаясь от усталости, подняла к нему морду, ожидая следующего указания. Я-человек корчилась и колотила ногами и руками от бессильной ярости. Я-волчица покорно стояла перед зверем, которого признала своим.

«Иди за мной», — и Джереми-не-Джереми развернулся в сторону леса, делая первый шаг, абсолютно уверенный, что я последую за ним.

Нет, пожалуйста, нет! Не слушай его.

Он же заберет у тебя всех, все…

Но волчица оказалась сильнее. Колебалась не больше секунды, а потом все же сдвинулась с места, направилась к лесу. Она считала оборотня, ведущего ее за собой, достаточно сильным, чтобы он мог ей приказывать, достаточно сильным, чтобы он мог защитить ее и будущих щенков, достаточно ловким и умелым, чтобы обеспечить пищей. Запах волка нравился ей больше запаха Марка, гены засранца лучше подходили для будущего потомства, было меньше рисков родить слабых, больных или мертвых волчат.

Дерьмо.

Неужели инстинкты зверя все же сильнее? Неужели все вот так и закончится? Я не хотела, не могла в это верить. Я не желала слепо подчиняться. Все во мне скреблось, царапалось и корчилось от этой мысли.

Инстинкты…

Что-то… что-то должно быть в этом, какой-то выход. Инстинкты…

Волчица стала сильнее, забрала себе контроль, потому что испугалась. Сильно испугалась. Быть отвергнутой, брошенной, ненужной, остаться одной. Одной…

А что если… Если попробовать испугаться обратно? Что если попробовать…

Реми не бежал, шел спокойно, будто в его распоряжении было все время мира. Серая шкура лоснилась, двигались под ней мышцы, тяжелые лапы сминали траву. И так же медленно волчица следовала за ним. Просто шла, просто двигалась почти след в след не в силах противиться приказу того, кого считала парой, не находила причин для сопротивления.

А я сосредоточилась на страхе. На своем страхе, на своем кошмаре, на своих мыслях, ощущениях, инстинктах. Больше человеческих, чем волчьих.

Воспоминания о стае хлынули без усилий. О стаях. Джефферсона и Макклина, о Филиппе и Дилане. Я вспоминала все. Удивительно четкие картинки мелькали перед глазами: неразлучная троица — Крис, Арт и Марк — в их «форте», суровый, но такой надежный Аллен, Макклин на байке, «Берлога», какой она была в моем детстве и какой она стала сейчас, мой первый оборот и первая охота, мои первые попытки играть на гитаре, первый поцелуй с Маркусом в Доме на утесе, его руки и глаза, его самоуверенная бесящая улыбка. Я вспомнила его зверя — красивого и сильного, запах, рычание и смех, я вспомнила дома в стае, улицы, метки волков на деревьях, озеро, шумные вечеринки, безрассудные споры, свою первую поддержанную тачку и то, как отец учил меня водить, как мама заплетала мне на ночь косы, чтобы утром было проще расчесывать волосы. Вспоминала Анну и ее волчонка, кровь на сбитых коленках, перебранки с Хэнсон, самое радостное лето в жизни. Оно пахло ванильным мороженым, кукурузными чипсами и брызгами фонтана на площади в Торонто. Я чувствовала в то лето себя такой свободной, такой самоуверенной, наглой девчонкой, способной на все. Способной сдвинуть горы, покорить весь мир, способной даже обратить на себя внимание такого самоуверенного засранца, как Маркус Джефферсон. В то лето я первый раз постриглась, первый раз выкрасила волосы. Получилось ужасно, но мне нравилось. В то лето я даже думала о том, чтобы набить татуировку или проколоть нос.

А теперь…

Если я пойду сейчас туда, за ним…

Больше ничего этого не будет, никогда не будет. Ничего. Он посадит меня в клетку, в тесном, темном подвале, запрет, закроет, замурует ото всех.

И пришла боль, паника и страх, мой, а не животный, ужас. Настоящий дикий ужас, от которого в горле пересыхает, от которого леденеют пальцы, от которого судорогой бьет тело и перестает стучать сердце…

…волчица дернулась…

Я никогда больше ничего из этого не увижу, я никогда больше не буду есть с Артом фисташковое мороженое, я никогда больше не смогу дотронуться до Джеффресона, я никогда больше не увижу никого из стаи, Крис, Конарда, Джеймса, никогда не зайду в «Берлогу», не попробую их пива и стейков. Я умру в клетке, навсегда останусь в ней, если сделаю хотя бы шаг, и боль затопит меня с головой, боль и бессилие…

Навсегда. Вечно.

…волчица жалобно и тихо тявкнула…

Теперь без стаи. Совершенно одна.

Все это так ярко, так реально. И под пальцами больше не песок у озера, а выжигающе-ледяной холод железных прутьев, вместо воздуха, наполненного хвоей, — сырой запах подвала, вкус плесени на языке, вместо кофе. Вместо леса — темнота и пустота…

…волчица замерла, согнув левую лапу. Остановилась.

И мои щенки будут со мной в этой темноте. В холоде, в боли. Если он вообще позволит мне остаться с ними. Ведь может и не позволить. Может поступить так же, как урод из Бостона поступал с Фрэн. Заведет себе любовницу, и они будут жить с ними. Мои. Щенки.

Больно. Очень больно. И очень страшно.

И я не хочу так. Я не буду так.

Я хочу к Маркусу. Я люблю Маркуса. И стаю нашу дурацкую люблю. И лес, и озеро, и Дом на утесе, и «Берлогу», и Арта, и Крис, и даже говнюка-Макклина. Свою свободу люблю. И Филиппа с Ланом, работу свою идиотскую. Бессонные ночи и литры кофе, песок в глазах, усталость. Я. Все. Это. Люблю. И не собираюсь терять.

А Джереми — просто язва, гнилой нарыв, чертов рудимент. И я смогу от него вылечиться.

…дрожь прошла вдоль тела. От кончика хвоста до кончика носа. Впились когти в сырой подлесок, поплыло зрение, хрустнули кости. Боль взорвалась в голове, теле, в каждой вене и в каждом нерве, в каждой мышце. Болело все: и когти, и зубы, и глаза. Выкручивало, выворачивало, выдергивало ржавыми крюками из нутра, выскребало. Хотелось орать и кататься по земле от жара, тошноты. Хотелось выть, срывая голос, хотелось вылезти из шкуры, тела. Бросить все это здесь. Что-то непонятное, дикое, болезненное разрывало на куски, на ошметки плоти, взрывалось и лопалось внутри, снаружи, везде. Во мне и вокруг.

Я даже землю под собой не чувствовала, только боль, и текла из пасти слюна без остановки, текла из носа кровь. Я ничего не видела, ничего не слышала. Даже собственное дыхание не чувствовала. Мне казалось, что я перестала дышать, разучилась в какой-то момент. Воздух… тоже причинял боль. Невыносимую. Она не накатывала волнами. Она просто была. Не стихала, не усиливалась. Одинаковая.

Гнуло хребет и кости. Гнуло так сильно, так остро, что на миг показалось, что в теле не осталось ничего целого, что внутренние органы порваны и искромсаны осколками, а я сама просто мешок с требухой.

Очень. Больно.

Хуже, больше, чем все, что я испытывала до этого. Хуже, чем падение с высоты на асфальт, хуже, чем авария, хуже, чем обвал.

Очень. Больно.

И темнота все плотнее и плотнее, все гуще. Тянет, засасывает, поглощает, обгладывая и уничтожая.

Минуты, часы?

Отвратительно, страшно, больно.

И злой, растерянный голос сквозь эту боль и гудение крови в ушах. Но я не понимаю слов, не различаю звуков, каша из рычания и интонаций. Каша из собственных ощущений.

Но в какой-то момент что-то меняется. Не знаю, что… Что-то…

Возвращается запах. Понемногу, отголосками, урывками. Хвои и… чего-то терпкого. Этот второй запах едва уловим, почти прозрачен. И все-таки он есть. И тело тянет и рвет уже меньше, жар в голове и боль отступают. По капле, по крупице, по песчинке, и все же… Успокаивается сердце, будто сжимается до нормального размера, уходит из вен кислота, отпускает натяжение в мышцах.

Я слышу шелест деревьев над головой, птиц, аэропорт.

Я чувствую под собой ветки, иголки, кусты, траву.

Сквозь веки пробивается свет. Тусклый, но он есть. И дышать больше не больно.

Что-то поменялось.

А потом я открываю глаза. Делаю глубокий шумный, жадный вдох полной грудью…

…сладкий вдох, и воздух сладкий…

…вижу прямо над собой растерянного, но еще более взбешенного Джереми-не-Джереми и улыбаюсь ему. Пальцы мужчины стискивают мои плечи.

Во рту вкус крови, она стекает из носа.

Но я не могу перестать улыбаться.

Я с трудом, невероятным усилием поднимаю руку, чувствуя, как она дрожит, и показываю ему фак.

— Иди на хер, — шепчу, — ты больше не моя пара.

Тошнит неимоверно.

И он шарахается от меня, выпуская, смотрит не понимая. А я продолжаю улыбаться. Урод тоже в человеческой форме. Вызывает глухую ярость. Тупую.

И наконец-то… наконец-то моя волчица со мной согласна. Наконец-то она не трясется перед ним, не хочет его, наконец-то ей все равно на его запах и присутствие.

Проходит всего несколько секунд. Не больше пяти. И говнюк снова наклоняется, вздергивает меня на ноги, разворачивает, прижимая спиной к себе, и впивается клыками между шеей и плечом, потом еще раз и еще.

А мне все равно.

Потому что… просто все равно.

— Это дерьмо на меня больше не действует, — хриплю я. Слова не получается выговаривать нормально, выходит что-то невнятное, очередная каша из букв и звуков. Во рту все еще кровь, ноги не держат, я стою только потому, что в руках у Джереми-Ричарда, как только он разожмет пальцы, я свалюсь.

А терпкий запах все четче. Запах кайенского перца. Его запах. И волк позади меня это тоже чувствует и, как и я, понимает, что это значит.

Я скорее ощущаю спиной, чем слышу, рычание, рвущееся из груди мужчины, его напряжение, злость, разочарование.

Я сплевываю кровь, собравшуюся во рту, на землю, поворачиваю немного голову. Слова Джереми-не-Джереми, сказанные в машине, вдруг вспыхивают неоновой вывеской в мозгу, как чертова контекстная реклама. И мне надо знать…

— Это ты… — получается уже лучше, чем в прошлый раз, — ты был у меня в квартире?

Руки оборотня стискивают меня крепче, когти рвут кожу, впиваются в тело.

Вместо ответа придурок снова меня кусает. И опять.

А среди деревьев я уже вижу тень. Огромную.

И она быстро двигается, вызывая во мне волну злорадного удовольствия. Мрачного, но такого сладкого удовольствия.

Ричард, или как его там, начинает пятиться назад. Все еще сжимает меня, держит и пятится.

Пятится от взбешенного зверя, что несется к нам. От разъяренного, очень опасного зверя. Этот зверь смотрит на меня, не сводит золотого взгляда, скалится и рычит так громко, что его рев заглушает все вокруг, даже шум двигателей очередного самолета.

Мудак из Лиша продолжает отступать. Тоже рычит.

Маркус двигается невероятно быстро, как будто мерцает. И с каждым мерцанием расстояние, разделяющее нас, сокращается.

Четыреста, триста, двести ярдов.

Сто.

Пятьдесят.

Двадцать.

А в следующий миг он перекидывается, чуть ли не в прыжке, и вырастает перед нами.

— Отпусти ее, — рычит мой Маркус Джефферсон. Мой самоуверенный засранец.

И рука Джереми оказывается на моей шее.

Марк улыбается, у него во рту клыки, когти на пальцах, проступает шерсть на шее, вдоль скул и бедер. И сила его зверя вокруг. Мощь, вызывающая желание склонить голову.

— Двинешься, — отвечает урод, — и я сверну ей шею.

— Свернешь шею своей паре? — качает головой Маркус. Голос звучит низко, тягуче, спокойно. Джефферсон в бешенстве. Я чувствую, знаю. В крайней степени бешенства. В дикой, темной ярости, и я ни хрена не завидую Реми-не-Реми, вот только… только есть одно «но»… Огромное такое, оно как пятно на кипенно-белой сорочке, как розовый слон в комнате. И все еще не дает мне покоя. И чем больше я об этом думаю, тем больше становится понятной сама ситуация, тем более реальной она кажется. Несмотря даже на то, что засранец так и не ответил на мой вопрос.

— Что ты… — начинаю я, но не успеваю договорить, пальцы блондина впиваются в мое горло, сдавливают шею так сильно, что дальше наружу рвутся лишь хрипы и какое-то бульканье.

— А ты проверь, — шипит волк. — Рискнешь ей? — он дергается и отступает, волоча меня за собой. Моих сил не осталось. Я не могу даже руку поднять, чтобы попробовать оторвать его пальцы от собственной шеи, не могу даже упереться ногами в землю, чтобы затормозить. Безвольная марионетка. Кровь из носа все еще течет.

— Ты не выберешься отсюда живым, Ричард, — спокойно отбивает Маркус и делает шаг. А Реми вздрагивает, и я вместе с ним.

Марк в курсе, что Реми не Реми?

— Тебя не выпустят из города, — продолжает мой оборотень.

Джереми-Ричард продолжает отступать. Берет себя в руки, судя по тому, как напрягается сильное тело. Слишком быстро.

— Выпустят, — в его голосе слышна улыбка, и она мне не нравится. — Думаешь, смерть — это самое страшное, что может случиться с нашей маленькой мисс всезнайкой?

Маркус щурится, сжимает губы в тонкую линию, продолжает приближаться, по лицу почти невозможно ничего понять. Джефферсон ничего не говорит, просто идет.

И рука блондина соскальзывает с шеи, давая возможность нормально вдохнуть, и опускается на живот, он проводит по нему несколько раз, круговыми движениями, гладит, из-за чего я покрываюсь мурашками. Ладонь замирает чуть ниже пупка, и когти давят на кожу.

Мерзко.

— Ты ведь хочешь щенков?

Сука…

— Конечно хочешь, тебе без щенков нельзя, ты же — альфа, — издевательски тянет оборотень. — А мне всего лишь надавить…

— Ты лишишь и себя потомства, — бросает Маркус.

— Знаешь, если выбирать между собственной шкурой, — снова насмешливо бросает волк, — и гипотетическими щенками, я выберу шкуру.

— Я все равно оторву тебе голову, — пожимает Джефферсон плечами, тоже улыбается. Я готова закатить глаза, фыркнуть. На самом деле это все похоже на цирк или трюк… Было бы похоже, если бы на арене не моя голова лежала в пасти тигра. Только шутка в том, что у меня даже испугаться нормально не получается, разозлиться тоже не получается. Я слишком устала, все еще тошнит, все еще немного потряхивает, на спине испарина. И чувство отвращения из-за руки Ричарда на моем животе.

— Возможно, — соглашается быстро волк, — вот только кишки ты ей назад не засунешь. Я ведь могу этим не ограничиться. Могу сломать ей позвоночник, — он говорит так, будто перебирает в уме, прикидывает варианты. — И ты всю оставшуюся жизнь будешь выносить утки.

— Как и ты.

— Я переживу. В Лиша найдется кому о ней позаботиться, в этом случае рожать она сможет. Ты когда-нибудь трахал куклу, Маркус Джефферсон?

Рука Джереми снова перемещается, опускается на бедро, он наклоняется, проводит языком вдоль скулы, с шумом втягивает воздух у моего виска. Меня начинает трясти заметнее от отвращения, от его рук, слюны, прикосновений. Тошнота тоже усиливается. Глаза почти закрываются.

На скулах Маркуса проступают желваки, руки покрываются шерстью до локтей, начинает увеличиваться в размерах тело. Шире плечи и грудь, длиннее ноги, разливается вокруг его сила. Но он медлит, не двигается, прожигает меня взглядом.

— Чего ты хочешь?

— Чтобы ты дал мне уйти.

— Отпусти Эм и можешь быть свободен.

— Нет, — хриплю я.

— Тебе слова не давали, кукла, — скалится Джереми, и его пальцы снова обхватывают горло, сдавливают. — Мне нужны гарантии, Джефферсон.

Я мотаю головой, почти теряя сознание. Нельзя. Его нельзя отпускать, это ведь он рылся в моей квартире. Он, а не Фрэн, стащил образцы крови, он перерыл бумаги, и он в то утро, когда пришел Марк, рыскал в доме. А еще он сказал, что ситуация изменилась. Долбаная ситуация…

Но Маркус не замечает или не хочет замечать.

Успокаивается, возвращая телу нормальное состояние, отчего на висках вздуваются вены, испарина выступает на лбу, Джефферсон поднимает руки.

— Хорошо, — кивает холодно. — Отпусти Эмили, и я даю тебе слово альфы, что пальцем к тебе не притронусь.

— Я что, — ухмыляется Ричард, — похож на идиота? Знаешь куда можешь засунуть свое слово…

Джефферсон на грани. Напрягся, подобрался, ноздри втягивают воздух. А я закрываю глаза, я собираю крупицы, жалкие крохи своих сил… Мутит неимоверно. Снова больно. Снова будто обернули в раскаленный свинец. Тело, руки и голову.

— Это слово альфы, я не смогу его нарушить.

Джереми боится. На самом деле боится. Несмотря на всю свою браваду и показательное выступление, я ощущаю его страх. Он липкий и скользкий, очень темный и очень большой. Он, наверняка, знает, что сдохнет сегодня. Не может не знать. Его зверь чувствует от Маркуса угрозу, его зверь хочет свалить, но и меня отпускать не желает, не только потому, что я пара, потому что… Потому что гребаная Лиша. Их он боится еще больше.

— Альфа… — тянет Ричард, снова пятится.

— А твоя стая?

— И моя стая, — кивает Маркус. Кивает даже не задумываясь.

Он не может его отпустить. Он же это не серьезно? Но глаза Джефферсона говорят мне обратное. Там решимости столько, что можно захлебнуться. Самоуверенный засранец.

— Давай, — Джефферсон протягивает ко мне руку, — отпусти Эмили.

Достаточно. Очень надеюсь, что мне хватит….

Джереми колеблется.

Маркус ждет, не двигается. А дальше все словно в карамели вязнет, будто застревает в янтаре. Искрит воздух, жжется, стихает ветер, вообще ничего не слышно, застывают в воздухе пылинки…

А у меня на руках вырастают когти. И я вонзаю их в бедро Ричарда. Ощущая, как поразительно легко поддается его плоть, чувствуя, как слегка пружинят ткани, и появляется запах чужой крови. Густой крови, горячей. И пусть мои когти вошли не глубоко, но этого достаточно, чтобы Реми ослабил хватку, а я свалилась ему под ноги.

— Сука, — выплевывает он.

Ты себе даже не представляешь.

Глаза закрываются, во рту сухо, как в пустыне.

Маркус обращается в следующую секунду, в один прыжок оказывается рядом с придурком, а у меня нет сил даже на то, чтобы просто пошевелиться, чтобы дышать. Но я все же пытаюсь. Я хочу сказать, хочу крикнуть, чтобы он не убивал урода, но не могу, только хриплю. Слишком тихо. И слишком коротко.

Огромный зверь сбивает Ричарда с ног, валит на землю, скрывая под собой почти полностью, белые зубы смыкаются на горле, с хлюпающим звуком, кровь брызгает в стороны. Реми неуклюже машет руками, недоверие в глазах сменяется ужасом, паникой, животным страхом. Его страх такой сильный, что бьет и по мне. Бьет почти наотмашь, воняет какой-то гнилью и плесенью, жалит, кусает.

Жалкие мгновения Джереми еще пытается сопротивляться, что-то сказать или заорать, и булькает в его рту кровь, пузырится на губах, стекает на подбородок. Маркус плотнее стискивает челюсти.

Хруст.

Громкий, как раскат грома.

Тело дергается несколько раз, скребут по земле пальцы. А в следующий миг глаза стекленеют, гримаса уродует и искажает лицо оборотня, везде запах крови.

И тишина. Скрипящим хрусталем вокруг.

А у меня из глаз текут слезы, застывает на губах стоном проклятое «нет», отчаянье раздирает на части, и… И все проваливается в никуда. Исчезает.