Порочные

Глава 4

Эмили Бартон

У меня совершенно не получается справляться с собой.

И чем дольше я смотрела вслед Марку, тем отчетливее это понимала, тем сильнее становилось мое отчаянье. Я чувствовала это отчаянье сейчас практически за спиной, его дыхание на шее, ледяные пальцы на запястьях, ядовитый шепот на ухо.

Я не понимала, в какую игру играет Джефферсон. И совершенно не была уверена, что хочу понять.

Тело колотило. Начало колотить, как только я позволила себе не сдерживаться. Крупная дрожь, как ломка, чуть ли не до стука зубов. Задорная такая, почти осязаемая дробь.

Сколько должно пройти времени, чтобы меня наконец-то отпустило?

Разве пять лет — недостаточный срок?

И волчица толкается и рвется внутри, как обезумевшая. Ей сорвало тормоза. Она хочет к нему, она готова плюхнуться на брюхо у его ног и отставить задницу. И от этого почти тошнит.

Запах Маркуса — что-то терпко-горькое, обжигающее, как кайенский перец — все еще на языке, в легких, во рту.

Я закрыла глаза, уперлась затылком в дверь, с шумом выдохнула.

В задницу. И Джефферсона в задницу в первую очередь!

Я толкнула дверь и вошла в тихий дом.

Иллюзия защиты, как струи воды городского фонтана — прозрачная, слабая. Все здесь принадлежит Джефферсону. Этот дом не исключение.

Ноги ватные, в голове туман.

Меня не отпускало ни в душе, ни на кухне за чашкой чая, ни даже после укола.

Глаза слипались, а в голове — штиль и паника.

Чудесно, ну просто прекрасно. А ведь Маркус почти ничего не сделал. То есть вообще ничего. Просто несколько касаний, просто слишком близко стоял, просто смотрел…

Я дернула головой и с тоской оглядела пакеты, сваленные в гостиной. Немного, но тем не менее… Разбирать их не было ни сил, ни желания. Я лишь вытащила свежее нижнее белье и футболку и уже собиралась отправиться спать, когда почти истерически заверещал мобильник, заставив изменить планы.

— Если ты звонишь мне просто, чтобы узнать, как дела, я тебя прокляну, — предупредила, поднимая трубку.

— Ты не ведьма, так что с этим ничего не выйдет. И, поверь, я бы хотел позвонить, чтобы просто узнать, как дела, — голос Дилана звучал непривычно серьезно. — У нас проблемы, Эм. И я звоню, чтобы предупредить.

— Совет что-то нашел? — я опустилась на диван, на самый краешек, чувствуя, как сводит судорогой ноги, как деревенеет позвоночник. Но что они могли найти такого, что Дилан звонит мне в такое время?

— И да, и нет, принцесса. Послушай, сейчас перерывают вашу с Фэллоном лабораторию, ходят слухи, что утечка произошла именно из вашего отдела, я…

Что..?

— Почему Филипп сам не позвонил? — перебила я Лана.

— Потому что он считает, тебе не обязательно об этом знать. Мы орали друг на друга почти час, и каждый остался при своем мнении. Ты знаешь Фэллона, он может быть почти таким же упрямым, как и ты. В общем, здесь все по-старому. Работать практически невозможно, вполне вероятно, что на некоторое время нам придется свернуть все исследования.

— Это же… — я не могла поверить тому, что слышала. Простой в работе… — Но… мы не можем, это… — было чувство, будто меня ударили по голове. Если остановиться сейчас… Два года работы, два года каторги, хронического недосыпа, недоедания и недотраха, чтобы какой-то мудак из совета, пустил все коту под хвост?

— Это еще не все, — вздохнул оборотень и, словно, отвесил очередную оплеуху. — На самом деле, даже хорошо, что ты уехала…

— Дилан! — прорычала я, начиная терять терпение, когда пауза непростительно затянулась. Я слышала, как на том конце провода здоровяк гремит посудой, как с тихим пшиком и металлическим лязгом он открывает бутылку пива. Готова была поклясться, что это Бадвайзер.

— Я так понимаю, газет ты не читаешь, радио не слушаешь, ленту не листаешь?

— Дилан… — еще жестче, пожалуй, даже жестче, чем следовало.

— Тупые гринписовцы совсем озверели: третий день стоят с плакатами под нашими окнами, сотрудников центра теперь сопровождает охрана, в прессе куча дерьма, мы опасаемся нападений и беспорядков. Было несколько атак на наши серверы. И… — он снова прервался на несколько мгновений, послышался шумный глоток, — двое лаборантов пропало. В том числе и у тебя.

— Твою мать… — не смогла сдержаться я, чувствуя, что еще чуть-чуть, совсем немного, и мой позвоночник переломится от напряжения, в висках застучало.

— В общем, Эм, я хочу, чтобы ты была предельно осторожна. И если вдруг что-то…

— Давай обойдемся без приступов паранойи, Лан. Я все поняла. И… Мне нужно, чтобы ты нашел способ как-то передать мне записи с последних тестов Стеф и Брайана. Вы ведь продолжаете?

— Эм…

— Не обсуждается, Дилан. Так вы продолжаете?

— Да, принцесса, но порадовать тебя нечем. Как ты и просила, мы сняли Стеф с образца и… все плохо, — бутылка с шумом опустилась на какую-то деревянную поверхность. Я же встала на ноги и выскользнула на крыльцо. Хотелось на воздух.

— На сколько все плохо? Сколько до полного выведения из организма?

— Меньше восьми часов.

Черт!

— А эффект?

— Еще меньше, как только концентрация падает до двух сотых, волчица становится почти такой, какой мы ее увидели, с Брайаном практически то же самое.

— Практически? — сощурилась я, всматриваясь в темные кроны и алую полоску зарева на горизонте.

Я и забыла, какие красивые здесь рассветы в конце лета. Ярко-красные, туманные, переливающиеся. Будто языки костра, над которым вот-вот протянутся палочки с маршмэллоу. Я не любила жареный на костре маршмэллоу, а вот местные закаты и рассветы любила.

— Ну он изначально все легче переносил. Брайан в отличие от Стеф не конченный «дурик».

— Ага, — пробормотала отрешенно. — Я жду от тебя последние записи и завтра… сегодня вечером позвоню Фэллону. Спасибо, что рассказал, — вздохнула, опираясь на перила крыльца. Легкий, прохладный, но все-таки не холодный ветерок пробрался под футболку, обласкал ноги, бедра, руки и шею. Невероятно вкусно пахло утренним лесом, росой, влагой.

— Что-нибудь придумаю, — пророкотал Дилан. — Ты там как? Как твой друг и твой… — оборотень замялся, не зная, как назвать Джефферсона, — придурок?

— Нормально, плохо, хреново, — усмехнулась я.

— Развлекаешься по полной, принцесса?

— Ага, — протянула лениво, мечтая о такой же бутылке пива. — Он ведет себя так…

— Как?

— Странно. Будто и не было ничего, будто и не отталкивал меня все это время, словно… подкатывает.

— Он хочет тебя, — волк расплылся в улыбке.

— Да, — пожала плечами. — Только это совершенно не значит, что получит.

— В тебе говорит обида, Эмили. Обида маленькой девочки, — бархатный голос звучал почти по-братски назидательно.

— Пусть так, но, по сути, что это меняет? Ты знаешь, чем для меня грозит ночь с Маркусом Джефферсоном. У него тут целый фан-клуб. Одна краше другой. Так за каким хреном мне снова вступать в то же дерьмо? К тому же я все так же вывожу его из себя. Ничего не изменилось.

— А он?

— М? — промычала в трубку вопросительно.

— Он тоже не изменился?

— Изменился, — призналась неохотно. Я не могла не заметить этих изменений. Маркус, мать его, Джефферсон стал настоящим альфой: серьезнее, упрямее, более требовательным и ответственным. И еще более красивым.

Как всегда, Эмили Бартон легких путей не ищет… Это ж надо было так вляпаться…

— И как?

— Что «как»? — снова упустила я смысл вопроса, погрузившись на миг в те чувства, что вызывал у меня засранец из детства.

— Как тебе эти изменения?

— Никак, Дилан. И давай закроем тему, я…

— Ты все так же остро на него реагируешь, Эм, — вздохнул волк. — Ты все никак не можешь его отпустить.

— Черта с два, — злость вдруг встала комком в горле. — Я справлюсь с этим, с собой и с тупыми инстинктами глупого животного внутри. И вообще, я здесь только из-за Арта.

— Сублимация, Эмили Бартон…

— Не начинай, — закатила я глаза, оттолкнувшись от перил, краем глаза вдруг заметив какое-то смазанное движение среди деревьев. — Психоанализ и я все равно что мет и экстази. Забавный эффект и ужасные последствия, — я говорила и всматривалась в темнеющий лес. Показалось, что кто-то наблюдает за мной из чащи, а может и не из чащи… Сложно было сосредоточиться из-за усталости и последних новостей.

— Как скажешь, — тут же сдался Дилан, а я развернулась и скрылась в доме, сетуя на то, что не купила пива вчера, пока совершала набег на магазины.

Господи, какое незабываемое выражение лица было у Джефферсона, когда мы зашли в Викторию Сикрет. Сказка…

— Посматривай по сторонам, ладно? И спокойной ночи, принцесса, — попрощался Дилан, так и не дождавшись от меня хоть какой-то вменяемой реакции.

— И тебе, — улыбнулась в ответ, закрывая дверь на все замки.

Нервы надо лечить, Бартон. Ну или хотя бы высыпаться.

Я уснула, стоило голове коснуться подушки. И проснулась буквально через полчаса от пристального взгляда и поцелуя на ключице.

В комнате почему-то темно, темно настолько, что даже с моим волчьим зрением не удается ничего разглядеть, и я вижу только очертания тела надо мной. Большого, сильного тела. Но мне не надо видеть, чтобы знать, кто меня целует, кто оставляет поцелуи-укусы на шее, чьи руки вычерчивают узоры-проклятья на коже бедер.

Маркус Джефферсон пахнет Маркусом Джефферсоном: силой, наглостью и альфой. Он пахнет землей после дождя, раскаленным песком, темным деревом и охотой. Он пахнет так, что от одного этого запаха я готова стонать, готова прижиматься и изгибаться, готова просить.

Снова…

— Марк, что… — голос будто чужой, хриплый, шершавый, как галька. И его руки замирают на миг, но только чтобы еще выше поднять футболку. Она слишком тонкая, и в то же время ее слишком много. Ткань раздражает. Раздражает кожу, раздражает меня, скатывается и мнется, трется о возбужденные соски, сбивается. Мне невыносимо жарко, мне невозможно не хватает места, мне мало собственно тела.

А оборотень ничего не замечает, ни на что не реагирует. Он гладит мой живот и ноги, сжимает, подбирается к груди. Дыхание хриплое, запах такой насыщенный, что, кажется, стоит вдохнуть поглубже, и я захлебнусь.

— Ты не…

— Замолчи, — шепотом, рваным в клочья шепотом в ответ. И губы опять клеймят шею. Он прикусывает кожу, наверняка оставляя следы, а потом проводит по месту укуса языком, медленно продвигается к уху, ведет вдоль вены.

Каждое его движение, как росчерк скальпеля. Я чувствую малейшие изменения каждой чертовой клеткой, каждой своей частичкой.

Джефферсон нависает надо мной, опирается на руку, и в его глазах я вижу то, чего никогда не видела. Желание ко мне, не к Кристин Хэнсон, ни к девчонке, чье имя я не помню и что так напоминает резиновую куклу из дешевой порнушки, ни к случайной волчице из «Берлоги». А ко мне.

И от этого почти больно, это сметает, уничтожает, растирает в пыль здравый смысл и мысли о том, почему я не должна этого делать, почему должна кусаться, пинаться и отталкивать его так отчаянно, как только могу.

В его глазах расплавленный горький шоколад, колется щетина, когда он словно кот трется о мой подбородок, дыхание, как удар плети.

Марк собирает футболку в кулак и медленно тянет вверх. Настолько медленно, что это похоже на пытку, ткань скользит по коже все выше и выше, и все сложнее и сложнее мне сделать следующий вдох. Воздух выжигает, каждый следующий вдох — глоток жидкого стекла.

Джефферсон выдыхает довольно и самоуверенно, когда футболка наконец-то оказывается на полу, не сводит с меня темных, почти черных глаз. Зрачки расширены.

Их я почему-то вижу отчетливо.

Волк оглаживает мое тело, пальцы сжимают грудь, а потом одна его рука путается у меня в волосах, заставляя откинуть голову.

Язык Маркуса врывается в рот. Словно наказывает за что-то, мучает. А я могу лишь хвататься за простыню, потому что внутри все сводит судорогой, потому что кружится голова, потому что тело выгибается само собой.

Я не испытывала ничего подобного даже в ночь своего новолуния.

Джефферсон терзает мой рот, атакует, невыносимо откровенно и чувственно царапает щетина, так невыносимо, что я ерзаю под Маркусом, перестаю осознавать себя.

Мне хочется прикасаться к нему в ответ, мне хочется попробовать его на вкус, мне хочется повернуться к нему и подставить шею, прогнувшись в спине так резко, как только смогу.

И я сильнее ерзаю, почти хнычу.

— Маркус…

Его руки возвращаются к моей груди, и пальцы касаются сосков. У него твердые подушечки, жесткие, ладони немного шершавые.

— Марк, пожалуйста…

— Тебе не стоило приезжать сюда, принцесса. Тебе не стоило дразнить меня сегодня в этом чертовом магазине, — хрипит он с угрозой мне на ухо, и волоски по всему телу встают дыбом от этого звука, резонируют, как камертон, тело дрожит. — Ты в моей стае и в моей власти. Ты будешь стонать так громко, просить так отчаянно, как никогда не просила и не стонала.

Это звучит почти как клятва, как приказ. И не поверить этой клятве, не подчиниться этому приказу невозможно. У меня не хватит для этого сил.

Я уже сдалась. Полностью подчинилась…

— Марк…

— Сладкая, маленькая зануда, — удовлетворенно выдыхает он и снова накрывает мои губы, а его пальцы спускаются все ниже. По груди, ребрам, животу. Еще ниже.

Он находит сосредоточение моего желания и сжимает его, надавливает, что-то вычерчивает. Очередное проклятье. Ставит очередное клеймо. И губы, оторвавшись от моих, следуют за рукой, проделывают тот же путь.

Вдоль шеи, к ключице, ко впадинке, к груди. Когда зубы захватывают сосок, я всхлипываю и зарываюсь руками в волосы. Меня почти подбрасывает на кровати, потому что одновременно с этим, его пальцы усиливают напор.

Это больше не ласка, это снова наказание.

Сладкое-сладкое наказание…

Маркус не обращает внимания на мои стоны и всхлипы, он спускается еще ниже, а через миг место пальцев заменяют губы, язык скользит внутрь меня. Снова, снова и снова.

Это…

Это почти больно.

И я мечусь под ним, кричу, всхлипываю и закусываю губы, больше не управляя, не контролируя свое тело, не понимая и не желая осознавать, что происходит и с кем.

Я только шире развожу ноги, сгибаю их в коленях и начинаю подаваться навстречу губам, языку и пальцам.

В воздухе пахнет желанием, сексом и потом. Шуршат подо мной простыни, влажные звуки его поцелуев и мои хриплые, надрывные стоны.

Маркус Джефферсон безжалостен и беспощаден, очень жесток. Потому что не дает мне двигаться, потому что удерживает меня на кровати, прижав ладонью к матрасу, потому что то замедляется, то ускоряется…

И вдруг сжимает зубами клитор.

И я взрываюсь. Как реактор, как сверхновая, выгибаюсь почти невозможно, гул и грохот в голове, кровь на языке из-за прокушенной губы…

И мой крик рвет барабанные перепонки, это утро и… Мой сон…

Всего лишь сон…

Я подскочила на кровати: мокрая, все еще возбужденная и разочарованная.

Черт!

Черт бы тебя подрал, Маркус Джефферсон!

Со стоном упала назад на подушку, тело все еще подрагивало, белье промокло, футболка сбилась и задралась выше груди. Дыхание действительно как после секса.

Дилан, мать его, и его разговоры на ночь глядя про Джефферсона и чертову сублимацию… Вот же ж мозгоправ!..

Я зарычала от злости и бессилия, жахнула кулаком по кровати и слизала с губы кровь.

Вон. Вон из моей головы.

В комнате было душно и жарко, солнце едва-едва заглядывало в окна, с улицы не доносилось почти никаких звуков: ни голосов, ни детских криков, ни рычания мотора или шума газонокосилки.

Выходит, я спала меньше часа.

Я перевернулась на бок, постаралась расслабить мышцы. Потом снова перевернулась. И еще раз. И еще.

Через пятнадцать минут бесполезного ворочанья я со стоном поднялась и приблизилась к окну, потянула за ручку, упираясь лбом в прохладное стекло другой створки, сделала несколько жадных, глубоких вдохов.

Очень жарко.

А потом открыла глаза, поднимая голову, потому что снова вдруг появилось ощущение чужого взгляда на коже. Очень пристального, очень откровенного взгляда.

Там, внизу, напротив окна спальни, стоял Марк. Стоял, засунув руки в карманы домашних штанов, босиком, без рубашки и сверлил меня темными, яростно-обжигающими глазами. Ничего не говорил, ничего не делал. Просто стоял и смотрел. И на его скулах играли желваки, а грудь вздымалась и опускалась так тяжело, как будто он только что пробежал десять миль. И складывалось ощущение, что он точно знает о том, что мне приснилось, чувствует, насколько мокрое мое белье, понимает, отчего меня все еще потряхивает, из-за чего горят лицо и шея…

А я не могла отвести от него взгляд. От глаз, что сейчас цветом напоминали расплавленный горький шоколад. И дышать, несмотря на открытое окно, все еще было нечем.

— Марк! — донесся чей-то голос со стороны домов для связанных волков, заставив меня вздрогнуть. И Джефферсон повернул голову. Повернул медленно, будто нехотя, а я отскочила от окна, вжалась в стену и сползла по ней вниз, закусив губу, чтобы не зарычать. Хотелось, как маленькой девочке, молотить руками и ногами по полу. Хотя в детстве я себе такого не позволяла.

Маркус Джефферсон улыбнулся, перед тем как полностью отвернуться. Краешком губ. Он. Улыбнулся.

Бесит!

Я сходила в душ, сменила белье и футболку и только после наконец-то снова улеглась спать, поставив будильник. Сон сомкнул веки тут же, и на этот раз обошлось без сновидений. Когда телефон на тумбочке заорал, часы показывали начало первого, и первым желанием было жахнуть мобильник об стену.

Но… Но где-то в городе борется с собственным зверем Арт, и я совсем не уверена, что без помощи он сможет разрулить ситуацию.

Душ, кофе, сумка со вторым ноутбуком и знакомая, но все же немного другая больница. Марк и правда постарался. Оборудование, конечно, до нашего недотягивало сильно, но все же с ним вполне можно было работать, даже более чем.

Когда я вошла, новая докторша, чье имя совершенно вылетело из головы, уже принимала кого-то в соседнем кабинете. Голоса слышались так отчетливо, что это раздражало. Женские голоса. Обсуждающие мое возвращение. Докторша и Ленни — бывшая заядлая тусовщица, а теперь вполне респектабельная мать семейства… Ладно, будущая мать семейства. Отношения с Ленни у нас всегда были прохладными, даже более чем. В школе в ее голове гулял ветер, а в крови — пиво, парни интересовали больше учебы. Меня все это интересовало мало, поэтому точек соприкосновения не было. Да если уж совсем честно, то из всей стаи я общалась только с Артом и Крис. С Крис как можно реже. Я ревновала к ней Мрака. Глупая, детская ревность, но…

Я понимаю это сейчас, тогда не понимала и, скорее всего, оттолкнула от себя девушку, с которой мы вполне могли бы подружиться. Забавно, но после того, как мы обе ушли из стаи, общаться стали чаще, сблизились больше.

Я улыбнулась, заткнула уши наушниками, перекрывая голоса из соседней комнаты Блэк Вайолин, и полезла за кюветами, растворами и автоматическими пипетками. У меня есть пара часов до нового визита к Колдеру, и лучше бы их потратить с пользой.

Надо бы взять у него еще спинномозговую жидкость. Вот только для этого необходимо привезти волка сюда. Ну или хотя бы в обычную человеческую больницу.

Вообще странно, что стая Джефферсонов только сегодня начала обо мне шептаться. Странно, что не нагрянули с визитами. С другой стороны, а был ли у них шанс?

А в задницу.

Я обработала капилляры антикоагулянтом, высушила и потянулась к пробиркам с кровью, в ушах задавали ритм скрипки и ударные, заставляя шевелиться быстрее, кофеин в крови все еще действовал.

Что за черт?

Рука замерла напротив вакутайнеров с венозной.

Мне казалось, что я из Колдера вчера достаточно выкачала, а сегодня пробирки казались наполовину пустыми. Особенно не радовала та, что я брала на биохимию. Да и самих пробирок должно было быть больше… Я завертела головой по сторонам, оглядывая столы. Может, поставила их куда-то…

Но столы были пусты, не считая приборов, вчерашних записей и вчерашних же кювет и растворов.

Насколько велика вероятность того, что от усталости и нервов я перепутала день с ночью, плазму с кровью, Поттера и Росомаху?

Я полезла в сумку, еще раз по ходу оглядывая лабораторию. Не знаю, что именно хотела увидеть, но что-то явно хотела.

Взгляд зацепился за ноутбук на столе напротив. Нахмурилась. Этот ноут засыпает через полчаса бездействия, у него есть выход в интернет, но ничего особо важного или секретного я на нем не храню, даже результаты анализов Арта скинула вчера на флэшку, которую засунула в карман халата… Может, это Джефферсон закрыл его? Как бы там ни было, но впредь все равно надо быть осторожнее.

Я открыла крышку сумки и уставилась на запечатанные пакеты с пробирками, кюветами и вакутайнерами.

Получалось, что я действительно перепутала…

Идиотка…

Я тряхнула головой и вернулась к образцам, вскрывая пробирку, предпочтя подумать о своей невнимательности позже. Возможно, это всего лишь результат уколов. Побочку мы все-таки не до конца изучили, всякое может случиться. Надо будет, кстати, сообщить об этом Фэллону.

Руки механически выполняли свою работу, скрипка продолжала задавать темп, все внимание сосредоточилось на микроскопе и пробирках.

А через два часа откинулась на спинку стула и, потерев уставшие глаза, достала из кармана пиликнувший телефон.

«Карамелька, Дилан передал мне твою просьбу. Для тебя хоть звезду с неба, так что проверяй почту и набери меня сегодня. Не усну, пока не услышу твой сладкий голос», — Фэллон себе не изменял даже в сообщениях, тем более в сообщениях.

Я достала из заднего кармана флэшку и воткнула в ноут, зашла в ящик лаборатории. Ссылка на сервер и почти восемь гигов видео.

Неужели настолько все плохо?

Я откатилась от стола, поднялась на ноги, разминая затекшие спину и шею, прошла к окну, на котором оставила термос с кофе.

Желудок урчал и требовал пожрать, плейлист со скрипачами пошел играть по второму кругу, а на улице прибавилось движения.

Вот тебе и минусы жизни в стае: пиццу сюда не закажешь, из дома вниз за круассанами не спустишься, даже хот-дог на углу не перехватишь.

А еще я все еще топчусь практически на месте, в лаборатории всю мелочь всегда можно спихнуть на… мелочь, отслеживать только результаты. Идея с лаборантом казалась все более и более заманчивой.

Я все еще смотрела в окно, когда дверь в кабинет открылась и на пороге показался Джефферсон. Я не стала оборачиваться, вцепилась в термос с кофе и смотрела на его отражение в окне. Вот так, в отражении, Маркус казался почти безопасным, на него почти можно было не обращать внимания. На улыбку, таящуюся в уголках губ, на взъерошенные волосы, на обнаженную крепкую шею в вырезе футболки, на широкие плечи и сильные руки, в которых он сжимал какой-то пакет.

— Мне стоит говорить о том, что твой трудоголизм попахивает чем-то нездоровым? — глубокий низкий голос сделал мираж в окне более реальным. Я на миг прикрыла глаза, чтобы собраться с мыслями. В конце концов, ничего особенного не произошло. Джефферсон так же, как и пять лет назад, просто выводит меня из себя, проверяет на прочность. Вот только непонятно с какой целью. Может, любовь маленькой девочки тешит его самолюбие…

А ну, взяла себя в руки, Эмили Бартон.

— Нет, — качнула головой, все-таки оставляя термос в покое и поворачиваясь к двери. — Что ты делал утром под моими окнами?

— Не спалось, — дернул плечом и уголком губ волк. — Я принес тебе завтрак. Мы поедим и поедем.

— Мы? — все-таки не удержалась от вопроса. Второй завтрак подряд. Зачем?

— Я тоже еще не ел, — и совершенно без перехода: — Стая хочет тебя видеть, хочет поприветствовать сегодня в большом доме.

А вот эта новость заставила нахмуриться и снова вжаться в подоконник. Я могла придумать только одну причину, по которой оборотни высказывают такое желание. Я и большой дом — хреновое сочетание, очень хреновое. С другой стороны, не оправдывать чужие ожидания — это то, что получается у меня лучше всего. Сначала ожидания родителей, потом ожидания альфы, после Марка, даже ожиданий совета и Филиппа я не оправдала.

— Это плохая идея, — покачала головой, пальцы вцепились в дерево почти до хруста. — У меня не так много времени, и я бы не….

— Два часа ты выдержишь, — тряхнул Марк головой упрямо, подходя к одному из столов и ставя на него бумажный пакет, отодвигая в сторону мои записи. — К тому же, — бросил он через плечо, — я донес сегодня до стаи мысль о том, что ты тут временно.

— По какой причине, Марк? — спросила настороженно.

— Я ничего не объяснял, но ты права, причину нам надо придумать. Посыпятся вопросы, — и отошел к раковине, чтобы вымыть руки.

— Вот именно поэтому я не хочу идти.

— Ты не можешь не понимать, что лучше соврать перед всеми один раз, чем врать для каждого, кто захочет тебя увидеть отдельно.

— Что…

— Меньше шансов запутаться в том, что и кому ты врала, Эм, — усмехнулся оборотень, снова поворачиваясь ко мне и перехватывая мой напряженный взгляд.

— И что мне им говорить? — еще больше нахмурилась. — Я торчу в лаборатории и мотаюсь в город вместе с тобой, история с внезапной ностальгией по местам буйной юности вряд ли прокатит.

— Можешь сказать, что я смертельно болен, — спокойно пожал плечами Джефферсон, не понятно как оказавшийся рядом со мной.

— Идиот! — огрызнулась, готовая стукнуть его по голове и выбить дебильные мысли. Все-таки он изменился не так сильно, как мне показалось в самом начале.

— Волнуешься за меня, Эмили? — Джефферсон взял меня за руку и потащил к столу.

— За себя. Мне же претендентки на твои руку и то, что у тебя вместо сердца, битое стекло на порог накидают и забросают тухлыми яйцами машину.

— Брось, Эмили, они…

— Давай, подними мне настроение, скажи, что они не такие, — фыркнула, садясь на выдвинутый Марком стул.

— Я хотел сказать, что они придумают что-нибудь поинтереснее, — покачал Джефферсон головой, садясь рядом и открывая пакет. Я только глаза закатила.

— Ты понимаешь, что если я пойду на эту… — я крутанула в воздухе рукой, стараясь подобрать слова и убрать нотки ехидства из голоса, — семейную встречу, то снова их предам?

— Никто так не думает, — прозвучал упрямый ответ. Упрямый и снова самоуверенный.

— Ты в это не веришь, Джефферсон, — пробормотала тихо и взяла сэндвич с индейкой.

— Бартон, тебе лучше не знать, во что именно я верю, — почти зло отбил оборотень, впиваясь зубами в свой завтрак.

Вот и поговорили. Блеск.

Я, в отличие от Марка, пустыми надеждами себя не тешила. Мой уход из стаи пять лет назад иначе как предательство никто не воспринимал, даже родители. Тем более родители. Я помню, как мама почти шипела в трубку.

«Ален делал все, чтобы мы чувствовали себя в стае, как дома. Он столько вложил в тебя и твою учебу, а ты просто сбежала, как трусливая, неблагодарная дрянь».

Дрянь… это слово самое грубое, что я когда-либо слышала от своей матери. Если уж и был в мире еще один такой же идеальный и прилизанный человек, как чертова Марта Стюарт, то без сомнения эта была моя мама. И так же, как и чертова телеведущая, Кассандра Бартон могла дать фору королеве Англии в том, что касалось манер.

Я люблю ее, но эти слова… Все еще не могу за них простить, не могу простить того, что в ночь своего новолуния оказалась одна. Без нее, хотя бы на телефоне.

«Ты сама сделала выбор, — проговорила мама в трубку, когда я позвонила, после того, как поняла, что все началось. — Тебе и справляться с его последствиями. Ты хотела самостоятельности и жизни вне стаи, так зачем звонишь мне сейчас?»

Она говорила что-то еще, но остального я не слышала, трубка вывалилась из рук, и звонок оборвался. Наверное, к счастью.

В ту ночь… я доползла до кабинета Фэллона и рухнула там на пол. Филипп нашел меня утром и… помог. Удивительно, но это совершенно ничего не изменило в наших отношениях. Он все так же называл меня ватрушкой, карамелькой и сахарной ватой и все так же требовал невозможного, больше, чем от других.

Спасибо, Филипп.

Спасибо, мама.

Я действительно стала самостоятельной.

Когда завтрак был закончен, Марк молча собрал упаковки от сэндвичей и так же молча поднялся, бросив, что ждет меня на улице. Он был напряжен и задумчив, не особенно разговорчив, что, в принципе, должно было бы меня радовать, но не радовало совершенно. В его взглядах, движениях и отрывистых фразах почему-то ощущался подвох.

С другой стороны, я отдавала себе отчет в том, что это, возможно, просто моя паранойя.

Я собрала бумаги, вытащила из компьютера флэшку, убедившись, что письмо самоудалилось, а комп очистился от кэша и прочих хлебных крошек, выключила ноут и, подхватив сумку, вышла на улицу, щурясь на яркое, не по-августовски теплое солнце, чувствуя на себе чужие взгляды.

Настороженные, любопытные, немного неприязненные чужие взгляды, заставляющие напряженно шевелиться под кожей волчицу.

Проснулась, красавица, с добрым утром и добро пожаловать домой. Верю, ты скучала по этому всему примерно так же, как и я.

— Эмили, — окликнул кто-то, заставив повернуть голову на звук.

У главной дороги стояла Анна, держа за руку мальчишку. Роберт… Волчонок, которому я когда-то помогла появиться на свет.

— Привет! — подняла я руку в приветствии, улыбнувшись обоим. — Он совсем большой и очень похож на своего отца.

— И это сходство не только внешнее, — покачала головой Анна, приближаясь к нам, что-то тихо объясняя сыну. — Иногда это очень выматывает.

Марк спокойно и молча наблюдал за мной и Анной, опираясь о бампер машины, скрестив на груди руки, скрыв взгляд за стелами очков.

— Привет, Эмили, — волчица крепко меня обняла. — Ты к нам надолго?

— Пока непонятно, — ответила осторожно, так ничего и не придумав относительно причины моего приезда. — На ближайшие две недели точно.

— Приходи сегодня к нам после встречи в большом доме, — Анна смотрела открыто и вполне дружелюбно, Роберт разглядывал меня широко открытыми глазами, засунув указательный палец в рот. Голубые глаза, темные волосы, широкие скулы — вылитый отец.

— Я… — я не знала, что ответить, я не понимала, зачем мне к ним идти, о чем с ними разговаривать, уже сейчас предвкушая неловкие паузы и собственные односложные такие же неловкие ответы и вопросы. Социально-одобряемое поведение и добрососедские отношения — не мой конек. Вот вообще.

— Приходи, — серьезно кивнул мальчишка, все еще держа палец во рту, — мне папа подарил машинку на управлении, я дам тебе поиграть и покажу своего человека-паука.

Приехали. Господи, это ведь запрещенный прием. И, судя по улыбке, снова затаившейся в уголках губ Джефферсона, и по хитрому взгляду Анны, все вокруг об этом в курсе и ничего не имеют против.

Засада.

— Я приду, — пообещала, вздохнув. — Может, не сегодня, но на днях обязательно.

Мальчишка довольно улыбнулся и протянул мне руку:

— Я Роберт, а мама сказала, что ты — Эмили.

— Все верно, Роберт, — кивнула, осторожно пожав маленькую ладонь. — Мне очень приятно с тобой познакомиться.

— Да. Мне тоже, — очень серьезно кивнул мальчишка, внимательно изучая меня синими, как небо, глазами. Стало даже неловко от такого пристального внимания ребенка. — Альфа Маркус, а ты тоже придешь? — повернул пацан вдруг голову к Джефферсону.

— А ты меня приглашаешь? — наигранно удивился волк.

Роберт задумался на несколько мгновений, снова посмотрел на меня, потом опять на оборотня.

— Приглашаю, — наконец вынес вердикт ребенок.

— Тогда почту за честь, — широко и добродушно улыбнулся Марк.

— Ну вот и отлично, — Анна потрепала сына по голове, задорно подмигнув то ли мне, то ли Джефферсону, то ли нам обоим. — Не буду больше задерживать.

Я смотрела вслед волчице и ее щенку, пока они не скрылись за одним из ближайших домов, и воспоминания толкались в голове, как фанатки в фанзоне Аркад Файер.

Анна, которая так боялась стать матерью, что ее волчица сочла человека опасным для собственного ребенка и выбралась на поверхность, чуть не убив обоих, сейчас казалась счастливой, легкой, уверенной, невероятно спокойной.

Улыбка сама собой заиграла на губах.

Приятно для разнообразия вспомнить, что ты делаешь или сделала что-то хорошее.

— Поехали? — голос Марка вырвал из раздумий.

Он держал пассажирскую дверцу открытой, смотрел на меня свозь очки, не улыбался. Просто смотрел, снова задумчиво, как будто что-то пытался для себя понять или решить…

Я тряхнула головой и шагнула к машине, опустившись на сидение, а через десять минут мы выехали из поселения.

Джефферсон продолжал молчать. И молчание это было очень неприятным, каким-то тяжелым.

— Что? — наконец не выдержала я, когда мы сворачивали на шоссе. — Говори уже, Джефферсон, не нагнетай.

Волк только дернул головой, сильнее сжав руль, увеличивая скорость.

— Маркус, — повторила.

Никакой реакции, лишь крепче стиснутые губы.

— Марк, — тверже, почти приказывая, если, конечно, такому, как Маркус, можно приказать. Вообще слова «приказать» и «Маркус Джефферсон» в одном предложении сочетаются примерно так же, как мороженное и кетчуп, если только не он приказывает.

— Джефферсон, черти бы тебя подрали, я сейчас тебя тресну! — начала злиться я.

— Это будет… тяжело, — разжал оборотень наконец-то губы.

— Треснуть тебя? — не уловила.

— Увидеть Колдера в процессе обращения, Эм, — скривился Марк. — Насколько далеко мы должны зайти?

— Настолько далеко, насколько возможно, — звучало гораздо тверже, чем я предполагала.

Джефферсон ничего не ответил, даже не кивнул. Дорога продолжала стелиться под колесами, урчал двигатель, по радио что-то бормотала о погоде и начавшемся сезоне охоты ведущая. И то, и другое сейчас меня волновало в последнюю очередь.

— Он не зайдет далеко, — все-таки проговорила я, через несколько минут тишины.

Марк дернулся и повернул ко мне голову.

— Скорее всего, он на таблетках, — пожала плечами. — А даже если и нет, я справлюсь.

— Эм… — Джефферсон вернулся к дороге.

— Марк, поверь, я знаю, о чем говорю.

Волк явно хотел о чем-то спросить, даже рот открыл, но в итоге так ничего и не спросил. Хорошо… я совсем не была уверена, что готова обсуждать с ним то, откуда я знаю. За пять лет учебы и работы на совет что только не приходилось видеть и делать. И Стеф с Брайаном далеко не самый тяжелый вариант, самый мерзкий — да, но не самый тяжелый.

Так, ладно, Бартон, заканчивай рефлексировать, расслабься.

Я уставилась в окно, разглядывая деревья, облака и серую ленту дороги, пытаясь решить, что все-таки делать со спинномозговой жидкостью Колдера, точнее, как ее достать.

И надо бы позвонить Крис… Может, она что-то заметила? Если, конечно, волк подпустил Хэнсон к себе. Точнее, уже Макклин.

Колдер ждал нас на ступеньках дома, когда мы подъехали, выглядел так же, как и вчера: уставшим изможденным бродягой, улыбающимся через силу.

— Ты ел? — нахмурилась я, опускаясь перед ним на корточки, заглядывая в лицо.

— Да. Ужинал вчера и завтракал сегодня.

— Таблетки?

— Сегодня ночью, одну.

— Хорошо, — кивнула, поднимаясь, ощущая Джефферсона за спиной. — Пойдемте в дом.

— Лучше в подвал, — вздохнул Арт, тоже вставая.

— В дом, — повторила, входя первой.

Давай, Эмили, он ничем не отличается от остальных пациентов, не теряй контроля, не ведись на все это, не обращай внимания.

Как и в прошлый раз, мы расположились на кухне, Арт, как и в прошлый раз, сидел напротив, Джефферсон стоял в дверях.

Я померила давление и температуру, реакцию на свет, снова взяла кровь, на этот раз записав количество вакутайнеров, записала цифры в блокнот вместе с показаниями пульса и давления. Все в пределах нормы.

— А вот теперь можно и в подвал, — поднялась я на ноги. И Джефферсон, и Колдер тут же напряглись, переглянулись, но ни один так и не пошевелился.

— А ну прекратили оба, — зарычала я. — Встали и пошли. Без разговоров и этих идиотских взглядов.

— Эмили, — прохрипел Арт растерянно, — ты просто…

— Со мной-то как раз все очень просто, — склонилась я над волком. — Поэтому поднимай свою задницу и вперед, будем выяснять, почему так непросто с тобой!

— Эм… — донеслось со стороны Джефферсона.

— Не беси меня, Маркус, — протиснулась я мимо волка в коридор. — И не испытывай мое терпение.

Шевеление за спиной раздалось только, когда я щелкнула выключателем на стене и поставила правую ногу на ступеньку: скрип отодвигаемого стула, шорох одежды, шаги.

Подвал был маленьким и совершенно пустым, просто голые стены и железный стеллаж под небольшим окном. Лампочка давала непростительно мало света. Было прохладно и сыро, но в целом достаточно чисто. Условия, конечно, далеко не лабораторные, но… сойдет. Мне по большому счету нужны только кровь и слюна.

Ну и так… посмотреть по возможности, что все-таки происходит во время его обращения как снаружи, так и внутри.

Я достала одноразовые стерильные салфетки, застелила ими две полки, на самую верхнюю поставила сумку и прислонила к ней мобильник, включая камеру, расстелила на полу плед для Колдера, прихваченный из гостиной. Вытащила тонометр, пробирки с перчатками, цепи и кляп. Я знала, куда и зачем еду… Подготовилась, как могла.

Джефферсон и Колдер спустились, когда я уже сидела на полу.

Артур молча опустил голову мне на колени, Джефферсон так же молча сел от него слева.

— Тебе придется посчитать ему пульс и проследить за тем, чтобы не слетела и не порвалась манжета, — обратилась я к Марку, надевая на Артура последнюю.

— Хорошо. С этим я справлюсь.

— Сможешь показать, насколько примерно меняются его руки обычно?

— Вот так, — Марк застегнул липучку.

— Спасибо. Теперь инструктаж для вас обоих: я плохо соображаю, когда работаю, на меня и то, что со мной происходит, внимания не обращать. Я могу пыхтеть, хрипеть, материться и стонать, из носа может пойти кровь. Это совершенно не значит, что надо заканчивать.

— А… — подал голос Арт с моих колен.

— Заканчивать надо только, когда я скажу. Продержаться придется долго. Достаточно долго для того, чтобы я смогла взять кровь и все проверить. Я понимаю, что это будет больно, отвратительно и мерзко, но нам троим придется через это пройти.

— Я все равно могу на тебя наброситься, — Артур сжал челюсти.

— Я здесь за тем, чтобы не набросился, — твердо встретил Маркус обеспокоенный взгляд оборотня. — Я — твой альфа, и я буду им.

— Хоть одна здравая мысль от тебя, Марк, за последние сорок минут, — хмыкнула я.

— Злючка, — покачал головой Артур.

— Поверь, ты не захочешь видеть меня по-настоящему злой, — взъерошила я волосы Колдера.

— Удиви меня, — встрял Джефферсон, нагло ухмыляясь. — А то все только обещаешь.

— Оп-па, кто-то, похоже, решил отрастить яйца? — выгнула я бровь, нагло скалясь. — Или ты просто пытаешься оправдать статус альфы? Не надорвись, волчонок.

Такая же кривая улыбка растянула губы Маркуса, он подался ближе ко мне, глаза странно мерцали в тусклом свете старой лампочки.

— Рискнешь проверить размер моих яиц? Достаточно просто руку протянуть, Бартон.

— Фу-у, как плоско, Джефферсон. Все-таки онлайн курсы по съему барных давалок, да?

— Ты подозрительно много об этом знаешь, — продолжал скалиться оборотень. — А вот мне вчера гуглить пришлось.

— Столько усилий ради меня, — всплеснула руками. — Сейчас расплачусь, — я вытерла воображаемые слезы средним пальцем.

Со стороны Джефферсона послышался глухой рык.

— Зануда…

— Ребят, — подал голос с моих колен Колдер, — может, вам номер снять?

Я захлопнула рот, подавившись готовой сорваться с языка фразой.

— Помолчи, будь добр, — хмыкнул Марк, отстраняясь, — пока папочка с мамочкой выясняют отношения.

— Да ради бога, я никуда не тороплюсь, — пожал плечами Колдер. — Только задница мерзнет.

— Отрасти наконец шерсть, — оскалился Джефферсон, — и не будет мерзнуть, заодно сделаешь всем огромное одолжение.

— Идиоты, — протянула я, глядя на широкие улыбки обоих. Я прекрасно отдавала себе отчет, что и наша перепалка с Маркусом, и небольшая пикировка с Артуром — лишь способ снять напряжение перед началом отвратительной процедуры. Не более того. Именно поэтому Джефферсон и повелся, именно поэтому Колдер и влез.

Я тряхнула головой, посмотрела еще раз на обоих и подняла цепи, протягивая первую пару Маркусу.

— Давайте начинать, — вздох вырвался из груди вместе со щелчком замка на лодыжках Колдера. Я заковала руки.

— Расслабься, Арт, — пророкотал Марк.

— Я очень постараюсь все сделать быстро, — мои руки опустились на виски шута-Артура, воздух стал тяжелым и вязким: волк Джефферсона выбирался наружу.

— Выходи, — еще ниже, с рыком приказал Джефферсон.

Дрожь прошла по телу Колдера, задрожали руки и ноги, зазвенели цепи, кожа под моими пальцами в миг стала горячей, покрылась испариной, сжались челюсти. Я нажала на кнопку тонометра.

Ну, понеслась.

Я пробую расслабить спину и плечи, нагибаюсь над Артом так низко, как только могу, и втягиваю носом воздух. С шумом, глубоко. Закрываю глаза, чтобы ничего не отвлекало.

Как и вчера в спальне, зверь Колдера сейчас ощущается вполне здоровым и сильным. Становится гуще и резче его запах.

Артур пахнет раскаленным металлом, кожа под моими пальцами почти обжигает, она влажная от пота. Скользкая. Бьется вена, отдавая в подушечки и тело чужим пульсом. Частым, рваным.

Я стараюсь не замечать присутствия другого волка, стараюсь не обращать внимания на его силу, запах, но… это чертовски сложно, потому что этот другой волк гораздо сильнее, опаснее, гораздо опытнее, его запах для меня, как…

Нет.

Я еще ниже нагибаюсь над Артом, почти касаюсь носом его волос. Дышу им. Часто, коротко. Мне надо сосредоточиться на нем. Только на нем, потому что именно с ним что-то не так. Что-то…

Опять адреналин и серотонин, снова правое полушарие и писк тонометра, отрывистый, гулкий, как стаккато на западающих клавишах, только где-то… где-то не в этой реальности.

Еще один глубокий, тягучий вдох. Специально медленный, нарочито медленный, чтобы разобрать каждый оттенок, чтобы разложить их на составляющие, чтобы понять.

Волк пробивает себе путь наружу, медленно проникает в кровь, делая ее темнее, заставляя двигаться в тканях медленнее, в мышцы — увеличивая и растягивая, вынуждая напрягаться, рваться, меняться. Хрящевые ткани, органы, кожа, волосы.

Зверь почти во всем теле, в каждой клетке, в каждом капилляре, в каждом нерве, еще миг — и изменения, пока только внутренние, начнут проявляться снаружи.

Арт дергается и хрипит. Звенят… Тяжело и протяжно звенят цепи, отражаясь длинным эхо от стен пустого подвала, будто напоминая, для чего все это, заставляя вспомнить, что обращение до конца так и не случится.

Арт бьется все сильнее, пахнет кровью, что-то трещит и скрипит, слышится глухой рык Джефферсона, какие-то обрывки слов, сквозь этот рык, или вместе с ним, или вместо него…

Я медленно открываю глаза, соображаю плохо, вижу еще хуже, ориентируюсь в пространстве почти на одних инстинктах.

И Арт, и Марк — лишь размытые пятна.

Я медленно отрываю едва ли не обожженные пальцы от виска Колдера, хлопаю ладонью рядом с собой в поисках шприца, приготовленной ваты с антисептиком.

Это глупо — антисептик — потому что я все равно без перчаток, мы в старом засранном подвале, Арт на полу… Но перфекционист во мне требовал сделать хотя бы что-то, хотя бы попытаться. Иногда его голос невыносим, иногда его чертовски сложно задушить.

Зверь так близко… шевелится практически под кожей. Совсем-совсем рядом.

Игла легко входит в напряженную руку, вена видна так отчетливо, будто прорвала кожу, и кровь кажется почти черной.

И как только это происходит, Колдер начинает рваться, выгибается, мечется, подскакивает.

— Держи. Его, — отрывисто, чужим голосом, снова почти приказ альфе. — Три шприца, — хрипло, как туберкулезник.

Арт пытается сбросить с себя мои руки, его когти прорывают мою кожу. Боль на миг обжигает, и лишь усилием воли я все еще смотрю, что творится у него внутри, что происходит с его организмом.

Джефферсон наваливается на друга, придавливает его собой к полу, смотрит на меня. Я не понимаю всего того, что сейчас во взгляде мужчины, только качаю головой. Очень медленно, потому что тело не способно на быстрые движения и реакции. Потому что мозг слишком занят.

— Еще. Два.

Второй вакутайнер.

Чаще и чаще сокращаются сердце и легкие, разгоняя кровь, все больше и больше адреналина, тестостерона. Андрогены, тироксин, дигидротестостерон. Щитовидка, надпочечники, гипофиз.

Я практически не понимаю, что происходит вне этого всего, ничего не ощущаю и не слышу. Боль проходит так же быстро, как и появляется. Мигает и исчезает вспышкой от хвоста кометы.

Когда-то, лет в тринадцать, мой первый и единственный пубертатный бунт ознаменовался желанием наплевать на «талант» и стать астрономом. Я любила лежать на утесе и в темноте ночи, вглядываясь в созвездия, выискивать падающие звезды. Желание всегда было одним и тем же…

Артур рвется сильнее, рычит низко и гулко Марк. И воспоминания о бесконечном, звездном небе растворяются.

Третий вакутайнер.

Я откладываю его и нащупываю тампон. Беру слюну, а потом возвращаю руку на голову Колдера. Его волосы стали жестче, гуще, запах теперь настолько яркий, что мне не надо нагибаться, мне даже можно не вдыхать, он и так просачивается в каждую клетку, забивает собой все, окружает и утягивает за собой.

И будто из-за моего прикосновения… Будто оно придает оборотню сил, Артур отшвыривает от себя Марка, потом меня.

Меня протаскивает по полу, впечатывает в ножку долбанной железной полки, опаляет спину, вышибает из груди весь воздух. Спазм диафрагмы.

Я моргаю, поднимаюсь, в голове гудит, какой-то шум, как на лестнице общежития сквозь дверь.

Первое, на что натыкается взгляд — на развороченный тонометр. Он разбит чуть ли не в крошку, манжета разодрана пополам, валяется на полу дохлой недоразвитой змеей черная трубка.

Я поднимаю взгляд выше, к источнику шума, и…

И вижу, как Джефферсон и Артур дерутся.

Арт не похож на себя, глаза меняются каждую секунду: то темнеют, то светлеют, верхняя челюсть изменилась, выдается вперед, наполовину изменились зубы. Руки покрыты частично шерстью, частично кожей и слизью. Правая — совсем как волчья лапа, левая — только на половину. Сзади из шеи торчат позвонки. Серо-белые тоже в слизи.

Арт скалится, из его горла вместо рыка вырывается какое-то бульканье вперемежку с хриплым свистом — гортань все еще перестраивается. Волк нападает на Марка, в его взгляде нет ничего, кроме страха и ярости, желания убивать.

Он передвигается странными скачками. Короткими и мелкими, потому что ноги тоже не полностью изменились. Одежда порвана и висит обрывками. Лицо нарисованного Барта Симпсона измазано кровью, кажется, что в мелькнувшем на миг мультяшном глазу лопнули все сосуды.

Я осторожно поднимаюсь на ноги, стараясь не шуметь, засовываю руку в сумку, не отрывая взгляд от дерущихся.

Маркус не нападает, почти не отмахивается, словно боится ответить, осторожничает, стараясь зайти сбоку, чтобы схватить Колдера, чтобы не подпустить его ко мне. Закрывает меня от Арта своей спиной, отталкивает ближе к лестнице. Джефферсон даже не изменился.

А я наконец-то нахожу нужную ампулу: у нее перфорация на кончике, ее легко опознать. Потом достаю шприц.

Марк что-то кричит Арту, приказывает. И из горла оборотня вырывается скулеж. Тягучий и пронзительный, а потом снова рык.

Смотреть на это гораздо больше чем просто неприятно. Собственный зверь внутри почти в смятении. Волчица готова выть из-за это растерянности и собственной беспомощности. Ей страшно и отчаянно неправильно.

Я слышу их дыхание, слышу глухие звуки ударов, как царапают когти Артура пол.

Ломаю кончик, набираю раствор и сжимаю шприц в руке до побелевших костяшек и впившихся в ладонь когтей…

Мне не впервой, в центре чего только не происходит.

…и только сейчас замечаю, что мои руки покрыты кровью почти до локтя.

У меня есть только одна попытка. Короткий миг.

Я перехватываю шприц удобнее и жду. Жду, когда Колдер повернется хотя бы боком, когда Маркус немного сдвинется.

Жду.

— Маркус, слева, — вскрикиваю я. И это на удивление работает. Джефферсон отклоняется, я проскальзываю между ним и Артом и всаживаю в бедро Колдера иглу.

Пальцы на миг задевают обнаженную ногу, и меня снова пронзает жаром и… чем-то странным, огромным, непонятным, ядовитым. Чем-то чужеродным.

Арт ревет в ярости, снова отшвыривает меня в стену. Глухой звук удара затылка о кирпич, и прежде чем закрыть глаза, я слышу рычание Маркуса, чувствую его зверя, его силу, вижу, как он меняется, как мгновенно впечатывает Арта в пол, бьет. Один удар. Очень страшный удар.

А потом перед глазами все расплывается, и я проваливаюсь в ночное небо. Только в этот раз без звезд.

— Как Арт? — вопрос сорвался с губ, стоило мне открыть глаза. Я пробыла в отключке не больше десяти минут. Лежала в гостиной на диване, и старые пружины неприятно впивались в задницу. Марк сидел рядом на полу, хмурился и пялился в пустоту перед собой. От звука моего голоса он вздрогнул, но головы так и не повернул.

Затылок немного побаливал, сильнее беспокоили руки. Кровь уже свернулась, и теперь раны от когтей Колдера просто саднило. Сильно саднило. Почти нестерпимо.

— Наверху. Без сознания, — глухо и отрывисто. Джефферсон странно тянул слова, как будто ему сложно было вспомнить их значения. Как будто их смысл доходил до оборотня в процессе их произношения. — Ты пострадала.

Фраза — хреновая сама по себе, но еще хуже то, как Маркус ее произнес. Он не орет, и это тоже хреново.

Я села, подняла руку к затылку. Крови нет, а вот шишка будет. Уже набухает. Джефферсон не пошевелился, не произнес ни звука. А я не знала, что ему сказать. Да и нужно ли…

Злость оборотня ощущалась как тобаско, угодившее в глаз, хотелось умыться и бегать по потолку. А еще хотелось шоколада. Сил на Артура ушло много.

— В сумке лежит шоколад, можешь…

Маркус резко поднялся, оборвав на полуслове, и прошел на кухню.

— …принести, — договаривала уже в широкую спину.

М-да.

— Как-то все не очень получилось… — проговорила, когда Джефферсон вернулся с плиткой в руке.

— Не очень?

— …но могло быть и хуже, — все-таки закончила мысль. Маркус остался стоять надо мной, скрестив на груди руки, глядя, как суровый папочка на дочь, впервые пришедшую домой под утро.

Больше Джефферсон никак не отреагировал, стоял и смотрел, как я разворачиваю и впиваюсь зубами в шоколад. Его злость понемногу стихала, выветривалась, словно запах косяка от сквозняка.

Он большой мальчик, должен справиться с тем, что произошло. Остальные же как-то справлялись. А после того, как я закончила с подзарядкой, вдруг сел рядом на диван.

Волчица, разбуженная и взбудораженная необходимостью изучить Колдера, активно завозилась внутри, выгибая спину и подставляя шею.

Что, милая, ждешь, что он тебя пожалеет и из жалости трахнет?

А потом что с этим делать будешь?

Я с трудом подавила желание прикрыть глаза и вдохнуть поглубже и вздрогнула, когда Маркус вдруг взял меня за руки.

А потом с каким-то абсолютно тупым оцепенением смотрела, как волк наклоняется над правым запястьем.

— У меня в сумке есть все… Не надо… — пискнула.

— Да? — Марк остановился, посмотрел на меня исподлобья. — И сколько уйдет времени на заживление с этим твоим «всем»?

— Завтра все будет в порядке, — кивнула, чувствуя, как вязну во взгляде оборотня. Ощущая, как пальцами он водит по тонкой коже с другой стороны. Просто водит. Медленно, едва касаясь, будто стараясь проследить вены. Осторожными круговыми движениями. А у меня мозг из уха вытекал, и в горле пересохло.

Он же, мать твою, ничего не делает. Вот вообще ничего. Как и сегодня утром.

— Вечером ужин в большом доме, и ты обещала заглянуть к Анне, как ты будешь объяснять свои руки?

— Обожглась… Пролила реагенты…

— На обе сразу? — усмехнулся засранец. — Брось, Эм, — покачал головой, отрывая взгляд и снова наклоняясь. — Пять минут, и к вечеру не останется никаких следов.

И он коснулся языком кожи. А меня прострелило. От чертовой руки, по позвоночнику, в низ живота и в голову. В тот самый гребанный мозг, который, казалось, вытек еще секунду назад.

Это инстинкты, это идиотские инстинкты.

Глуши их, Бартон!

А губы Джефферсона двигались, его язык осторожно прошелся по краям царапин, и боль смешалась с удовольствием, шарахнув так, что я все-таки застонала-зашипела, сквозь плотно сжатые зубы, длинно, на выдохе.

Джефферсон вздрогнул, напряглась шея.

— Потерпи, Эм, — прохрипел он, длинно слизывая каплю крови.

О, Господи…

Я откинула голову на продавленную, истертую спинку дивана и все-таки закрыла глаза, стараясь контролировать дыхание, желание и теперь уже собственные гормоны.

Давай, Эм, это просто чертовы эндорфины, эстроген, тестостерон, адреналин, окситоцин, дофамин и…

Я не могла вспомнить. Я не могла заставить себя вспомнить, потому что язык Марка подобрался к сгибу локтя, потому что губы клеймили и обжигали, потому что тупая волчица…

…пролактин и серотонин.

Сосредоточься, Эмили. Прекрати сопеть, как боксер со сломанным носом.

Я закусила губы.

Горячий язык, боль и удовольствие, запах Джефферсона.

Да, дьявол!

Всего этого было для меня слишком много, слишком остро, его движения растягивались в бесконечность удовольствия, опуская невидимые рубильники в голове. Щелк, щелк, щелк. И все. Свет везде потушен, только интимная темнота и желания собственного тела.

Я вжалась в спинку дивана, пытаясь отстраниться от Марка, стиснула ноги и с трудом, но все-таки вытащила на поверхность воспоминания о Стэф и Брайане, вынудила себя вспомнить их показатели, последние данные, результаты анализов, видео с камер в палатах.

Невероятно, невозможно сложно оказалось думать о них и не реагировать на прикосновения Марка.

А он перешел к другой руке, освободив из плена правую, и я тут же вцепилась пальцами в посеревшую от времени обивку. Губы Джефферсона были в крови, походило на след от помады после поцелуя. И почему-то от этой мысли стало совсем невыносимо. Возможно, потому что помаду именно такого оттенка — немного засохшей крови, «Velour» по мнению производителей — я предпочитала.

Тело покрылось мурашками, тянуло и скручивалось в узел внизу живота, каждой клеткой, каждым участком своего тела я ощущала Маркуса. Его дыхание, запах, жар. Шорох одежды казался криком, рокотом бас гитары, пожарной сиреной. Собственное сердце бухало в горле и висках, частил сошедший с ума пульс, выдавая с головой.

Боль почти не воспринималась, будто Джефферсон просто отшвырнул ее, как баскетбольный мяч. И этот мяч — больше вне игры, попал на трибуны, в руки фанатам.

Я даже не поняла, в какой момент все закончилось, просто потому что не смотрела, не могла смотреть.

Из кататонии вырвал голос Марка.

— Все. Прости, если сделал больно.

— Больно ты мне сделал пять лет назад, Джефферсон, — прохрипела я, поднимая тяжелую и гудящую голову со спинки дивана и открывая глаза.

— Эм, я… — кажется, великий, самоуверенный самец только что получил по морде. Как непослушный щенок мокрой тряпкой.

— И мы не будем это обсуждать. Спасибо за руки, — я старалась говорить уверенно и отстраненно, надеясь, что запах моего возбуждения перебивают остальные: шоколада и крови. — А теперь пошли к Арту, я хочу выпить из него еще немного крови и разбудить.

— Артур опасен, — упрямо покачал оборотень головой.

— Не опаснее тебя, — усмехнулась. — Не опаснее моих… — чуть не назвала их кроликами, — …пациентов. Тем более сейчас.

— Эмили…

— Пошли, — я встала, постаралась побыстрее отойти, чтобы оказаться на безопасном расстоянии и поскорее полностью прийти в себя.

— Ты чертов трудоголик, — нахмурился Маркус, поднимаясь на ноги следом за мной.

— Нет. Я ленивец, прижатый к стенке жизненными обстоятельствами, — пожала плечами, проходя на кухню, открывая кран.

Запах Джефферсона нужно было смыть. Чем быстрее, тем лучше.