Порочные

Глава 5

Маркус Джефферсон

Я шел вслед за Эмили по скрипучим, ободранным ступенькам дома, нес ее чертову сумку и старался найти выход из сложившейся ситуации.

Сегодня я чуть навсегда не покалечил лучшего друга. Сегодня я в полной мере осознал, насколько Артур может быть опасен.

Это выводило из себя настолько, что хотелось по старой памяти завалиться в «Берлогу», нажраться и подраться с кем-нибудь из отбросов Макклина, лучше всего, конечно, с самим Макклином… Но мысль… разочаровывала, потому что теперь у нас чертов нейтралитет, потому что теперь мы… даже здороваемся при встрече.

Дерьмо.

На самом деле, решение могло быть только одно. И на самом деле, я его уже принял. Принял в тот момент, когда укладывал бессознательную Эм на вонючий диван, когда тащил Колдера до его комнаты. И сообщить об этом решении Бартон я собирался сегодня после ужина в большом доме. Колдеру — завтра с утра, как только он немного оклемается.

Я зашел в комнату первым, оттеснив от двери зануду, повернул ручку.

Арт выглядел… как обычный оборотень после хорошей драки.

Морда в синяках, сломанный нос, раны на плече и правом боку от моих когтей.

Я шагнул к кровати, собираясь привести друга в чувство, но зануда сжала мой локоть, вынуждая остановиться.

— Давай я сначала вылечу его, — покачала она головой. — Колдер без сознания более сговорчивый пациент, чем Колдер в сознании.

— Ты ела шоколад, — нахмурился в ответ. — Значит уже потратила на него достаточно сил, его сломанный нос и царапины затянутся к завтрашнему вечеру.

— Марк, это действительно просто сломанный нос и царапины, они не стоят того, чтобы о них говорить. Десять минут, и он как новенький.

— Вот это-то мне и не нравится больше всего. Артур опасен, Эмили.

— Я сделаю так, что в ближайшие три дня он будет не опаснее обычного человека. Не стой над душой только, — передернула Бартон плечами.

— Нет. Буди его, бери кровь и спускайся вниз, — я сверлил взглядом сиреневый затылок, непонятно как оказавшейся впереди, у самой кровати, волчицы.

— Останови меня, — бросила она через плечо и опустилась на колени у кровати, беря за руку Артура. Все произошло так быстро, что я и правда не успел ничего сделать.

Бартон и в этом осталась верна себе: упрямая и почти безрассудная в своем желании помочь. До своего отъезда из стаи она поступала точно так же. Будто ей в черепушку вшита какая-то программа: сдохну, но помогу. Отец часто этим пользовался. Да чего уж там, этим пользовалась вся стая.

У вины вкус аптечной микстуры.

Вздернуть бы сейчас Эм за шкирку, как нашкодившего котенка, и отправить в машину, но она уже работает: вижу по напряженной позе, напрягшимся спине и шее, чуть нахмуренным бровям. А значит, нельзя. Уже поздно. Сделаю, и Бартон будет плющить, как от дрянной дури, до завтрашнего полудня.

После ее отъезда я… погрузился, мать его, в тему, узнал достаточно о лекарях и их способностях, изучил, как мог, жалея стократно, что не сделал этого раньше.

Ну да кто ж мне, придурку, виноват?

Я развернулся и тихо вышел из комнаты.

Надо было сделать несколько звонков и принести Колдеру воды. После этого… этих приступов он мог выпить ведро и даже больше, и лучше, чтобы это самое ведро стояло рядом с кроватью, когда он оклемается.

Когда я снова оказался в комнате, Эмили как раз заканчивала, возвращалась понемногу в реальность: почти нормальным стало дыхание, расслабились плечи, рука уже так крепко не сжимала запястье оборотня на кровати.

Да и Арт выглядеть стал лучше — не как бомж, оказавшийся в ночлежке впервые за три года.

Колдер, вот серьезно, тебе же будет лучше, если ты с этим справишься, чем бы оно ни было.

Бартон полностью отпустила руку Арта и повернулась ко мне, взгляд был все еще затуманен, я молча протянул ей выуженную из сумки плитку шоколада.

Шоколад, кстати, тоже остался прежним — Аеро.

— Эта попытка обернуться его сильно ослабила, — прохрипела Эмили, благодарно кивнув. — Много разрывов в мышцах, кортизол зашкаливает, его нервная система как у жертвы катастрофы. Если приступы случаются так часто, как он говорит, я удивлена, почему Арт все еще жив.

— Они истощают его, — кивнул, подтверждая слова Эмили. — Он по полдня с кровати подняться обычно не может.

— Мне надо взять у него спинномозговую жидкость, — вздохнула Эмили, повернувшись полностью ко мне, но все еще сидя на полу. Она разворачивала плитку шоколада и не смотрела мне в глаза, бормотала почти под нос. Не из-за неуверенности, скорее складывалось чувство, что она просто не хочет объяснять. — Но я не могу это сделать здесь. Артура надо либо отвезти в стаю, либо в городскую больницу. Процедура неприятная, даже более чем.

— Насколько?

— Мне нужно будет воткнуть ему в позвоночник иголку длинной почти с трубочку для коктейля, — развела она руками.

— Я понял, — кивнул, размышляя. — Сегодня он уже в любом случае никуда не поедет. Давай я разбужу его, ты возьмешь анализы, и я вызову ребят, чтобы сегодня за ним присмотрели.

— Криса и Роя?

— Да.

— И я разбужу его сама, ладно? Возьму анализы. Тебе лучше выйти.

— Исключено, — покачал головой, отходя к окну. — Я не оставлю тебя с ним одну.

— Марк, ты сам только что говорил, что после приступов он не опасен. Не будь параноиком, — Эмили поднялась на ноги, откусила шоколад, подходя к сумке со своими медицинскими штуками. Я сложил все, что уцелело, туда: пузырьки с кровью, ватные палочки, которые она пихала Колдеру в рот. Остальное выкинул.

— Не обсуждается.

— Ему хреново, Марк. Стыдно и тошно. Он…

— Он не вспомнит ничего из того, что творил. Это мы уже проходили. И если ты ему ничего не расскажешь, то так оно и останется. Только… — я замер, оторвался от окна, — Стой здесь, ничего не делай, не буди его пока, — и выскочил из комнаты, а потом и из дома к машине.

Эмили оставила толстовку в тачке, хорошо, что вообще ее взяла.

Через две минуты я вернулся в спальню, протягивая Бартон одежду.

— Сейчас спрячешь руки, и Арт ничего не заметит.

Эмили без возражений приняла вещь.

— Тебе не кажется, что он должен знать?

— Должен. Но не сегодня точно, тем более не сейчас. Как ты правильно заметила, ему и без того хреново. Я поговорю с ним завтра.

Эмили бросила на меня какой-то странный взгляд, непонятный и слишком быстрый, чтобы я мог определить его значение. Я вообще в последнее время с трудом мог понять, что чувствует именно она, а не ее волчица.

Меня всегда это удивляло в зануде. Бартон слишком четко, слишком усердно отделяла себя от своего зверя. Особенно усиленно делала это в последние три года до своего отъезда. Скорее всего причиной этому был мудак-я.

Аминь, мать твою.

Колдер просыпался тяжело и долго. Выныривал из сна, будто к его ноге был привязан бетонный блок, ему сложно было держать глаза открытыми, сложно было реагировать на слова Эм. Это и его бледная изможденная рожа заставляли сжиматься кишки.

Было до отвращения тошно видеть шута-Артура таким.

Где ты умудрился подцепить эту дрянь, Артур Колдер?

— Я что-то сделал? — спросил он, как только смог связать несколько слов. Спросил хрипло и надсадно, голосом старика, потрепанного жизнью, курившего по две пачки в день и спящего в картонной коробке.

— Нет, — чуть улыбнулась Эм, помогая ему приподняться. — Все хорошо. Мне надо взять у тебя еще немного крови, потом ты попьешь и поешь, я поставлю тебе укол, и мы вместе дождемся Роя и Криса.

— Зачем они…

— Потому что ты сейчас слабее новорожденного щенка, чувак, — провел я рукой по волосам. — Я не хочу, чтобы сегодня ты оставался один. Да и компания тебе не повредит.

— Дожил, господи, ко мне приставляют няньку. Да еще такую стремную.

— Хочешь, пришлю Роя и Франческу? — усмехнулся я.

— Фрэн — маленькая тихоня, какое с ней веселье? — скривился Арт. — Лучше уж близняшек.

— Бувье? — вскинула Эмили вверх брови, а потом тоже скривилась. — Фу, Колдер, в какой момент у тебя настолько испортился вкус?

Пока мы перебрасывались словами, она успела положить к себе на колени руку Колдера и смазать сгиб локтя антисептиком, накладывала жгут.

— Принцесса, на безрыбье и рак — рыба, — покаялся Колдер. — Ты же не согласишься со мной остаться и провести жаркий вечер.

— Жаркий вечер мне сегодня предстоит в лаборатории, — легко отмахнулась Бартон. — Но, если тебя это утешит, все мои мысли будут заняты тобой, — и зануда воткнула иглу в вену.

— Ах, принцесса, ты вынуждаешь мое сердце биться чаще, — Колдер приложил руку к груди, заставив и меня, и Эм улыбнуться.

— А вот это зря, тебе бы нервничать поменьше и стрессовать тоже нежелательно. Так что держи свое сердце под контролем, Арт.

Я смотрел, как контейнеры наполняются кровью оборотня — один, затем второй — и понимал, что сейчас ее цвет отличается от того, что был в подвале. Та кровь темнее. Намного темнее, и, может мне показалось, но гораздо гуще.

Вряд ли это можно было считать хорошим знаком.

— Так что, Арт, — оторвал я взгляд от контейнера, — Рой и Крис или Рой и Фрэн.

— Первый вариант, — растянул бледные потрескавшиеся губы в улыбке Колдер, — они мне хотя бы пива притащат. Мне же можно пиво, Эм?

Эмили глубоко вдохнула.

— Если я скажу «нет», это что-то изменит?

— Изменит, — вмешался. — Я оторву им головы, если они притащат ему пиво или хоть что-то из алкоголя.

— Козел ты, Джефферсон, — буркнул обвинительно Арт.

— Извини, чувак, но без разрешения твоего личного доктора, — я кивком указал на Эм, — я тебе даже стакана воды не дам.

— Воду ему можно, и ромашковый чай, — усмехнулась девушка, вытаскивая иглу и закрывая контейнер. — Я вниз, составлю список продуктов и меню. Жду вас там, — и, похлопав ободряюще Колдера по плечу, подхватила сумку и вышла из комнаты.

Спасибо, Эм. Я всегда знал, что в тебе гораздо больше такта, чем ты обычно показываешь.

Арт тяжело откинулся на подушку, прикрыл глаза, сжал губы.

Я так и остался стоять у окна, ожидая, когда он соберется с мыслями.

На улице светило солнце, сновали подростки на великах и досках, с огромными рюкзаками и мобильниками в задних карманах. Наверняка направлялись к озеру, стараясь ухватить за хвост и взять все от последних недель лета, где-то ниже по улице лаяла, не переставая, чья-то собака, растекался в воздухе запах барбекю.

Артур молчал.

А я не считал нужным куда-то торопиться.

Надо бы потом перестелить ему постель и все-таки разобрать гору шмотья на кресле. Но это тоже может подождать. Колдер и так с трудом выносит мою помощь.

— Почему на Эмили толстовка? — еще через какое-то время спросил он, пробуя снова подняться в кровати.

К этому вопросу я был не готов, но ложь соскользнула с языка легко, словно только и ждала.

— Ты же знаешь, после возни с пациентами Эмили… теряет силы, — пожал плечами, подходя к кровати. — Замерзла.

— Забыл, — кивнул Артур, так же легко поверив моим словам. — Мне надо… — он прокашлялся. — Ты… — проглотил слова. — Я хочу…

— Пойдем, — я помог Арту встать, не давая договорить. Не давая, потому что каждое следующее слово вошло бы ржавым гвоздем в его позвоночник. — Так и быть свожу тебя в сортир и душ.

— Спасибо, — сквозь зубы процедил Колдер.

— На хер иди, — дернул башкой, вталкивая друга в ванную. — И спасибо свое туда же забери, придурок.

Артур коротко и рвано хохотнул.

Когда мы спустились на кухню, Эм что-то строчила на листе бумаги, вырванном из блокнота. Строчила упорно и сосредоточенно, настолько усердно, что нашего появления не заметила. Закусив по привычке нижнюю губу, живо напоминая мне ту самую заучку из младшей школы, которой она была, только тугих косичек не хватало и юбки в клетку из очередной частной школы.

Черт, юбка — явно не та тема для размышлений сейчас. Волк все еще рычал и царапался внутри, на губах все еще был вкус крови Бартон, вкус ее кожи. И сдерживаться получалось только чудом. У меня вообще плохо со сдержанностью и всем, что ее касается. Эта вообще не свойственно Джефферсонам, не входит в перечень комплектации при сборке.

Зануда вздрогнула, когда я наклонился над ее плечом, чтобы заглянуть в листок.

— Закроешь рукой, как в школе? — усмехнулся, выпрямляясь.

— Ты не учился со мной в школе, — отложила Эм ручку.

— Но ты ведь так делала, Эмили? Не давала списывать плохим парням?

— Так и быть, — Бартон повернулась на стуле, окинула меня немного насмешливым взглядом, — расскажу тебе то, чего обо мне никто не знает — я сама списывала у плохих парней, — и, повернув голову к Арту, севшему снова напротив: — Я составила для тебя меню на первое время.

— Меню? — Колдер, кажется, завис. — Это…

— У тебя истощение, — строго покачала Эмили головой, а я все-таки вытащил у нее из-под руки исписанный листок. — Тебе надо увеличить количество приемов пищи и количество калорий. Я не диетолог, но на первые несколько дней сойдет.

— А после? — оторвал я взгляд от клочка бумаги.

— Я написала знакомой, — Эмили заправила за ухо прядь волос, — сегодня-завтра придет ответ.

— Парни привезут, — кивнул я. — А у тебя будет неплохой рацион, чувак, — усмехнулся, протягивая список Колдеру.

— Ты издеваешься, принцесса? — друг ошарашенно уставился на волчицу через несколько секунд. — Да меня же порвет на части, как волка из дурацкой сказки.

— Я в тебя верю, — холодно улыбнулась Эмили, захлопывая крышку ноутбука и поднимаясь на ноги. — И так как ты сегодня еще не ел, пора начинать. Иди пока поваляйся у ящика.

Звучало явно не как пожелание, скорее, как приказ. И Арт, тихо ворча себе под нос что-то о том, что именно он думает об Эм и ее командных замашках, поплелся в гостиную.

Поплелся, как старый дед, шаркая ногами, едва заметно шатаясь. Сгорбленная, скукоженная фигура, торчащие сквозь футболку кости, острые локти.

Я убрал список в карман, отведя взгляд от проема двери.

И именно этот волк меньше часа назад бросался на меня, рычал и норовил вцепиться в глотку. А дай я ему такой шанс, порвал бы и не заметил.

— Ему нужен белок и углеводы, мясо, — Эм стояла у холодильника с упаковкой яиц в руке. — Сделаешь омлет?

— Да.

— Хорошо. А я пока приберусь наверху. Не могу на это смотреть. Это… — Бартон не договорила, только поморщилась, передавая мне яйца, и направилась к лестнице.

Да ей и не нужно было договаривать.

Арт здесь — как алкоголик в хосписе. Оторванный, выброшенный, без семьи. В старом, обшарпанном доме, посреди ничто.

— Я и сам…

— Не стоит, — покачала девушка головой, остановившись рядом. — Ты и так достаточно потоптался по его самолюбию. Он с трудом, но сдерживается, если ты еще начнешь и убирать за ним белье, Арт сожрет себя с потрохами. Помощь от меня ему будет принять не так унизительно.

— Ладно… Хорошо, — согласился, отворачиваясь к плите. Отворачиваясь, чтобы не показывать Эмили выражение собственной рожи.

— Да, — прозвучало едва слышное, и волчица ушла.

А я шарахнул сковороду на конфорку и нажал на кнопку, злясь непонятно на кого. Хотя… скорее всего, на себя. Ведь я собирался… Собирался действительно оторвать Колдера от семьи, от стаи. И чувствовал себя из-за этого последним мудаком и говнюком, не понимая и не представляя, как буду ему об этом говорить.

Так, ладно… Омлет.

Сейчас лучше сосредоточиться на нем. К тому же Бартон сказала, что сможет обеспечить спокойствие волка Колдера на несколько дней, а заучка слов на ветер не бросает, и значит, у меня в запасе эти самые несколько дней.

Крис и Рой приехали, когда мы заканчивали завтрак, веселые раздолбаи были на этот раз сосредоточенными и напряженными, но ровно до того момента, как вошли на кухню и увидели Колдера: напряженные спины тут же расслабились, в позах появилась наигранная непринужденность.

Эм увела Арта наверх, чтобы поставить какой-то укол, а я остался с парнями, отдавая распоряжения и объясняя ситуацию. Отреагировали они куда лучше, чем я предполагал. Эм спустилась вниз, когда волки перетаскивали пакеты с едой из машины в дом.

Собрала вещи, вышла на улицу, не произнеся ни слова, снова ожесточенно кусая губы, снова практически до крови.

— Что ты думаешь? — я остановился рядом, разглядывая закрывшую глаза, подставившую лицо солнцу, волчицу.

— Пока ничего. Ничего, о чем тебе следовало бы знать, — она так и не открыла глаз, подняла руку к шее и, слегка откинув голову назад, помассировала затылок, взъерошив волосы сумасшедшего цвета.

— Я отменю сегодня собрание в большом доме, — сказал, забирая из рук Бартон сумку и делая шаг вниз, к машине. — Ты устала, — ее пальцы были ледяными, кожа покрылась мурашками, не смотря на теплую, почти жаркую погоду.

— Не стоит, — прозвучало уверенное в ответ. — Чем быстрее я с этим разберусь, тем быстрее начну нормально работать. Твои родители все еще в Станфорде?

— Да, — кивнул, — им слишком нравится это место, думаю, они останутся там на зиму. А твои? — я обернулся.

— Мы не общаемся, — усмехнулась Эмили, открывая глаза. Открывая и тоже спускаясь с лестницы, снова став напряженной и сосредоточенной. Глаза потемнели, руки она спрятала в карманы джинсов.

— Мне жаль, Эм.

— А мне нет. Это их выбор, и я не несу за него ответственность. И я не обязана соответствовать и подстраиваться. Я почти двадцать лет только этим и занималась: подстраивалась под альфу, стаю, под них. И как-то… утомило, знаешь. Быть не собой очень выматывает, оказывается.

Я промолчал, открывая перед девчонкой дверцу машины, предпочитая оставить мысли на этот счет при себе.

Эм сильная и упрямая и все еще не прощает ошибок, ни своих, ни чужих. И последнее — для меня новость очень дерьмовая.

Вот только, как и Эм, я упрямый и не умею проигрывать. И это дерьмовая новость для Бартон.

Я завел мотор, и заучка наконец-то вынырнула из своих мыслей. Не сомневаюсь, что думала она о родителях. Как бы там ни было, а семья значит для нее гораздо больше, чем она хочет показать, как и для любого волка.

— Крис осматривала Колдера? — Бартон протянула руку к радио, начала щелкать волны.

— Нет. Он не разрешил.

— Что значит «не разрешил»? — рука замерла над кнопкой.

— Только то, что говорю. Мы пытались не один раз, но… Крис просто не смогла к нему пробиться. Он не захотел… Что ты ему вколола?

Эмили не ответила, выпрямилась на сидении, оставив в покое дурацкое радио, и уставилась на дорогу перед собой.

— Эмили? — позвал я.

Никакой реакции.

— Эй, — коснулся острого колена, — земля вызывает воздух, Эм, спустись с Луны.

— Что?

— Что ты вколола Артуру?

— Седативное для зверя. Он проспит несколько дней. За эти несколько дней, надеюсь, Арт немного отдохнет.

— Ты все-таки поняла, что с ним? — сощурился я, бросая быстрый взгляд на девушку на соседнем сидении.

— Нет, — губы Эм превратились в тонкую полоску. — Я не волшебник, так что ни хрена я не поняла. Это временная мера, Марк, раствор вызывает привыкание достаточно быстро, максимум, что могу гарантировать — три недели, это при хорошем раскладе, потом состав перестанет действовать на Колдера.

— Я тебя понял, — кивнул и почувствовал, как отпустило. Немного, но отпустило. Значит, у меня есть примерно три недели на то, чтобы вернуть Колдера в нормальное состояние, точнее эти три недели есть у Эм.

Я еще раз бросил короткий взгляд на Бартон. Три недели… Эмили вводит себе ту же дрянь, что и Колдеру? Каковы шансы?

Значит, и у меня примерно столько же времени, может чуть меньше, чтобы приручить Бартон, не Эм — волчицу, а Эм — человека, раз уж она настолько разделяет свои две сущности. Это непонятно, странно и почему-то жутко раздражает.

Бартон держится как шпион во вражеском лагере, как футбольный фанат Челси в баре Реал-Мадрида, как чувак с бигмаком в забегаловке Бургер Кинга, как гринписовец на лодке китобоев: отстранено, осторожно, стараясь слиться с окружающим пространством.

И это веселит и тоже почему-то бесит одновременно.

Как и ее толстовки. Безразмерные широкие толстовки, кажется, что они с чужого плеча, мужские. Но, на удивление, Бартон в них невероятно женственная, маленькая, хрупкая.

Как только мы въехали на территорию поселения, Эм выскочила из машины и скрылась в больнице, а я отправился к дому: надо было решить пару вопросов, в том числе определиться наконец-то с кандидатами на роль сопровождающих в охотничью луну.

А ведь до нее оставалось совсем ничего — три дня, и щенки отправятся на свою первую охоту. В этом году их немного: всего шестеро, но шестеро малолеток на охоте, для альфы, который поведет молодняк впервые — тот еще геморрой.

В большом доме наверняка уже накрывали столы и раздвигали мебель. Почти вся стая выразила желание прийти сегодня туда, что несколько удивило, потому что я совершенно не понимал такого непонятного, острого интереса к Бартон.

Не потому что она была его недостойна, потому что… Потому что, черт, если смотреть правде в глаза, то Эмили права, здесь особо никогда и никому не было до нее дела.

Но стоило опуститься в кресло в кабинете и открыть ноутбук, как причина стала понятна. Осмыслить толком ничего не удалось, на столе зазвонил телефон.

— Джефферсон, — прогудело в трубке.

— Макклин, — отозвался я, откидываясь на спинку.

В аду замерзли черти.

Разговор вышел хоть и коротким, но продуктивным — в основном про предстоящую охотничью луну, Конарду тоже впервые выпала сомнительная честь самому, в качестве альфы тащиться ночью в лес и тащить туда сходящих с ума от бушующих гормонов волков в пубертате. Блеск же!

А поэтому нам надо было обговорить и определиться с маршрутами, чтобы, не дай бог, задиристые щенки вместо оленя или кабана не перегрызли друг друга. И Макклин по поводу предстоящей вылазки, похоже, дергался похлеще меня.

Засранец утащивший Крис из стаи, самоуверенный говнюк, чувствовал себя неуверенно, перестраховывался и бесился.

Странно, я больше не ненавидел его, не считал причиной ссоры с Хэнсон, но вот привычка соперничать и дразнить осталась.

Хорошая на самом деле привычка — она помогает оставаться в тонусе.

А потом Конард передал трубку Крис, и разговор затянулся еще минут на сорок, в течении которых я вяло просматривал документы и так же вяло отвечал на вопросы. Кристин спрашивала про Эм и Арта и уговаривала заглянуть в «Берлогу».

Бар я по-прежнему не переваривал, поэтому уговоры так и остались всего лишь уговорами. А по Крис по-прежнему скучал, мне не хватало наших с ней посиделок на мостках у озера и пробежек вдоль по берегу озера по утрам.

Да и вообще, за этот год я знатно заебался.

И хоть оно того стоило, порой хотелось послать все в жопу и свалить на Аляску, куда-то, где не ловит мобильник, нет вай-фая, а интернет — по расписанию два раза в сутки, не больше часа.

Так, ладно, Джеффесон, встряхнулся!

До вечера есть еще несколько часов, и за это время надо бы успеть решить пару вопросов с новыми поставками и просмотреть отчеты. А завтра бы неплохо наконец-то появиться в офисе.

После ухода отца я занялся вопросами реорганизации и перестановками, расширением. Сейчас именно моя компания обеспечивала почти сорок процентов грузоперевозок на западном побережье, и, если все пойдет по плану, к следующему августу цифра вырастет еще на двадцать пунктов. Поэтому пора заканчивать наматывать сопли на кулак и наконец-то посмотреть отчеты и условия новых потенциальных партнеров.

За пять лет мне удалось подмять под себя почти весь рынок, я поглощал компании и… нет, мне не было за это стыдно. В этом бизнесе, как и в лесу, прав тот, кто сильнее, у кого больше денег и острее чуйка. И так уж получилось, что этим засранцем оказался я. Кто уж тут виноват…

А в девять вечера я стоял оперевшись о камин в огромной гостиной, потягивал пиво и смотрел, как Эм устало и натянуто улыбается бывшим «членам семьи» и вяло отмахивается от вопросов. Пока ее спрашивали только о причине приезда, и это не могло не радовать. Бартон что-то врала про отпуск и ребят из колледжа, про какие-то вещи и Кристин. Врала пока достаточно успешно.

Она тоже держала бутылку пива, но так и не прикоснулась к нему ни разу за весь вечер, руки действительно зажили, поэтому вместо толстовки Эм надела рубашку, подкатала рукава, как и большинство здесь присутствующих. Выглядело так, будто она и не уезжала. Или уезжала, но, как обычно, на учебу, а теперь вот приехала на каникулы. Очень странное чувство, флэшбэк в прошлое, словно на зернистой пленке кинопроектора. Почти меланхоличная картинка.

Если бы не напряженная атмосфера, висевшая вокруг туманом с озера. Стая присматривалась, стая осторожничала.

— Так говоришь, в отпуск приехала? — звонкий голос Ленни, подошедшей к Бартон, и тон, которым был задан вопрос, заставили меня напрячься, отлепиться от стены и сделать несколько шагов к Эм.

— Привет, Ленни, — зануда выдавила очередную улыбку. — Да. Решила увидеться с друзьями из колледжа и забрать остатки вещей. Думала увидеть Арта, но… — она развела руками, не договорив. Получилось почти естественно, настолько, что даже я едва уловил наигранность в голосе и позе.

Ленни наклонилась к Эмили, за спиной брюнетки стояло еще несколько волчиц. Лиззи, Сара, Блейз и Стефани. Они дружили еще со школы, не разлей вода, во всех проказах всегда вместе, на всех тусовках и на всех вылазках. Иногда мне казалось, что у них одни мозги на пятерых.

— А потом, значит, снова свалишь? — последнее слово вырвалось протяжным, очень ленивым шипением. Так, словно волчица смаковала этот звук.

— Уеду, — кивнула невозмутимо Эм, повыше поднимая подбородок, распрямляя плечи, расслабленная поза в мгновение сменилась напряженной и собранной, глаза заледенели. Как леденели у нее всегда, когда зануда давала отпор.

— И ты думаешь, что вот так просто можешь заявиться в стаю? Спустя пять лет, будто ничего и не было?!

— А почему нет? — уголок губ Бартон дернулся.

Я тяжело вздохнул, оглядел помещение. Волки напряглись, вслушиваясь в начало перепалки, осторожно придвигаясь ближе, тише стали разговоры и звон бокалов и бутылок.

Я сделал еще один шаг вперед и поймал себя на том, что мне почти жаль Ленни.

Бартон размажет ее сейчас по паркету, даже не словами, просто взглядом, просто потому что может. Уж я-то знаю прекрасно, какой острый у этой хрупкой девчонки язык. И что кусает она всегда точно в шею, прицельно, чтобы сразу перебить артерию и залить все нахер кровью. Хорошо, что в этот раз кровь будет не моя.

— Ты бросила нас и уехала, — ткнула в заучку пальцем Клейборн. — Передала стаю!

Эмили холодно отвела от себя чужую руку, а потом нахмурилась, уставившись в пол, потерла ладонью лоб, подняла взгляд обратно на волчицу.

— Не могу, — покачала она головой.

— Чего не можешь? — влезла молчавшая до этого Сара. Стенфорд всегда была немного посмелее, чем остальные клоны Ленни. Иногда даже у нее проскальзывал намек на собственное мнение, жаль только, что случалось это нечасто.

— Никак не могу вспомнить, чтобы кто-то из вас пытался меня остановить. Вот не получается, — развела Эм руками в стороны. — Разве что Крис, но у нее тогда своих проблем хватало. Так что свали с дороги, Ленни, и клонированных барби своих забери, не искушай судьбу.

— Как сукой была, так и осталась, — зарычала волчица, вмиг заводясь. — Ты должна…

— Я никому ничего не должна! — отбила подачу Бартон, затыкая Клейборн. — Тем более тебе, — усмехнулась презрительно и почти спокойно, а потом замолчала, вгляделась в перекошенное злобой лицо волчицы. — Ох-ре-неть, — протянула задумчиво Эмили, обходя застывшую Ленни, — да ты завидуешь… Что, муж достал, стая бесит, а свалить духу не хватает? Сходи в «Берлогу», развлеки себя и народ, как раньше. Ты ведь скучаешь именно по этому? По старым-добрым веселым денькам?

Тонкий намек на толстые обстоятельства бурной юности волчицы. Ленни зарычала низко и тягуче, пригнулась.

— Не нарывайся…

— Иначе что? Набросишься на меня? Как раньше? Повзрослей, Ленни.

Бартон все еще была удивительно спокойна, стояла по-прежнему чуть сбоку, смотрела равнодушно и холодно, только сжимались в бледную полоску губы.

А Клейборн бросилась, бросилась на Эм, но… руки с отросшими когтями схватили лишь воздух. Эмили просто отошла. Маленький шаг в сторону, и парни перехватили разозленную и подвыпившую девушку, а я встал за спиной зануды.

— Чего ты так бесишься, Ленни? — спросила Эм, склонив голову набок.

— Ты предала стаю!

— Я никого не предавала, — отмахнулась Бартон. — Чтобы кого-то предать, нужно чтобы этот кто-то был. У меня не было стаи.

— Зато сейчас есть, да? Твой сраный совет! Вот только, когда накрыло, ты спряталась не у них, а у нас! Сука!

— Что?

— Мы все-таки не в глуши живем, Бартон, — снова влезла Сара. — Тут, конечно, не Эдмонтон, но мы знаем, чем ты занимаешься в совете. Мы знаем, что ты делаешь, чертова убийца! Да ты не только стаю предала, ты вообще всех волков предала!

— Ты бредишь, — покачала головой Эмили. Прозвучало едва слышно, растерянно. И я осознал, что зануда ничего не знает. Вообще ничего из того, что произошло за последние два дня в этом ее центре. А обстановка там накалилась. Появились у стен какие-то протестующие с плакатами на картоне, по периметру выставил охрану. Обвинения становились все громче и злее. Здание забрасывали краской, работающих там волков оскорблениями. Журналисты кучковались на парковке перед центром, как стая помоечных голубей в дождь на одном узком карнизе, орали на перебой в камеры, стараясь переплюнуть друг друга в умении раздувания информационных поводов. Сотрудники лаборатории по-прежнему не давали комментариев, чем еще больше подстегивали фантазию СМИ.

Как ни крути, а получалось, что Эм действительно вовремя уехала.

— С фактами сложно спорить, Бартон, — прошипела Лиззи. — Скоро вашу богадельню прикроют, и ты об этом знаешь, и поэтому решила вернуться. Просить защиты. Вот только ты, как всегда, думаешь только о себе. Ты — угроза для стаи!

— Что за бред?

— Вас обвиняют в опытах над оборотнями, — прошептал я в ухо Эм. — В пытках, издевательствах и убийствах.

Эмили развернулась так резко, что пиво выплеснулось ей на руку, неверяще уставилась на меня, стараясь разглядеть что-то в моем лице, хмурилась, побледнела еще больше.

— Обвиняют… Кто?

Ее голос звучал почти неслышно, губы едва шевелились. Она смотрела на меня с каким-то непонятным выражением на лице, как у ребенка, который говорит, что не верит в монстров под кроватью, а сам каждую ночь трясется от страха.

— Пока только газеты и какие-то защитники каких-то там прав.

Бартон опять начала кусать губы, отвела взгляд в сторону, осмотрела волков за моей спиной. Пальцы на несчастном горлышке сжались так, что на какой-то миг мне показалось, что стекло не выдержит и треснет.

— Это чушь…

— Я знаю, — я обнял девушку за плечи одной рукой, заставил повернуться вместе со мной к волкам. — Эмили Бартон здесь по такому же праву, как и все вы! — прорычал. — Она — член стаи и всегда желанный гость, от нее не отказывались и не изгоняли. Это я пригласил Эмили Бартон сюда, не доверяя ей, вы не доверяете мне. Так что? Не доверяете?

Тишина.

— То есть теперь вы заткнулись?! — прорычал, начиная заводиться. — Если не доверяете, значит бросайте вызов! Ну?

— Мы доверяем альфа, — нестройный хор голосов, сдержанные кивки.

— Не слышу, мать вашу. Вы стая или наделавшие в штаны тинейджеры?

— Мы доверяем, альфа! — уже громче и увереннее.

— Еще раз услышу что-то подобное, заставлю землю жрать! Этих вывести отсюда, — кивнул парням на Сару и Ленни, — с ними будет отдельный разговор. Совсем охренели.

— Мы так не думаем, Марк, — раздалось откуда-то сбоку.

— Мы помним, как Эм лечила нас и наших щенков, когда сама была еще ребенком, — снова чей-то голос.

— И уж стаю перед тупыми идиотами мы отстоять сможем, — заржал Стив. — Эмили, мы рады тебя видеть!

Эм неловко улыбнулась, кивнув волку, и высвободилась из моих рук. Через миг ее окружили волки, снова посыпался град вопросов.

Я убедился, что новых выпадов в сторону заучки не предвидится, и вышел, направляясь к собственному дому. Стражи должны были отвести Ленни и Сару ко мне. Предстоял долгий и тяжелый разговор, возможно, с бабскими визгами, соплями и истерикой.

Чудесная перспектива. Альфа — должность мечты.

В такие моменты я чувствовал себя той самой миссис Саммерхолд в школе в гетто или Дэнни Де Вито перед классом новобранцев.

— Альфа, — склонила голову Ленни, стоило мне войти в кабинет. Жест зеркально повторила Сара. Обе стояли с таким видом, будто готовы бухнуться на колени и ползать на брюхе, лишь бы заслужить мое прощение, вот только я не верил этим позам, взглядам и неловким движениям.

— Вы сегодня меня разочаровали, — провел рукой по волосам. — Ленни, ты под домашним арестом на неделю, за территорию стаи ни ногой. Сара, на тебе работа в ночлежке на вокзале. У них дни профилактики, а народу не хватает. Мэр слезно просил выделить кого-нибудь из наших для охраны.

— Это… нечестно… — пробормотала Ленни. — Я всего лишь беспокоюсь о стае!

— Твоя задача родить мужу щенков, а не беспокоиться о стае. До конца этого месяца ты должна забеременеть, — усмехнулся я, с удовольствием отмечая, как теперь по-настоящему бледнеет лицо волчицы, как округляются ее глаза, как пухлые губы хватают воздух.

Они с Нэдом объявили себя парой три года назад, поставили метки, и вроде бы все наладилось. Забияка-Ленни успокоилась, начала обустраивать семейный быт, прекратила устраивать мелкие разборки и задирать других волчиц, нарываться на неприятности в городе.

Вот только полгода назад из отделения городской жандармерии мне позвонил Нэд… Ленни надралась в баре на юге и устроила драку. Разбила голову и сломала нос официантке. Человеку. С девушкой, к счастью, все обошлось, впрочем, как и с судом. Я оплатил лечение, дал щедрые отступные, позаботился о том, чтобы пластику делал лучший хирург, но… Но за волчицей с тех пор присматривал. И чем больше проходило времени, тем больше понимал, что все вот-вот вернется на круги своя. Жена Нэда постепенно снова превращалась из почти образцовой Николь Кидман в отбитую Бритни Спирс. И вот именно в этом и была главная угроза для стаи. Слов волчица не понимала, слушать не хотела.

Сегодняшняя стычка с Эм стала для меня последней каплей.

Ленни не просто задиралась, она отлично манипулировала: месяц назад из-за нее подрались двое щенков. Подрались серьезно, один все еще хромает.

— Либо так, либо я собираю совет по вопросу твоего изгнания из стаи.

— Но…

— Тема закрыта. Ты поняла меня? — я всмотрелся в бледное лицо девушки. Она сжала кулаки, по вискам катился пот, в глазах плескался гнев.

Стражи за моей спиной не издавали ни звука, молчала Сара, не решаясь поднять на меня взгляд, источая страх и покорность.

— Да, альфа.

— Хорошо. Сегодняшняя твоя выходка стала последней каплей. Если еще раз что-то подобное повторится, я вообще запрещу тебе выезжать в город. Некуда спустить энергию? Занимайся с щенками или гоняй по лесу белок!

— Это больше не повторится, альфа, — выдавила волчица, отступая на шаг и склоняясь еще ниже. Руки все еще были сжаты в кулаки.

— Услышал тебя. Надеюсь, ты понимаешь, что сдержать обещание в твоих же интересах, — я заставил собственного зверя угомониться и взял инстинкты под контроль. Ленни хотелось размазать по полу. Потом посмотрел на Фрэда и Дерека. — Отведите их по домам. С Нэдом я поговорю сам.

— Он обходит территорию, альфа, — подал голос Дерек. — Сейчас должен быть у утеса.

— Хорошо.

Я дождался пока стражи выведут волчиц, и отправился к въезду. Сара все-таки была умнее Ленни, сдержаннее уж точно: не спорила и не оправдывалась.

Я тряхнул головой.

Она терпеть не могла людей, терпеть не могла работать, а лучше всего — у Сары очень чувствительный нос. Надеюсь, неделя среди бомжей вправит ей мозги, ну или чем там ее Бог наградил вместо них.

Разговор с Нэдом получился длинным и тяжелым. Оборотень выглядел потерянным, подавленным, совершенно непохожим на себя. Он хмурился и злился, извинялся вместо жены, даже порывался извиниться перед Эм. Но вместо этого я отправил оборотня домой. Взбешенной Ленни муж сейчас явно нужнее, чем холодной упрямице Бартон. К тому же с занудой я собирался поговорить самостоятельно. И не только о том, что случилось на «семейной встрече».

Вот только, когда через два часа я вернулся в большой дом, Эмили там уже не было. Не было ее и в больнице, и дома.

Я замер на дорожке, стараясь понять, куда она могла деться. Огляделся и скрипнул зубами: машины Эм на дорожке не наблюдалось.

Я достал мобильник и набрал Эдварда — сегодня он дежурил на въезде в поселок. Эмили уехала час назад. Выглядела нормально, переодеваться не стала.

Я сощурился, замерев на дорожке, тихо ругаясь про себя и поминая добрым словом зарвавшихся волчиц, а потом вернулся к своему дому, чтобы взять ключи и отправиться в город.

Кажется, я догадывался, куда поехала зануда.

Северная окраина, местная СиЭнТауер и Бартон, сидящая на полу, свесившая ноги сквозь перила в пустоту.

Я заметил ее, когда только подъезжал, кажется, в руках она держала бутылку пива. Я понятия не имел, откуда у нее ключи, я понятия не имел, за что она любила это место, но я отлично помнил, как точно так же нашел ее здесь лет десять назад, может, чуть меньше или чуть больше. Тем летом она должна была уезжать в какую-то частную школу в Торонто, и за две недели до отъезда с ней стало совсем невозможно. Эм огрызалась чаще, чем обычно, хамила и грубила, задирала меня и Крис. И в конце концов подралась с Грейс Шорн, расцарапала волчице лицо, сломала нос и руку. А после ничего не объясняя, показав мне средний палец, прыгнула в машину и уехала.

В тот раз я искал ее почти всю ночь, нашел здесь. В точно такой же позе, только без пива.

Я стоял внизу, опираясь о собственную машину, и разглядывал темный силуэт.

Эм меня заметила, сомнений не было. Ее взгляд ощущался так, будто зануда стояла рядом, будто касалась моих плеч, груди руками, самыми кончиками пальцев.

Я достал из кармана зазвонивший мобильник, не глядя принял вызов, не отводя взгляда от волчицы. Эмили молчала.

— Я могу подняться к тебе? — спросил, вслушиваясь в тихое дыхание.

— Нет, — холодное и короткое. Фигура в темноте практически не изменила позы, не пошевелилась, только руку с трубкой к уху поднесла, когда набирала меня.

— Хорошо, давай тогда поговорим так. Мне жаль, что все так вышло, Ленни и ее клоны практически не изменились со школы. На самом деле они всех достали.

— А мне нет.

— Что? — не понял я, продолжая вглядываться в девушку. Она глотнула пива, поставила бутылку на пол.

— Не жаль, что так вышло, — объяснила Бартон, придвигаясь ближе к перилам. Она согнула одну ногу в колене, положила на нее подбородок, свободной рукой обхватив стальной прут. Эмили смотрела вниз, на меня.

— И поэтому ты сидишь там?

— Я сижу здесь не из-за того, что случилось сегодня в бывшем доме твоих родителей, Джефферсон. Я сижу здесь, потому что мне надо подумать. Высота, она… прочищает мозги.

— И пиво?

— Это кока, Марк. И у меня в багажнике ее несколько бутылок. Можешь взять себе одну.

— Ты не знала о том, что происходит в центре, — не вопрос, утверждение. Слишком красноречивым было поведение Бартон сегодня вечером, чтобы оставались какие-то сомнения.

— Не знала. Точнее знала, но не обо всем. Я тут послушала радио, — она снова сделала глоток из бутылки, поболтала ногой в воздухе, — пока ехала сюда. Все не так плохо, как могло бы быть, но гораздо хуже, чем должно было быть. А еще, пока ехала, я позвонила своему куратору. Дня через два сюда приедет лаборант.

— Зачем тебе лаборант, Эм? Почему не попросить Фрэн?

— Потому что я ей не доверяю. И я сказала тебе о лаборанте не для того, чтобы спорить на эту тему. Просто предупредила.

— Ты по-прежнему не прощаешь ошибок, да? — выдохнул в трубку.

— Ты знаешь, что в этот раз дело не в прощении, правда?

Я не спешил отвечать на вопрос. Меня неприятно царапнула последняя фраза, ее формулировка. Бартон и правда всегда умела посылать трехочковые в корзину без особых усилий. Почти пугающая способность.

— Спускайся, Эмили.

— Зачем?

— Нам надо поговорить.

— Мы и так разговариваем, разве нет?

— Нет. Я хочу смотреть тебе в глаза, когда буду говорить, спускайся.

Тишина. Почти оглушающая, напряжение, вдалбливающее иглы в позвоночник и шею. И тысяча вопросов, повисших в воздухе. И всего один важный.

— Ты приказываешь? — очень тихо.

— А я могу тебе приказать?

Тихий смех, тихий и искренний. Только очень короткий. И я внезапно поймал себя на том, что до этого момента никогда не слышал такого смеха у Эмили. Ее смех всегда ехидный, колючий, острый, как охотничий нож.

— Нет. Наверное, нет.

— То есть ты не уверена? Эмили Бартон в чем-то не уверена? Нас ждет конец света, зануда?

— Я — ученый, Марк. И никогда ни в чем не уверена, — в голосе девчонки все еще чувствовалась улыбка. Эм сидела там, наверху, смотрела на меня, болтая ногой в воздухе, прижимая трубку к уху, потягивала колу и улыбалась. Но…

— Спускайся, Эм. Давай подумаем здесь, внизу, над тем, что тебя беспокоит.

…она была слишком далеко. В этот странный августовский вечер, как будто целиком вырванный из тех времен, когда я еще только собирался поступать в колледж, когда самой большой проблемой было протрезветь до того, как вернешься в стаю из города, когда вода в озере была теплой всегда, несмотря на время года, когда я еще думал, что люблю Кристин Хэнсон и что она обязательно будет моей Луной. И звезды на небе тоже словно были оттуда, и ветер, и запах леса. И Эмили Бартон… Зануда и язва, слишком правильная маленькая волчица, слишком заносчивая, смеющая со мной спорить и не соглашаться, смеющая меня отчитывать и тыкать мордой в собственные ошибки.

— Что меня беспокоит…

— Ты думаешь о том, чтобы уехать? — спрашиваю и чувствую, как легкое беспокойство зверя во мне переходит в злость. Она горчит на кончике языка и вырывается из груди длинными, протяжными выдохами. Зверь недоволен, более чем недоволен.

— Нет.

И снова тишина. Я не торопился задавать следующий вопрос, пытаясь понять, хочу ли, готов ли услышать то, что она скажет. И насколько вообще мне нужно услышать то, что она скажет. Разве это что-то изменит?

Очень странный вечер. Очень странный разговор.

— Скажи, ты бы приехала, если бы не Арт? Если бы я просто позвонил тебе и попросил приехать. Не важно по какой причине?

— Нет.

— А если бы я приехал за тобой?

— Нет, — слишком быстро, почти не задумываясь над ответом. Так, словно этот ответ был заготовлен заранее и тщательно отрепетирован. Так, как будто Эмили думала об этом не один раз. И, несмотря на значение, мне нравится этот ответ.

— Мы играем в правду или действие, Джефферсон?

— Никаких игр, Эмили. Мне хотелось бы верить, что мы переросли этот возраст.

— Думаешь? — легкая насмешка в словах.

— Надеюсь.

— Ладно, тогда и ты ответь на мой вопрос. Только честно, Маркус. Потому что я пойму, что ты врешь. И если ты соврешь, значит….

Бартон не договорила. Будто с силой оборвала себя на полуслове, испугавшись или засомневавшись.

— «Значит» что?

— Значит, мы все-таки играем. Ответишь?

— Да, — шея начала уставать, а Эм так и не изменила позы, только взгляд стал еще напряженнее. И еще больше стала моя необходимость видеть ее передо мной, чувствовать тепло тела, дыхание, смотреть в зеленые, холодные глаза. Еще пять минут. Я даю ей еще пять минут, а потом поднимусь. — Я отвечу, и ты спустишься.

— Нет, Марк. Мы так не договаривались.

— Мы вообще никак не договаривались, — я отталкиваюсь от машины и иду ко входу, тяну на себя дверь. На другом конце трубки тишина. Даже дыхания не слышно.

Сзади раздается какой-то звон, и в этот же миг я слышу, каким частым и шумным стало дыхание Эмили.

Я оглянулся, только чтобы убедиться. Бутылка коки разлетелась на осколки. У ступенек — горлышко, у передних колес моей машины — дно и часть с этикеткой.

У дверей сидел охранник — сонный мужик с чашкой кофе и планшетом в руках.

Его удалось усадить на место при помощи тридцатки и фразы о том, что я за девушкой. Кажется, последнее обрадовало его куда больше, чем мятая банкнота.

— Ты внутри? — наконец-то раздалось в телефоне.

— А ты сомневалась?

— Ладно. Только помни, ты обещал ответить честно, — Бартон частит, фраза слилась в одно слово, без интонаций и пауз.

— Отвечу, — я уже на третьем этаже. Лифтом пользоваться опасался — связь могла и оборваться.

— Чтобы ты сделал, если бы они оказались правы?

Я не понял. Смысл вопроса ускользнул и растворился.

— Кто «они», зануда? И в чем именно правы?

— Ленни и Сара… Что если я и правда убийца, что если я и правда мучаю оборотней, издеваюсь над ними, провожу эксперименты и опыты? Что если это правда?

Я замер, сбросил вызов и все-таки направился к лифту. Дверцы кабины открылись через минуты три, а еще через три минуты я толкал тяжелую дверь на открытую смотровую площадку. Город отсюда был как на ладони, ветер пробирался под футболку, трепал волосы.

Эмили была на ногах, стояла ко мне спиной и всматривалась в огни, засунув руки в карманы. Она не услышала меня. Или сделала вид.

Я остановился меньше чем в шаге от волчицы, разглядывая напряженную фигуру.

— Значит, я не зря гоняю стражей по лесу.

Эмили вздрогнула и обернулась. Все-таки не заметила.

— Марк… — она выглядит растерянной и немного напуганной, взъерошенной и совершенно беззащитной. Эм явно не была готова услышать правду. Глаза блестят, расширен зрачок, брови сведены к переносице. От нее пахнет колой и летом.

— Я знаю, — я сделал шаг вперед, склонившись к Эмили, — что совет и его лаборатории не занимаются благотворительностью. Я понимаю, что за твою учебу тебе приходится с ними расплачиваться. Я подозреваю, что то, что происходит в центре, скорее всего грязно, гадко и жестко.

— Ты не… — попыталась что-то сказать Бартон, но я не дал, сжимая тонкие плечи.

— А еще, вопреки твоему мнению, я знаю тебя. Маленькую строгую девочку с косичками, как крысиные хвостики. Ты слишком правильная, Эмили Бартон.

— Это не значит, что я не убивала, — она смотрит мне в глаза с настолько откровенным вызовом, что этот вызов почти затмевает другое чувство. Эм напряжена, насторожена, готова врезать мне по морде, оттолкнуть, наорать.

— Не значит, — соглашаюсь. — Да и плевать.

И наклоняюсь, накрывая ее губы своими. Такие же напряженные губы, как и вся Эм сейчас. И… И все, черт возьми. Нет больше города внизу, нет звуков и запахов. Только ее вкус и вкус дурацкой, слишком сладкой колы. Тонкие косточки ребер сквозь рубашку, узкие лопатки, шея, которую можно обхватить сзади большим и указательным пальцами.

Я не хочу торопиться и быть грубым, но не могу. Сдерживаться очень сложно. Голод по ней, как охотничья луна, не оставляет ничего, кроме инстинктов и животной необходимости поймать жертву, насладиться ей, не сдерживаясь и ни на что не обращая внимания.

Эмили вздрагивает, с шумом втягивает в себя воздух, пробует отстраниться, но лишь упирается спиной в ограждение. Ее руки стискивают и натягивают мою футболку, я чувствую, как воротник впивается сзади в шею, оставляя след на коже.

Я поднимаю Эмили, вздергиваю на себя, заставляя обхватить ногами, разворачиваюсь и делаю несколько шагов к стене. Вжимаю, вдавливаю Бартон в кирпичную кладку, втискиваю в себя. Ее запах прошивает с ног до головы, вкус губ отключает последние попытки сдержаться. Клыки давят на десны.

Эм толкает меня в грудь, тянет за волосы, когти царапают кожу затылка — до дрожи приятно, — отрывая от себя. Ее дыхание частое, шумное, сбитое. Глаза сверкают злостью и похотью.

— Гори в аду, Маркус Джефферсон, — шипит она приглушенно, сдавленно.

— Только в одном котле с тобой, Эмили Бартон, — рычу в ответ, сжимая ее задницу. Ее ноги все еще вокруг моей талии, и я скольжу рукой по джинсам, к жару в развилке бедер. И Эмили не сдерживает стон. Откидывает голову назад.

Нет.

Я притягиваю ее к себе за шею, заставляю склониться.

Мне мало.

Зверю внутри меня мало.

Я только попробовал ее губы, и мне, мать его, мало.

Одежда чертовски мешает, дурацкая футболка и рубашка, у нее слишком узкие, слишком плотные джинсы.

Я врываюсь языком в приоткрытый рот и почти насилую его. Прижимаю язык к небу, лаская, поглаживая, сплетаю с ее языком, чувствуя аккуратные клыки.

Она совершенна на вкус. Как выдержанный виски, как гребаный Канадиан Клаб. И мне кажется, что я наконец-то понял, за что его так любил Аль Капоне.

Я пробираюсь рукой под рубашку Эм, оторвав, кажется, несколько нижних пуговиц, скольжу по изгибам талии, к груди. Маленькой и аккуратной. На ней гладкий бюстгальтер, никаких рюш, никаких кружев, просто гладкая, немного скользкая ткань и неплотная чашечка, сквозь которую я ощущаю затвердевший сосок.

Меня разрывает желание. Выворачивает нутро.

Я хочу одновременно сжать зубами сосок, и пройтись языком вдоль вены на так чертовски соблазнительно выгнутой шее, и не разрывать поцелуй. Потому что во рту у Эм так крышесносно влажно и горячо, потому что ее язык так бесстыже смел и откровенен.

У нее очень нежная кожа, очень мягкая, и мне до одури, физически необходимо оставить на ней свои метки — темнеющие следы собственных поцелуев.

Я прикусываю губу Эм и все-таки отрываюсь от горячего рта, касаюсь шеи. Пульс под моим языком частит и срывается. Когти волчицы царапают затылок и плечи, пальцы зарываются сзади в волосы, она ерзает, выгибается, подается мне на встречу, сжимая ногами все сильнее и сильнее. Ее мышцы напряжены, запах желания дразнит и делает только хуже.

Кажется, что если я не трахну ее сейчас, то сдохну или двинусь. А может сначала двинусь, а потом сдохну.

Я сжимаю рукой грудь, перекатываю сосок в пальцах, дурею и тупею от ее стонов и всхлипов. Они, как иглы, впиваются в нервы, проникают в кровь, раздирая когтями дикого желания изнутри. Я больше не выдержу ни минуты, ни секунды.

Близость и движения Эмили с каждым мигом все яростнее и несдержаннее, глаза закрыты, выгнутая шея и спина, когти рвущие мою футболку. Стоны и всхлипы все громче, а запах все четче, насыщеннее.

Все тот же неправильный, не цельный запах. Ему недостает всего нескольких нот, но сейчас эти недостающие ноты, как дыры на страницах книги — раздражают, мешают, не дают полностью насладиться.

— Что ты с собой делаешь? — спрашиваю, поймав Эмили за подбородок.

— Марк…

— Посмотри на меня, Эмили, — рычу я и действительно пытаюсь ей приказать. Мне надо увидеть ее глаза.

Она поднимает веки, медленно, с усилием, на лбу складочка, и капля пота стекает по виску справой стороны.

Я не могу удержаться.

Подхватываю эту каплю, растираю на языке и снова всматриваюсь в глаза Бартон.

— Что ты принимаешь? Что колешь себе? Почему у тебя другой запах?

— Не все ли тебе равно? — в ее взгляде туман желания, зрачки расширены, почти полностью закрывают радужку. — Заканчивай трепаться, Джефферсон, — шершаво хрипит она, потираясь о меня бедрами и животом, опираясь руками о плечи.

— Эм…

Она затыкает меня. Впивается в рот и тут же прикусывает губы.

— …твою ж…

Эмили стягивает с меня футболку, отшвыривая куда-то в темноту, я избавляюсь от ее рубашки, сдергиваю с Бартон, не обращая внимания на треск ткани.

Херовее места, чтобы заняться сексом, пожалуй, не найти.

Кирпич стены — сырой и шершавый, пол — грязный и холодный. Я не хочу, чтобы на ее коже остались царапины, я не хочу, чтобы она касалась грязной кладки.

Но остановиться уже не могу.

— Джефферсон, — Эм шепчет прерывисто, сдавленно, на вдохе, и ее зубы прикусывают мне мочку уха, и через миг язык спускается к шее.

Да твою же ж мать…

Клыки давят на кожу, она вылизывает меня и кусает, царапается, пока я стаскиваю с нее лифчик, пытаюсь справиться с пуговицей на джинсах. Гребаных узких джинсах.

Кровь шумит в голове, как истребитель на взлете, запах еще ярче и насыщеннее, мне почти больно, потому что стояк не просто каменный, он, сука, титановый. И я бы, наверное, даже посмеялся над этим, если бы у меня осталась хоть капля мозгов. Вот только мозгов не осталось совсем. Даже намека. Не-а. Пусто.

Я ставлю Эмили на ноги, заставляя оторваться от себя, перехватываю руки, заводя за спину — чертова пуговица наконец-то подалась — опускаю джинсы и белье вниз.

— Невозможная…

Мне достаточно света, чтобы рассмотреть Эмили. И я смотрю на нее, пожирая глазами каждый участок дрожащего, влажного от пота тела.

Кожа молочно-белая, темнеющие соски, пульсирующие вены на шее, узкая талия и идеальный живот — мышцы пресса ровные, четко очерченные, длинные. Невероятные изгибы талии, задница сердечком, грудь и стройные ноги.

Она разглядывает меня так же пристально, с такой же жадностью и желанием во взгляде. Скользит взглядом по шее и плечам, груди, к паху.

Член дергается, яйца болезненно сжимаются.

— Я хочу тебя, Эмили, — рычу, как будто без моих слов непонятно, и дергаю на себя, снова захватывая рот, спускаюсь к шее, а рука скользит по идеальному животу вниз.

Все еще не отпускаю ее рук, заставляю Эм грудью вжиматься в себя. Ее кожа чувствуется охренительно: жаркая, влажная, нежная.

В голове проносятся картинки того, как она будет ощущаться подо мной, на мне, в душе, в воде озера, на столе, на ковре, везде.

Я скольжу пальцами еще ниже и накрываю лоно.

Там очень тесно и горячо.

Клитор набух.

— Марк… — стон, как сладкий карамельный ликер.

— Да?

Я дразню ее, глажу и обвожу бугорок, а самого колотит от желания. Но я хочу, чтобы она стонала, чтобы совсем потеряла голову, чтобы охрипла от стонов и криков.

Я — эгоист, заносчивый засранец. И сегодня Эмили Бартон кончит у меня в руках, и только мне решать, как и когда это произойдет.

— Марк… — ее клыки впиваются мне в ключицу. Не прокусывают кожу, и все же меня простреливает насквозь от этого движения. Рык такой громкий, что слышен, наверное, на несколько миль вокруг. Наверняка, охранник внизу выронил из рук планшет, разбил любимую кофейную кружку.

Я опускаюсь на колени, обвожу языком пупок, скольжу ниже. Выцеловывая, прикусывая, втягивая в рот солоноватую от пота кожу.

Голова Эмили откинута назад, приоткрыт истерзанный мной рот, вздулась и судорожно бьется вена на шее, соски торчат, капли пота скатываются по ложбинке вниз.

Она невероятно сексуальна, невозможно хороша.

Таких, как Эм, просто не бывает. Она не может существовать ни в одной реальности, ни в одном из миров, и тем не менее она здесь, плавится и стонет от моих прикосновений. Всхлипывает. Так сладко, так горячо.

Очень горячо.

Я наконец-то накрываю ее лоно губами, пробуя на вкус, смакуя, подыхая. Наслаждаюсь каждым движением, каждым ее откликом, больше не удерживая тонкие запястья.

Мне нравится, как она реагирует, даже больше чем просто нравится. Эм подается навстречу, стонет, хрипит, зарывается пальцами глубже мне в волосы, натягивает, причиняя боль. И эта боль меня тоже заводит.

Я ускоряю свои движения, вхожу в нее сначала одним, а потом и двумя пальцами.

Эм очень узкая, очень тугая, и это окончательно сводит с ума.

Всего несколько движений, поглаживаний, и она с громким криком кончает, взрываясь оргазмом у меня на языке.

А я облизываю губы, поднимаясь с колен. С трудом, но все-таки поднимаюсь, помогаю Эмили с одеждой, все еще наслаждаясь ее вкусом. Он растекается на языке, как сироп, заставляет животное внутри на время успокоиться. Он все еще возбужден и заведен, но доволен тем, что его женщина кончила. От этого веет чем-то диким и первобытным.

Эмили податливая и мягкая, разомлевшая.

Ее рубашку теперь только выкидывать, бюстгальтер так и не удается найти, поэтому я надеваю на нее свою футболку. Она порвана на спине в нескольких местах, но это все же лучше, чем ничего.

Стояк в штанах убивает, и мне сегодня предстоит долгий ледяной душ.

Вот только оно того стоило.

Я подхватываю все еще ошалевшую Эм на руки и вызываю лифт.

— Марк…

— Давай до завтра отложим все, что ты хочешь мне сказать. А сейчас я просто отвезу тебя домой.

Короткий звонок, и металлические двери открываются. Я нажимаю кнопку первого этажа и медленно целую Эмили.

Завтра она подвесит меня за яйца за то, что произошло на смотровой площадке мини СиЭн, но это будет только завтра.

Я улыбался и старался ни на миг не забывать, что все, что случилось, совершенно ничего не значит. Не значит, что Эм сдалась, простила, покорилась. Не значит, что я теперь могу заявить на нее свои права. Не значит, что завтра она не пошлет меня на хер.

Но это значит, что у меня все-таки есть шанс. И он чертовски неплохой.

Мужик на посту охраны провожает нас настороженным, напряженным взглядом. Бартон прячет лицо у меня на груди, стоит ей только столкнуться с охранником взглядом, и это смешит.

Я сдерживаюсь, чтобы не расхохотаться в голос, нечеловеческим усилием.

На улице подхожу к своей машине, намереваясь усадить зануду на пассажирское сидение, но она выскальзывает из моих рук, отходит.

— Я поведу сама, — бросает через плечо. — Ни за что на свете ты не заставишь меня оставить мою малышку здесь на ночь.

— О том, что ты приехала сюда одна, ночью, мы тоже поговорим завтра, Эмили, — скалюсь я. Ее глаза в мгновение вспыхивают.

— У-у-у, — тянет заучка насмешливо, — кто-то опять строит из себя альфу? Я почти боюсь, — поднимает руки вверх, продолжая идти к машине, виляя заднице так, что я снова ее хочу. Звенит сигнализация.

— Бартон…

— На перегонки, Джефферсон? — оборачивается волчица на миг и садится за руль.

— Сумасшедшая, — качаю головой. — Что получит победитель?

— Желание, — пожимает она плечами. Пожимает спокойно и уверенно, захлопывая дверцу, и я тут же оказываюсь внутри своей тачки, мигаю фарами, подтверждая соглашение.

У нее спортивная тачка, и… не надо быть гением, чтобы понимать, что на прямом участке она бы меня сделала, как щенка, но тут… Тут могут быть варианты. Слишком низкий клиренс, задний привод… Не на этих дорогах, зануда. Явно не на этих.

Мы выезжаем одновременно, с разницей в секунду, и срываемся сразу же в девяносто миль, дорога перед глазами встает почти вертикально, в ушах снова кровь, в крови — адреналин. Из-под колес летят гравий, мелкие камешки, ветки.

Я давно так не гонял, давно так не кайфовал. В динамиках ревет какая-то тяжелая муть, рычит мотор, смех перекрывает басы.

Я не спускаю с машины Эм взгляда, вижу, как она тоже хохочет, запрокинув голову, вижу, как напряжены ее руки на руле.

Бартон то вырывается вперед, то отстает. Мы играем в догонялки практически всю дорогу. Визжат шины, воняет иногда паленой резиной и вспархивают с веток птицы непривыкшие к подобному, разбуженные ревом машин. Я благодарю бога, что все-таки купил механику.

А когда до поселения остается миль десять, Эмили вырывается вперед и исчезает за поворотом, заставляя мой желудок подскочить к горлу и вдавить педаль газа в пол до упора.

Вот только уже через пять минут я с удивлением проношусь мимо нее, застывшей посредине дороги, доезжаю до въезда, разворачиваюсь и еду назад.

Эм стоит, скрестив руки на груди, опираясь бедром о капот своей «малышки» и злится. Злость во взгляде, позе, даже дыхании.

Я торможу, открываю окно.

— Эмили?

Она закатывает глаза, молча открывает пассажирскую дверцу и падает рядом.

— Что…

— У меня бензин кончился, ясно?! — рычит Бартон, а я срываюсь на смех.

Хохочу до слез все то время, пока мы снова разворачиваемся, доезжаем до поселения, едем к ее дому, и никак не могу заткнуться, хотя надо бы.

— Закрой пасть, Джефферсон, — бросает Эм, когда мы останавливаемся. Она похожа на взбешенного мопса: хмурая, ворчащая, раздраженная. Очень смешная.

Так же раздраженно и порывисто она выскакивает из машины.

— С тебя желание, Эм! — кричу ей вслед, все еще хохоча.

— И слава богу, что только одно, Джефферсон! — отзывается она.

А я усмехаюсь и с трудом сдерживаюсь от того, чтобы не сказать, что желания два. Помнится, когда-то она сказала, что выполнит все, что захочу, если я стану альфой.