После предательства (СИ)

Глава 47

Казалось бы, эмоции уже должны улечься, опуститься на дно, ведь я нашел сына, и с ним все в порядке.

Он со мной, в машине, тихий, как мышонок, и я постоянно слежу за ним в зеркало заднего вида. Но чувство вины все еще душит меня. Всего этого было можно избежать, будь я внимательнее к сыну, а не к его истеричной матери.

Я не должен был обращать внимания на провокации бывшей, после того как Марк изъявил перед ней желание поехать с нами.

Как же, блядь, там ведь Яся и моя дочь, с которыми Юля запрещает общаться сыну. Глупый ход, Юля, очень глупый!

В конце концов мне пришлось поставить ее перед фактом: Марк поедет со мной. Я снял с нее груз ответственности, пожалуйста, развлекайся спокойно, но это же Юля, она не может без сцен. Мне кажется, она создана для того, чтобы превращать мою жизнь в ад. Жизнь моей семьи и своего сына.

Даже во время поисков, когда я, блядь, разрывался от звонков, она, черт возьми, долбила телефон каждые пять минут.

Ее поведение, конечно, можно оправдать: она мать и ее сын пропал, но она не понимала одной простой вещи — я не мог отвлекаться на непрерывные истеричные выпады, которые только нервировали и не давали сконцентрироваться.

Я и без них был в полном ахуе. Не знал, за что взяться. Куда, к кому бежать. Меня просто прибивало к земле от чувства тотального бессилия и невозможности исправить все здесь и сейчас. Но во время всего этого хаоса я осознал одно: если бы с моим сыном что-то случилось, я никогда бы себя не простил.

Я снова смотрю в зеркало заднего вида.

— Ну ты как, приятель?

Марк сидит насупившись, шмыгает и вытирает нос рукавом куртки. Не отвечает. Но я принимаю его молчание. Он стал свидетелем не самого приятного, если можно так сказать, разговора с его матерью.

Господи, Юля когда-нибудь убьет меня своими выходками. Каждый раз, когда я должен с ней встретиться и заговорить, каждый гребаный раз я чувствую себя стоящим на краю обрыва. Все эти манипуляции… как же они меня заебали! Я знаю, что она хочет лучшего для своего ребенка, но мы должны делать это лучшее правильно, и если не вместе, а порознь, то в любом случае адекватно. Иначе все пойдет наперекосяк.

Хотя… все уже давно наперекосяк, а я тщетно пытаюсь это исправить.

Единственный человек, который помогает мне не сойти с ума, — Яся. Даже сегодня, в отличие от Юли, она не обрывала мне телефон и не выносила мозг, а ведь я знаю: она переживала не меньше всех нас, и на девяносто процентов уверен — винила и себя в случившемся. Но как же я благодарен ей за проявленное понимание и терпение.

Я сворачиваю во двор, который в полночь обычно пустой и тихий.

Сегодня его освещают вспышки красно-синих мигалок, толпятся люди, стоят полицейские и служебные машины. Прищуриваюсь.

Подъезжая ближе, я понимаю, что пиздец творится именно возле моей парадной. Мне приходится припарковаться на соседней парковке.

Тревога змеей сворачивается в груди, и мне хочется потереть это место ладонью, чтобы притупить неприятное чувство.

Заглушив машину, оборачиваюсь к Марку.

— Посиди здесь, хорошо?

Он выглядывает вперед, хлопая длинными, слипшимися от слез ресницами.

— Марк, — прошу посмотреть на себя. — Сиди здесь, пока я не приду, понял?

Кивает.

Рывком отстегиваю ремень и выхожу из машины, на ходу запахивая пальто. Дергаю ворот, чтобы прикрыться от порывов холодного ветра.

Проталкиваюсь сквозь толпу глазеющих и перешептывающихся любопытных соседей.

— Извините… Позвольте… Я пройду…

Но внезапно меня останавливает сотрудник оперативных подразделений, схватив за плечо.

— За ленту не заходим.

Скидываю с себя его руку. Вдох. Выдох.

— Я здесь живу.

— Придется немного подождать.

А потом я замечаю Ясю, и все переворачивается в груди, скукоживается, затягивает таким узлом, что меня простреливает острой болью.

Она вся в слезах, ее руки в крови, блузка тоже запачкана, и мне становится так хуево, что в глазах белеет. Но я все равно вижу, вижу наручники на руках, под которые ее ведут два мужика в форме. Яся бледная, губы дрожат, а когда наши взгляды встречаются, я получаю еще один невидимый удар в грудь.

Это последнее, что на хрен вырывает у меня тормоз, и я перепрыгиваю сраную ленту и в считанные секунды оказываюсь перед Ясей. Беру ее лицо в ладони, не обращая внимания на предупреждения. Лишь крепче сжимаю его.

Ее взгляд такой пустой, будто она силится меня узнать, но узнает не сразу. Это просто вырывает мне из груди сердце.

— Демид…

Яся задыхается, слезы вырываются из ее глаз с новой силой. Пытаясь хоть ненадолго совладать с дрожащим подбородком, она что-то говорит мне, но я не могу разобрать.

— Отошел в сторону!

— Секунду! — рявкаю, не отрывая глаз от Яси.

— В-варя… п-присмот-три… п-п-присмот-три за ней…

— Детка… — слова выходят с болью, будто я наглотался иголок, а в следующую секунду Ясю вырывают из моих рук, и я не успеваю продолжить, потому что меня самого грубо отпихивают в сторону. Но я все равно слышу ее призрачный шепот, будто зависший в воздухе: «Я ничего ей не сделала…»

Что за херня…

В полнейшем раздрае дергаюсь в ее сторону, но меня удерживают на месте силой, а потом я вижу людей в форме скорой помощи, выходящих из парадной с носилками, на которых лежит тело, прикрытое простыней.

Сердце гулко бьется в груди, когда я замечаю длинные темные волосы, свисающие локонами с каталки и мое сопротивление моментально улетучивается.

Кровь стынет в жилах. Я узнаю хозяйку этих волос до того, как при неосторожном движении ее рука безжизненно соскальзывает, стягивая простынь и открывая лицо Юли, а вместе с тем и ее голову с окровавленным виском.

Тошнота хватает за горло, я чувствую, как все тело немеет, но потом что-то теплое касается моей руки, что-то маленькое и несмелое, я опускаю взгляд и вижу прижавшегося ко мне Марка.

Когда до меня доходит, что он смотрит на свою мертвую мать, я хватаю его на руки и как можно быстрее скрываюсь в парадной, под гул в ушах подхожу к лифту, прижимая парня к себе. То, какой он тихий и неподвижный, пугает меня. Черт, черт, черт… какого хера…

Я захожу в лифт и первые секунды тупо стою, сам ничего не понимая, а потом заставляю себя нажать кнопку нужного этажа.

Делаю длинный вдох и прерывистый выдох.

Несмело накрываю голову Марка ладонью и прижимаюсь поцелуем к его виску. Я не могу подобрать слов, потому что не уверен, смогу ли ответить на вопросы, которые могут возникнуть в его маленькой головке.

Мелкая дрожь расползается по всему телу, замораживая меня и затрудняя движения, но я усилием воли выхожу из лифта и как в плотном, вязком тумане бреду к своей квартире, двери которой открыты.

В парадной мельтешат люди, но я не обращаю на них внимания, переступаю порог квартиры и опускаю Марка на пол, действуя на автопилоте.

Гул мужских голосов переплетается с голосом моей матери. Твою мать!

Я тут же срываюсь с места, утягивая за собой сына, потому что боюсь оставлять его одного, а когда понимаю, что мою мать допрашивают, пока на диване хнычет маленькая напуганная Варя, меня накрывает.

— Выйдите из моей квартиры! — повышаю голос, обозначая свое присутствие.

— Ой, а вот и сынок мой… — слышу лепет матери, но не реагирую.

— Гражданин Серов, у меня к вам тоже есть вопросы…

— Я отвечу на все ваши вопросы в отделении. Выйдите из моей квартиры.

Мужчина явно собирается вступить со мной в полемику, и я срываюсь на крик:

— Дайте мне пять минут! В конце концов, вы пугаете моих детей!

Второй мужчина кивает.

— Ладно, пошли, мы в принципе здесь закончили, нужно еще соседей допросить.

Однако первый не сводит с меня цепкого взгляда, произнося твердым голосом:

— У вас пять минут.

Пошел на хуй.

Я отворачиваюсь и, взяв Марка за руку, иду к Варе, которая сидит на диване с заплаканным личиком. Ублюдки ебаные.

— Иди сюда, малышка, — я подхватываю Варю на руки, и она цепляется за мою шею, как маленький испуганный зверек.

— Где мамочка? — всхлипывает она. — Качу к маме…

Я тяжело сглатываю, в голове полный пиздец, пока я пытаюсь понять, что блядь здесь произошло.

Яся — убийца… да на хуй это! Если однажды она подняла руку на Юлю, это не дает мне или кому-либо еще никаких оснований обвинять ее в подобном. Юля кого хочешь может довести. Могла… Я не знаю, что произошло здесь на самом деле, но я, черт возьми, разберусь.

Я усаживаю Варю на кровать, она трет кулачками глаза, опускаюсь перед ней и притягиваю к себе Марка.

— Послушайте меня внимательно. Я должен сейчас уехать, но я вернусь, хорошо? Я обязательно вернусь, но вы… вы должны пообещать мне, что будете приглядывать друг за другом, ладно? Я… Я… — опускаю голову, сжимаю зубы и надавливаю пальцами на веки. — Черт возьми… а-а-а-а, — рычу, чтобы перебить эмоции. Смахиваю ладонью с лица гребаные слезы и набираю полную грудь воздуха.

— Посему ты пакаешь?

Вскидываю голову и встречаюсь с удивленными глазами дочери. Сглатываю, усмехаюсь невесело.

— Я… эм… В глаз что-то попало, — я пытаюсь улыбнуться, но получается хреново.

— Ты плачешь, потому что моя мама умерла?

Внутри все замирает, и я медленно перевожу взгляд на Марка. Хотелось бы мне соврать ему так же легко, как дочери. Что его мама не мертва и он увидит ее завтра. Но я не могу… мне нечего ему сказать.

Я сглатываю ком в горле, опускаю взгляд и снова смотрю на сына. Как же так-то, блядь? Тру кулаком лоб. Тяжко — пиздец. У меня мясорубка из чувств внутри, будто все внутренности перемололо, а этот пацан сидит как из камня сделанный.

— Сейчас вы должны лечь спать, я очень вас прошу поспать и дать мне время, а завтра мы обо всем поговорим, хорошо? — Сам слышу, что голос искажен эмоциями, поэтому прочищаю горло, пытаясь протолкнуть гребаный ком, снова мешающий говорить и дышать, а потом целую Марка в лоб, Варю — в макушку и встаю на ноги.

— Разрешаю включить мультики и лечь на одной кровати, чтобы вы могли приглядывать друг за другом, окей? — натянуто улыбаюсь.

Ребята переглядываются, но в итоге соглашаются со мной неуверенными кивками. А я, чувствуя себя разваливающимся на куски, выхожу из спальни и осторожно прикрываю за собой дверь. Господи, как же это… блядь…

Упираю руки в бока, запрокидываю голову и задерживаю в груди воздух, пока легкие не начинают гореть, а потом шумно выдыхаю. В душе не представляю, с чего мне начать разгребать этот пиздец.

Нужно поговорить с матерью. Не лучший свидетель в пользу Яси, но что я еще имею? Ни хуя. Просто ноль, мать вашу. В башке пусто, а на душе тонна дерьма, которая тянет ко дну.

Простонав и агрессивно растерев лицо ладонями, рычу от отчаяния и злости и иду искать мать.

Ее нет ни на кухне, ни в гостиной, ни в одной из спален. Она оказывается в парадной возле дознавателя. Ей же больше всех нужно. Черт ее подери.

— … они очень плохо ладили с Юлечкой, — мать утыкается в платок, бубня тихим голосом, — а такая девочка была хорошая. Такая хорошая. Не то что эта гадина. Я никогда не одобряла выбор сына, эта Ярослава мне с самого начала не нравилась, а тут влезла — и разбила такую па…

Но договорить она не успевает: я в два шага приближаюсь к ней, буквально хватаю за шкирку и затаскиваю в квартиру, захлопывая за собой дверь.

— Сына… — охает она в шоке, — ты совсем обалдел?

— Закрой свой поганый рот, — цежу сквозь зубы, нависая над ней. — Закрой свой чертов рот, мама, и больше не смей лезть!

— А что… что я сказала-то? Правду! Или ты хочешь прикрывать убий…

Я грубо хватаю мать за плечи, толкаю к стене, обрывая ее слова, и она испуганно распахивает глаза, но мне похуй. Меня трясет, я с трудом сдерживаюсь, чтобы не потрясти ее за голову как бедную курицу перед тем, как над ней занесут топор.

— Заткнись, — угрожающе рычу, — заткнись, черт возьми!

— Да как ты сме…

— Смею! Смею, мама. И я предупреждаю последний раз: следи за языком, потому что я доберусь до правды, я доберусь до нее, и если твои слова окажутся ложью…

Грохот в дверь прерывает меня, затем раздается басистый голос:

— Ваше время вышло. Вы должны проехать с нами для дальнейшей беседы, гражданин Серов.

Пауза. Сверлю мать взглядом, прожигаю насквозь, а потом припечатываю жестким тоном:

— Яся не убийца.

Тяжело дыша, отпускаю ее, небрежно, будто держал в руках самую настоящую грязь. Она испуганно хватается за грудь и смотрит на меня выпученными глазами.

Еще никогда в жизни я не испытывал к ней такого презрения. Даже когда она терпела измены отца, не вызывала во мне такой гадливости, как сейчас. Будто только в этот момент я осознал, в кого давно превратилась моя мать. В мерзавку.

— Ты остаешься с детьми, — я нервно провожу ладонью по волосам, — и не дай бог, мама, не дай бог, ты плохо отнесешься к Варе. Я, черт возьми, сам тебя спущу с этой же лестницы! Это моя дочь, ясно тебе? И ты, блядь, примешь ее, как родную, хотя она и есть родная! Не смей обижать ее, не смей, мать. Я клянусь: порву за нее. И за Ясю порву. Они мои, нравится тебе это или нет, они, блядь, мои! И ты будешь их уважать!