После предательства (СИ)

Глава 48

Прижимаясь лбом к холодной бетонной стене, я заставляю себя проглотить горечь слез, просто дышать и не думать о месте, в котором меня заперли, как животное в клетке.

Но как о нем можно не думать? Оно давит меня своими стенами, будто огромные пальцы — крошечное жалкое насекомое.

Шумно втягиваю носом воздух, которого здесь практически не чувствую, и что-то во мне ломается.

Прижавшись затылком к стене, сползаю по ней на пол, хватаюсь руками за голову и раскачиваюсь из стороны в сторону.

Нет, нет, нет… я ни в чем не виновата. Они ошибаются. Скоро все это закончится, меня не посадят, это не может быть правдой… не может ведь?

А что, если у меня не будет никаких доказательств? Откуда им взяться?

Вдох-выдох, вдох-выдох. Но это не приносит мне и толики облегчения. Становится только хуже.

Паника… ее так много внутри, что я чувствую, как она кипит в моих венах. У меня нет ни малейшего представления о будущем, но я успокаиваю свое сердце хотя бы тем, что если со мной что-то случится… Я нервно сглатываю. Что-то нехорошее… У Вари будет Демид. И я знаю, что он хорошо позаботится о нашей дочери.

Однако это знание не подавляет подступивший к горлу страх. Животный, разъедающий изнутри точно кислота. Потому что… потому что я хочу тоже о них заботиться, быть рядом и видеть, как растет моя дочь, просыпаться с Демидом, быть его утром, днем и вечером, хочу прожить с ним каждую долбаную минуту и стареть вместе с ним… Мне страшно, невероятно страшно лишиться всего этого. Я не могу… не могу… господи… сколько дают за убийство?

И сколько мне еще сходить с ума в этой дыре?

Сколько, сколько, сколько…

Среди затхлых стен, где я даже не могу вдохнуть полной грудью.

Где одиночество и тишина творят в моей голове страшные вещи.

Где я задыхаюсь страхом неизвестности.

Почему все это происходит со мной? Почему? Неужели я недостаточно настрадалась в своей жизни? Неужели я не заслужила передышки?

Горло дергается, и я сглатываю эмоции, раздирающие его. Зачесываю дрожащими пальцами волосы и сжимаю их на затылке до боли в голове.

Я до сих пор чувствую холодный металл на своих руках и хочу избавиться от этого отвратительного ощущения.

Вскакиваю на ноги и, как обезумевшая, тру пальцами свои запястья до жжения, до онемения кожи. Тру, будто хочу стереть их до костей, но внезапно останавливаюсь…

Тяжело дыша, перевожу взгляд на свои дрожащие пальцы и запекшуюся под ногтями кровь. Ее кровь… я убийца.

Нет, нет, нет… не смей винить себя в этом!

Живот сводит от потребности вывернуться наизнанку. И я начинаю метаться из стороны в сторону, тряся руками, будто это поможет избавиться от въевшейся под кожу крови…

Но в конце концов хватаюсь за края старой раковины, не в силах больше сдерживать тошноту… И из меня вырывается поток горькой желчи…

Сплевываю вязкую слюну.

Зажмуриваюсь.

Твою мать.

Как же жжет в горле…

Трясущейся рукой я открываю кран и, слив немного воду брызгаю ею себе в лицо, чтобы хоть ненадолго привести себя в чувство.

Это помогает лишь на секунду: как только холодок обманчивой свежести улетучивается, реальность снова обрушивается тяжестью мыслей, которые, точно крысы, окружают меня.

Господи… я не в себе.

Сполоснув рот и вытерев его предплечьем, отшатываюсь и сажусь на койку, смотрю в одну точку, пытаясь прокрутить в голове все, что случилось до того, как я оказалась за решеткой, но помню только неподвижное тело Юли, застывшее в неестественной позе.

Эта картина выжгла себе место под веками, я вижу ее, даже когда закрываю глаза. Господи. Я запомню это на всю жизнь. А потом этот ужасающий взгляд Галины Петровны и ее вопли, что я — убила…

Я хотела закричать: это не правда, я ни в чем не виновата, но шок так крепко вцепился в меня узловатыми пальцами, что из скованного горла не вырвалось ни звука.

Даже когда вышли соседи, я слышала их голоса, но уже не понимала ни слова.

Паника холодком ползла по позвоночнику. Выше и выше. Чтобы обернуться вокруг шеи ледяной удавкой.

Такое же ощущение я испытала, когда мои руки сковали наручниками. Они были настолько тяжелыми, что мне хотелось рухнуть или провалиться сквозь землю, чтобы не слышать плач моей дочери, которую они разбудили, а я не могла ничего поделать, они не позволили мне даже успокоить мою малышку…

Вокруг меня все крутилось, будто меня распяли на чертовом колесе, я почти ничего не соображала. Только помню мгновение, когда теплые руки Демида коснулись моего лица, когда прозвучал его голос, полный тревоги… Но я так быстро этого лишилась, что теперь сомневаюсь, как было на самом деле.

Дальше — все как в тумане, меня привезли в отделение полиции, повели в кабинет досмотра — комнату с решеткой и приколоченным стулом, на него меня усадили. За решеткой был стол, за которым сидел мужчина в форме и листал какие-то бумаги. Позже он представился дежурным изолятора временного содержания.

Он удостоил меня одним только сочувствующим взглядом, в котором я успела прочесть немой вопрос: «Ну как же тебя так угораздило?»

Цокнул, скривив губы и буркнул что-то насчет реального срока, грозящего мне. Про то, что это место не для таких, как я. И что-то еще …

Но сердце так громко билось в ушах, что я слышала его через слово.

Кто-то басом прокричал, чтобы я сняла ремень и вложила его в протянутую через решетку руку, потом украшения и даже резинку для волос.

Все было так сюрреалистично, что я начинала думать: может быть, я просто вижу кошмар, а когда закрою и снова открою глаза, он исчезнет?

Но он не исчез.

Ничего не исчезло.

Это был не кошмар, а самая настоящая реальность.

Кое-как онемевшими губами я ответила на банальные вопросы по личным данным, ответы мужчина записывал в какой-то журнал, повторяя вслух каждое мое слово. Будто эхо рикошетило от стен.

Закончив с оформлением, меня заставили подняться на нетвердые ноги и проследовать в другое помещение с кучей матрасов и покрывал. Предложили выбрать что-то получше, но мне было настолько все равно, что ватными руками я взяла первый попавшийся комплект в охапку, но не смогла удержать — все рухнуло на пол. Цокнув, дежурный поднял вещи и донес их по длинному коридору в мою… камеру.

В крохотную комнатушку: бетонный квадрат с зарешеченным окошком, койкой и столом, рядом с которым я не сразу заметила раковину и унитаз.

А еще здесь было слишком тихо. Все это сводило с ума. Действовало на нервы.

И хоть камера и была довольно чистой и аккуратной — никакого мусора или грязи, спертый многолетний запах будто въелся в стены и отравлял воздух.

А сейчас отравляет и мои легкие.

Поднявшись на ноги, я взлохмачиваю волосы, чтобы избавиться от мыслей, которые мучают меня, носясь по кругу.

Я не знаю, сколько прошло времени с того момента, как меня заперли, я плохо ориентируюсь… во времени и ощущениях. Кажется, я здесь уже очень долго. Мечусь от стенки к стенке. Рву на себе волосы и кусаю нижнюю губу до крови. Потому что ни черта не чувствую, кроме тревоги, давящей на грудь, и тошноты, скручивающей живот.

С каждой бесконечной секундой, проведенной здесь, стены смыкаются все ощутимее, и воздуха становится меньше.

А что, если я не вынесу всего этого и умру? Это было бы так просто и невозможно одновременно, я должна жить ради моей малышки. Жить и бороться. Я должна вернуться к ней. Но как?

Сердце бьется ненормально быстро, будто пытается вырваться и улететь к дочери, причиняя физическую боль. Испугавшись, я прикладываю к груди руку и молю его успокоиться. Я не умру. Не здесь и не сейчас. Ни в любое другое время, пока буду нужна своей малышке.

Медленно выдохнув, делаю длинный прерывистый вдох и заставляю себя сесть на койку, а лучше лечь и заснуть…

Хлопок двери где-то в коридоре вырывает меня из этого состояния, и я замираю.

Дверной замок щелкает. Сжав кулаки, я вскакиваю на ноги, а потом я вижу его … и воздух покидает легкие с шумным выдохом иррационального облегчения, прежде чем я бросаюсь в объятия, которые мгновенно окутывают меня теплым чувством безопасности.

Он здесь. Он пришел!

— Тише, детка, тише, — его губы прижимаются к моим волосам, а сильные руки стискивают невозможно крепко. Моя дрожь передается Демиду, отчего его голос искажается до неузнаваемости: — Успокойся, моя девочка. Мы все решим. Со всем разберемся.

Я хочу сказать ему все, что не успела, но он опережает меня, обхватывает лицо ладонями и целует. Бесцеремонно. Будто это жизненно необходимо ему. Глубоко и грубо, а я впитываю всю силу его губ. Рук и тела, которым он прижимает меня к стене.

Сердце подскакивает к горлу, я с жадностью зарываюсь пальцами в волосы Демида и сквозь слезы отдаю ему себя без остатка в этом поцелуе.

Будто все, что у нас есть, — только эта минута.

Мы поглощаем прерывистое дыхание друг друга, пока в легких не заканчивается воздух и, через силу отстранившись, соприкасаемся лбами и тяжелым дыханием, которое у нас сейчас одно на двоих.

С колотящимся в горле сердцем я трусь носом о нос Демида и не хочу, чтобы эта минута заканчивалась. Я не хочу, чтобы он уходил. Но он же не уйдет отсюда один? Он пришел, чтобы забрать меня!

Глаза жжет от слез, а я такая слабая… у меня больше нет сил с ними бороться, но и заплакать не выходит, потому что у меня внезапно не получается сделать вдох.

Демид тут же крепко сжимает мое лицо, смахивает большими пальцами слезы и произносит тихо-тихо:

— Дыши, Ясь. Дыши, родная.

Легкие сдавливает, и у меня ни черта не получается.

Тогда Демид подхватывает меня на руки и усаживается вместе со мной на койку, устраивая меня у себя на коленях. Лицом к лицу. Одна его рука в моих волосах. Другая — на спине. Он гладит меня, убаюкивая своим теплом и тихим голосом. А потом кладет мою ладонь на свою грудь, а свою — на грудь мне, равномерно вдыхая и выдыхая.

— Расслабься, милая, расслабься и дыши со мной.

Его прикосновение, его голос… все это постепенно заглушает панику. Зажмурившись, я пытаюсь сделать дыхательную гимнастику. Но будто разучилась…

— Вдох, — командует Демид, и я втягиваю воздух сквозь боль в груди. — Выдыхай.

И я выдыхаю, а потом прижимаюсь к его шее лицом и беззвучно плачу.

— Вот так, детка. Ты умничка. Дыши.

И я дышу, сотрясаясь на его груди. Он позволяет мне прийти в себя, дает столько времени, сколько нужно, целуя мои волосы, гладя меня и успокаивая своим шепотом, будто для него ничего не изменилось и он не испытывает ко мне отвращения, которое я видела в глазах его матери…

Немного отстранившись, Демид подцепляет мой подбородок и просит посмотреть на него, но его лицо размыто из-за пелены слез.

Он бережно вытирает их, и я отзываюсь на эту ласку, прижимаясь щекой к шероховатой ладони.

— Как она? — наконец я обретаю дрожащий голос. — Как моя девочка?

Демид гладит меня, убирая волосы с лица.

— С ней все хорошо, я уложил их спать с Марком.

Марк…

Мое лицо искажается от боли, когда я слышу имя бедного мальчика. Я не знаю, какие у них были отношения с Юлей, но она была его матерью и он слишком рано ее потерял.

То ли я слишком громко думаю, то ли Демид проницателен и ему не нужны слова, которые застревают у меня в горле.

— Марк — крепкий парень. Держится… молодцом, — Демид немного нервно дергает уголком губ.

— Он знает?

Демид печально улыбается мне, отчего моя грудь болезненно вздымается.

— Он видел ее.

— Господи, бедный малыш, — ахаю и прижимаю ладони ко рту, отчаянно мотая головой. — Я ничего ей не сделала, клянусь, Демид. Я не…

— Я знаю, — он прерывает меня, убирая от лица мои руки и стирая большим пальцем новую слезу. — Я знаю, Ясь, я ни в чем не виню тебя и не остановлюсь, пока не докажу твою невиновность. Я вытащу тебя отсюда.

Дрожа, я прижимаюсь к нему сильнее и впиваюсь пальцами в его мышцы, будто боюсь, что он исчезнет. По крайней мере, его слова вызывают волну нового страха.

И когда до меня доходит, что он не заберет меня домой прямо сейчас … в груди разрастается давящий ужас.

Демид видит мои эмоции и стискивает челюсти до выступающих желваков.

— Послушай меня внимательно, — он снова обхватывает мое лицо ладонями и прижимается ко мне лбом. — Никаких разговоров, поняла? Не отвечай ни на один вопрос, пока я не найду адвоката. Я клянусь тебе, детка, завтра я найму лучшего адвоката, и мы все решим. Но до этого не вздумай говорить ничего лишнего, Ясь. Вообще никому.

Он тяжело вздыхает и прижимается губами к моему лбу.

— Твоя мать сказала достаточно…

— Моя мать пожалеет о каждом гребаном слове, — рычит он и сгребает меня в охапку. — Я обещаю тебе, — шепчет он сдавленно, зарывшись носом в мои волосы.

А я молчу, чтобы собраться с мыслями, но в его объятиях так сложно сосредоточиться. Хочется просто заснуть в них навсегда.

— Она была пьяна… — шепот срывается с моих искусанных губ, и я не останавливаясь пересказываю Демиду каждое мгновение с той самой секунды, как Юля постучала мне в дверь. Вновь погружаюсь в это безумие, проживая его с каждым словом.

— Успокойся, — говорит он, когда я наконец замолкаю, и прижимается губами к моему виску. — Я верю тебе. Верю. Но прошу тебя: ни с кем не говори, пока я не найму адвоката. Мы все решим, детка, обещаю, просто тебе нужно немного побыть сильной, хорошо?

Демид легко толкает меня лбом, просит посмотреть на него, но я не могу, мой подбородок дрожит.

— Я хочу домой… — произношу срывающимся голосом, и Демид с тяжелым вздохом прижимает меня к себе, принимаясь раскачивать в своих руках.

— Скоро. Слышишь меня, я обещаю тебе: скоро ты будешь дома, нужно немного потерпеть. Нужно немножко побыть сильной, а потом… потом я заберу вас и увезу на хрен из этого города.

— Правда? — всхлипываю я, вдыхая запах Демида как можно глубже, зная, что он скоро уйдет.

— Правда, детка, — он касается губами моей макушки, и его горячее обещание шевелит мои волосы: — Куда хочешь, туда и уедем.

Я не знаю, могу ли верить словам Демида, но мне очень этого хочется. Как же мне этого хочется!..