Преследователь

ДВЕНАДЦАТЬ

СКОТТ

Я не сплю. Точнее, не совсем. Если бы передо мной были часы, я бы смотрел, как секундная стрелка движется по циферблату последние несколько часов. Я не мог закрыть глаза после всего, что произошло между нами прошлой ночью.

Моя рука обвивается вокруг тела Авы. И я испытываю облегчение от того, что она наконец-то уснула. Но мои мысли витают где-то далеко, терзаемые чувством вины и сомнениями в правильности того, что я с ней сделал.

Мне следовало чувствовать удовлетворение. Я был на пике своих возможностей. Но вместо этого у меня такое ощущение, будто я переступил неоновую предупреждающую черту, за которую уже не вернусь. И эта черта была не только с ней, но и со мной, и с ее отцом. С человеком, который был моим лучшим другом задолго до рождения Авы.

Господи, что я натворил?

Я смотрю в потолок, стиснув зубы. Я должен был это прекратить. Но не сделал этого. И что еще хуже? Я не хотел этого делать. Чувство вины не избавляет от желания. Оно не отменяет растущую потребность выскользнуть из-под нее и разбудить, погрузив язык в ее киску.

Даже сейчас я чувствую ее вкус на своих губах, слышу ее стоны, ощущаю, как она прижимается ко мне, словно я — единственный спасательный круг на тонущем корабле.

Но потом раздался стук в дверь, и ее крики прорвались сквозь мой бессознательный туман. Страх в ее глазах должен был сказать мне все, что я хотел знать. И все же я сомневался в ней, как какой-то снисходительный придурок.

Ава доверилась мне, а я развернулся и швырнул это ей в лицо в тот момент, когда был ей нужнее всего. Удар в грудь, когда она отстранилась, все расставил по своим местам. Я подвел ее. Теперь уже неважно то, что я не до конца понимаю, что происходит здесь, в домике. Я просто знаю, что Аве нужно как можно скорее уехать отсюда.

Аккуратно высвобождаясь, стараясь не разбудить ее, я вылезаю из-под одеяла. Она что-то бормочет и глубже зарывается в подушку, но не открывает глаз.

Хорошо. Ава заслуживает отдыха. Хотя бы для того, чтобы мы оба подольше не вспоминали о том, что произошло этой ночью.

Я натягиваю фланелевую рубашку и джинсы, зашнуровываю ботинки и беру куртку с крючка у двери. Выйти на улицу и оказаться в холоде — это настоящий шок для организма. За ночь огонь погас, но тепла, исходящего от тела Авы, было более чем достаточно, чтобы согреться.

Утренний свет странным образом преображает все вокруг, как розовые очки после бурной ночи. На рассвете в лесу уже не так жутко. Воздух свежий, но не такой морозный. Бледно-голубое небо вытесняет грозовую серость, которая царила над нами с тех пор, как нас завалило снегом. Небо над головой впервые за несколько дней чистое.

Утро прекрасное, но где-то на задворках сознания все еще звучит тихий шепот, предупреждающий, что все может быть не так, как кажется. Я отгоняю эти мысли и иду к своему джипу.

Он наполовину засыпан снегом в том месте, где я припарковался позади крошечного седана Авы. Снег обледенел и стал тяжелым, он прилип к днищу машины, словно не собирается его отпускать. Я беру лопату в сарае и расчищаю дорожки несколько часов. Так долго, что у меня начинает болеть спина, в куртке становится жарко, а со лба капает пот.

В конце концов, когда силы почти на исходе, я добираюсь до шин. Я вожусь с цепями, пока не начинают неметь пальцы, накидываю их и туго затягиваю на левой шине. Эти чертовы цепи — та еще морока, но другого выхода нет. Мне просто нужно спуститься по длинной извилистой дороге и выехать на шоссе. К этому времени его уже должны были расчистить.

Если я смогу это сделать, то вытащу Аву отсюда. Технически домик с ее толстыми бревенчатыми стенами и герметичными окнами может быть безопасным, но психическое состояние Авы ухудшается.

Видит бог, сейчас ей как никогда нужен душевный покой. Но когда я обхожу машину с другой стороны, чтобы закончить работу, я вижу это. Передняя шина со стороны водителя, мать ее, спустила. Не понимаю, как я раньше не заметил это. Вокруг колеса нет мусора, нет видимых повреждений, шина просто спущена.

— Отлично, — бормочу я, направляясь к задней части машины и открывая багажник.

Запаска на месте. Не лучший вариант для таких условий, но сойдет. Чтобы поменять колесо, нужно еще двадцать минут расчищать снег, чего, как я думал, можно избежать, и еще десять минут на замену шины. Я заканчиваю с ворчанием и вытираю пот, стекающий по виску. Холодный воздух обжигает мою влажную кожу.

Наконец я забираюсь на водительское сиденье, со злостью вставляю ключ в замок зажигания и поворачиваю его.

Ничего не происходит.

Повторная попытка приводит к тому же результату — тишине. Я бью ладонью по рулю так сильно, что на ней остается синяк от моего отчаянного удара. Хмуро глядя на арктическую тундру, я открываю капот и вылезаю из машины, поднимая крышку с большей силой, чем необходимо. И в замешательстве моргаю. Место, где должен быть аккумулятор, пустое, оголенные провода свободно болтаются. Он пропал. Не разрядился. Не отсоединился случайно во время езды по неровной дороге. Даже не замерз… пропал.

Я моргаю, думая, что, может быть, я что-то упускаю, может быть, я слишком устал. Но нет, мой разум не играет со мной.

— Какого черта…

Страх, охвативший меня прошлой ночью, возвращается с новой силой. Он — густой и тягучий — стекает по моему позвоночнику и скапливается в животе. Я с грохотом захлопываю капот и бегу обратно к домику, хрустя ботинками по расчищенному снегу и позабыв в спешке об инструментах. Дверь скрипит, когда я открываю ее сильнее, чем следовало, и с грохотом ударяется о вешалку. Внутри снова горит камин, и тепло обволакивает меня. А еще я слышу испуганный вздох.

Ава спускается по лестнице, волосы у нее влажные, тело обернуто полотенцем. Ее глаза широко распахнуты, грудь слегка вздымается от удивления. Из-под махровой ткани выглядывает изгиб ее бедра, по внутренней стороне которого все еще стекает вода.

На секунду я забываю, что собирался сказать. Но тут она напрягается. Не от холода, а от моего неожиданного появления. Воспоминания о прошлой ночи вновь возникают между нами, словно мираж в безлюдной пустыне, который мы оба пытаемся не замечать.

— Ты меня напугал, — резко говорит она.

— Прости, — бормочу я, снимая ботинки. — Я не хотел.

Ава настороженно смотрит на меня, прикрываясь полотенцем, как щитом. Ненавижу это. В ее взгляде все еще мелькает тепло, но теперь его скрывает что-то еще.

Дистанция между нами, помноженная на ее недоверие.

Чувство вины, возникшее сегодня утром, нахлынуло на меня с новой силой, потому что я больше не могу его отрицать. Две ночи подряд что-то происходило прямо у нас под носом — под моим скептическим носом. В первую ночь я легко отмахнулся от этой мысли. В спешке я думал, что Ава еще спит, но, возможно, я слишком разволновался из-за ее испуганного крика и ничего не заметил.

— Я как раз собиралась сварить кофе, — говорит она, отворачиваясь, как будто ничего не произошло. — Хочешь?

— Да, пожалуйста.

Не надо было пытаться делать то же самое прошлой ночью. Может быть, тогда она не повернулась бы ко мне спиной, когда мы впервые увиделись при свете дня.

Мне нужно это исправить.

Ава протягивает мне теплую кружку, из которой еще идет пар, и ее пальцы касаются моих. Воздух между нами все еще пропитан невысказанными словами. Она слишком молчалива, в ней нет той привычной искры, к которой меня тянет, как жалкого мотылька.

Я делаю вдох, понимая, что это либо успокоит бурю, которая вот-вот разразится между нами, либо приведет к историческим последствиям.

— Где ключи от твоей машины?

Она хмурится.

— Зачем они тебе?

Я смотрю на черную жидкость в своей чашке, подбирая слова.

— Потому что я был не прав… прошлой ночью.

Это застает Аву врасплох. Она переводит взгляд на меня, и ее грудь вздымается от глубокого вдоха.

— Я должен был тебе поверить, — продолжаю я, понизив голос. — Я должен был встать, проверить, поискать следы на снегу, что-то предпринять. Но я ничего не сделал. И это на моей совести.

Она моргает.

— Почему ты говоришь об этом сейчас?

Я с тихим звоном ставлю кружку на столешницу.

— Потому что у моего джипа спустило колесо… и пропал аккумулятор.

Ава открывает рот, но не произносит ни звука.

— Мне нужно проверить, подойдет ли аккумулятор от твоей машины к моей. Если он еще там. Надо понять, сможем ли мы спуститься с этой горы и вернуться в город. Что бы тут ни происходило. — Я делаю паузу, стиснув зубы. — Нам не стоило сюда приезжать.

В ее глазах мгновенно появляются слезы, и она срывающимся голосом спрашивает: — Ты мне веришь?

Я без колебаний сокращаю расстояние между нами. Затем беру кофе из ее дрожащих рук, ободряюще улыбаюсь ей и ставлю чашку рядом со своей на стойку. Притянув Аву к себе, я обнимаю ее так, словно это защитит ее от всего. От прошлого, настоящего и всего того, что, черт возьми, происходит за этими стенами, дразня нас, когда солнце садится за горизонт.

— Да, — говорю я, уткнувшись в ее волосы. — Прости, что не сделал этого вчера вечером. Я должен был увидеть это по твоему лицу. Услышать в твоем голосе. Мне не словало заставлять тебя чувствовать себя одинокой.

С ее губ срывается прерывистый вздох — то ли всхлип, то ли вздох облегчения. Ава хватает меня за рубашку и прижимает к себе. Я приподнимаю ее лицо и нежно касаюсь губами ее губ. Но в тот момент, когда она стонет в ответ, плотину прорывает. Это столкновение чувства вины, желания и чего-то более глубокого, что я пока не готов назвать.

Она целует меня в ответ с такой же страстью, приоткрыв губы и впуская в себя мой язык. Полотенце выскальзывает из под моих рук, когда я опускаю их на ее спину, и падает на деревянный пол.

Ее обнаженная кожа теплая и гладкая под моими отогревшимися кончиками пальцев. Но жар между нами не сравнится с холодным ужасом, который все еще витает в воздухе.

Я целую Аву так, словно это в последний раз. Потому что в глубине души я начинаю беспокоиться, что так оно и есть.