Преследователь

ПЯТЬ

АВА

Стейк восхитителен на вкус, его насыщенный аромат окутывает каждый кусочек, который тает во рту, но с таким же успехом это может быть ведерко попкорна, учитывая, как быстро я пытаюсь его проглотить. Каждый поспешный укус — это стук в дверь смерти, каждое глотание — безмолвная молитва о том, чтобы ночь стала на шаг ближе к концу.

Тишина между нами неловкая. Такая, что остро ощущается каждый скрежет металла о керамику, каждый щелчок часов в другом конце кухни. Я бы хотела, чтобы генератор разрядился и мы снова погрузились во тьму, чтобы мне не пришлось смотреть на мужчину напротив.

Скотт не помогает. Он смотрит в свою тарелку так, будто это самая интересная головоломка, которую ему когда-либо приходилось решать, и поднимает взгляд только тогда, когда я слишком занята жеванием, чтобы это заметить. Как только я останавливаюсь и вилка зависает в воздухе, он снова начинает смотреть куда угодно, только не на меня.

Это чертовски странно, но, возможно, я сама виновата. Если бы я не дала волю своим мыслям, Скотт бы не избегал зрительного контакта, как будто это олимпийский вид спорта. Но я не могла отвести от него восхищенный взгляд. Он слишком хорошо сложен во всех нужных местах, этот мужчина — воплощение силы и грубой сексуальной привлекательности.

Я знаю его почти всю свою жизнь. Мы вместе ездили в отпуск в этот самый домик. Готовили барбекю дома. Отмечали дни рождения, когда мама не хотела, чтобы он праздновал с какой-нибудь золотоискательницей вдвое моложе его, с которой он тогда встречался. Но я не могу припомнить ни одного случая, когда мы были бы вот так наедине, без кого-то, кто стоял бы у нас за спиной и был связующим звеном.

И вот мы здесь. Только вдвоем. В доме, за много километров от всего и от всех. И буря, которая никак не утихнет, заперла нас внутри.

Я доедаю последний кусочек, даже не пережевывая его, и вскакиваю со стула, как будто у меня горит задница. Схватив тарелку, я торопливым шагом направляюсь к раковине. Но я двигаюсь слишком быстро и теряю равновесие. Мои пальцы, скользкие от жира, не удерживают тарелку, и она выскальзывает из рук, как шелк. Я пытаюсь поймать ее, но та с оглушительным звоном падает в керамическую раковину.

— Черт, — шепчу я, чувствуя, как сдавливает грудь от царящей вокруг тишины. Я наклоняюсь вперед и протягиваю руку, чтобы собрать осколки, пока они не упали в слив. Не раздумывая, я действую на автомате, реагируя на ситуацию, которая лишила меня возможности сбежать.

— Просто оставь это, — кричит Скотт у меня за спиной.

Но слова уже не помогут. Моя ладонь натыкается на острый край. Боль пронзает мясистую часть под большим пальцем, проникая глубоко в кожу.

— Гребаный сын обезьяньего дяди, — шиплю я сквозь стиснутые зубы, инстинктивно отдергивая руку. На коже тут же выступает кровь, она красная и течет слишком быстро. От этого зрелища меня начинает тошнить.

Сильные руки сжимают мое запястье, оттаскивая меня от раковины и притягивая к себе.

— Черт возьми, Ава. Я же сказал тебе подождать, — рычит Скотт.

Его пальцы обжигают мою липкую от пота кожу. Слишком горячо по сравнению с мгновенным холодом, от которого к горлу подступает желчь при виде открывшейся передо мной картины. Он держит себя в руках, но в его поведении есть что-то еще. Между нами вспыхивает что-то дикое. И я думаю, что Скотт борется с этим так же яростно, как и я.

Я пытаюсь отстраниться, чтобы перевести дух, но он уже ведет меня обратно к раковине, как ребенка, который поцарапал коленку.

— Тебе нужно промыть рану, — говорит он. — Не напрягайся, так будет только сильнее кровоточить.

— Поздновато для этого, — огрызаюсь я, стиснув зубы, потому что холодная вода жжет так же сильно, как и сам порез.

Половицы в доме скрипят от завываний ветра. Кажется, что старое жилище разделяет мою боль. Температура внутри каким-то образом падает. Как будто каждая молекула тепла кристаллизовалась и превратилась в лед. Я чувствую это всем своим существом.

Моя рана пульсирует, сердце бьется в такт буре, а нервы напряжены из-за умелых прикосновений Скотта к моему телу. Я думала, что боль завладела моим вниманием, но теперь я в этом не уверена. Возможно, одиночество было бы лучшим вариантом, чем это безумное желание, которое я не могу подавить.

Свет мигает один раз… второй, и я задерживаю дыхание. Я ожидаю, что мы снова окажемся в темноте, но свет не гаснет.

Скотт, кажется, не замечает, что происходит вокруг нас. Он слишком сосредоточен и смотрит на мою руку так, словно может взглядом остановить кровь. Я вижу, как напрягается его челюсть, как от усилия дергается мышца на щеке. Его вторая рука лежит рядом с моим локтем, словно он боится, что я убегу. Боится, что я перестану ощущать тепло его прикосновения.

Я почти поддаюсь, но внутри все сжимается. Мне нравится, как крепко он меня держит.

— Я принесу аптечку, — говорит Скотт, неохотно отпуская меня. — Не отходи от раковины. Последнее, что нам нужно, — это кровь по всей комнате.

Я опираюсь на столешницу, подставив под струю свою руку. Она уже онемела от холодной воды, поступающей прямо из покрытого снегом резервуара. Порез все еще кровоточит, но вода, стекающая по нему, смешивается с кровью, как непрозрачная акварель. Это даже красиво.

Что-то падает на пол. Должно быть, Скотт не очень удачно роется в шкафчиках. Аптечка, вероятно, ускользает от его попыток дотянуться до нее, потому что из соседней комнаты снова доносится грохот. Тяжелые шаги разносятся по маленькой ванной комнате. Я представляю, как массивная фигура Скотта занимает бо́льшую часть пространства, пока он кружится во все стороны в поисках неуловимого предмета, и это вызывает у меня улыбку, пока…

Все замирает. Нет ни звука, как будто мир превратился в немое кино, но мне не хватает привычного жужжания проектора.

Ветер, который был нашим постоянным спутником все время, внезапно перестал завывать и свистеть в щелях каркаса дома. Шум электричества стих. Тиканье часов не слышно.

Это признак инсульта?

Я бросаю взгляд в сторону окна, за которым виднеется тонкая завеса из протертой ткани. За ней — лишь темнота, чернильная пасть, широко раскрытая и достаточно голодная, чтобы поглотить тусклые отблески снега.

Позади меня раздается тихий скрип, от которого у меня сводит желудок. Я быстро оборачиваюсь, не обращая внимания на кровь, стекающую по моему запястью. Там ничего нет — только пустой коридор.

Это кажется неправильным, словно мираж искажает реальность, как будто всего секунду назад здесь что-то было. Но теперь это просто пустой узкий коридор.

— Ава?

Голос Скотта вырывает меня из мира иллюзий. Я подпрыгиваю, не понимая, как он оказался здесь. Я прижимаю руку к губам, чтобы остановить кровь, но уже слишком поздно — на деревянных половицах остаются маленькие алые пятна. Он подходит ближе, держа в руке маленькую белую коробочку, и хмурит брови.

— Ты в порядке?

— Я… — Я киваю, но это выглядит неубедительно. — Да. Да, просто… вдруг стало очень тихо.

Скотт замолкает и поворачивается к окну, как будто ответ на мой глупый вопрос находится в другом конце комнаты.

Но все уже не так, как раньше. Окружающий нас лес стонет, как и всю ночь. Холодильник гудит, охлаждая продукты внутри. По радио тихо звучит искаженная, наполненная помехами рождественская песня. Скотт снова переводит взгляд на меня.

— Генератор отключился?

Я медленно качаю головой.

— Свет все еще горит.

Он ничего не произносит, но я вижу замешательство на его лице. И понимаю. Я тоже не знаю, что, черт возьми, только что произошло. Я бы не смогла объяснить, даже если бы попыталась. Я стояла здесь и слушала, как он шумит в соседней комнате, а потом — бац! — как будто кто-то подошел и без моего согласия надел на меня шумоподавляющие наушники.

Скотт открывает аптечку на столешнице и достает оставшиеся необходимые предметы. Затем молча вытирает кровь марлей, его движения расчетливы и осторожны. Пока он работает, его пальцы задевают мои, и хотя при каждом прикосновении боль усиливается, я почти не замечаю этого.

Я не могу оторвать взгляд от темноты за запотевшим стеклом. Может быть, дело в потере крови, алкоголе или в том, что эта ночь так сильно меня нервирует, но темнота меняется.

Там что-то есть.

Что-то. Или кто-то.

Это не только буря, бьющая в стены домика и пытающаяся проникнуть внутрь.

Скотт работает, не подозревая о скрытой угрозе, подстерегающей за запертыми дверями. Он перевязывает мою руку, туго затягивая бинт, чтобы тот держалась на месте. Давление на рану должно помочь мне собраться с мыслями, но я не могу оторвать взгляд от теней, которых не должно быть без света.

Они не двигаются. Но и не стоят совсем неподвижно.

Что-то ждет нас.