Преследователь

ДВА

АВА

Я понятия не имею, что мама пыталась мне сказать, но даже этот мимолетный контакт с кем-то за пределами домика успокаивает мои расшатанные нервы. На мгновение паника внутри меня утихает.

Пока мой мозг не осознает, что я снова одна, и страх не возвращается, словно дым от пожара в доме, просачивающийся под дверь. Он сворачивается в груди и сжимает ее. Может, мне нужна чашка чая или, черт возьми, что-нибудь покрепче, чтобы снять напряжение.

Мои руки дрожат, когда я тянусь вверх и вслепую роюсь в шкафчике над холодильником. Это единственное место, где мы иногда прячем алкоголь, если он остается. Над моей головой что-то звенит и гремит, когда мои пальцы задевают пыльные тарелки, керамическую посуду и разномастные кружки. Я вздрагиваю от каждого звука, как будто могу что-то потревожить.

Наконец моя рука нащупывает высокую тонкую стеклянную бутылку. Я опускаю ее и щурюсь, разглядывая выцветшую и пыльную этикетку.

— Теннессийский виски, мой старый друг. Ты отлично справишься.

Я могла бы приготовить пунш. Если я собираюсь расклеиться и, возможно, сойти с ума от этой изоляции, то лучше сделать это в тепле.

Из-за того, что я живу в кампусе с соседками по комнате, я привыкла, что рядом всегда кто-то есть. Куда бы вы ни пошли — в библиотеку, в спортзал, — трудно найти место, где можно побыть одному. Поэтому то, что сейчас происходит, для меня непривычно.

Я ставлю бутылку на столешницу рядом с плитой, затем достаю мед и наполовину использованную банку с гвоздикой. На дальней конфорке стоит красный заварочный чайник, покрытый слоем пыли, и ждет, когда кому-нибудь понадобятся его услуги. Я наполняю его водой из кувшина на столешнице и ставлю на огонь. Пока я занята делом, мои мысли возвращаются к звуку за входной дверью — тяжелому, характерному стуку.

Похоже, кто-то хотел войти. Человек на двух ногах с кулаком, требующим впустить его с холода.

Я пытаюсь убедить себя, что это было животное. Оно могло инстинктивно направиться к теплу в доме. Но даже в отчаянном положении его должен был отпугнуть шум внутри. А еще я бы увидела следы на снегу. Может быть, я их просто не заметила.

Оглушительный грохот снаружи нарушает хрупкую тишину, и все лампочки гаснут. В домике почти темно, и я начинаю сильно нервничать. В этот момент чайник издает оглушительный свист. Я чуть не подпрыгиваю от неожиданности и тянусь, чтобы снять его с плиты.

Мои руки дрожат, пока я готовлю напиток и пытаюсь выровнять сбившееся дыхание. Я резко поворачиваю голову на новый звук, доносящийся из дома. Огонь в гостиной все еще горит, неярко, но потрескивает, отбрасывая мерцающие тени на стены.

Он становится моим проводником. Я беру телефон, дымящийся и ароматный горячий пунш и бреду в сторону единственного источника света.

Кажется, что дом стонет при каждом моем шаге, словно двухсотлетние деревянные доски наконец готовы сдаться.

Я их не виню.

Тьма подступает отовсюду, и я борюсь с желанием оглянуться. В такое время незнание — благо. Прежде чем устроиться на потертом диване, я подбрасываю в камин еще несколько поленьев и достаю из корзины для одеял колючий афганский плед. Он пахнет пылью и по́том от долгого лежания в свернутом виде, но мне все равно. Я не пойду в спальню за одеялом.

Только не в темноте. И, конечно, не в одиночку. Может, я и взрослая, но есть что-то такое в неизвестности, царящей в темноте, что не укладывается в моей голове.

Я медленно делаю глоток пунша, наслаждаясь пряными нотками гвоздики и дымным привкусом подслащенного виски. Меня обволакивает тепло, прогоняющее озноб, который имеет мало общего с температурой в комнате.

Какой бы веселый вечер я ни представляла себе в кругу семьи, он давно прошел. Я вспоминаю мамин звонок. Из-за помех ее сообщение не смог бы расшифровать даже самый умный декодер. Она пыталась сказать мне, что они не приедут сегодня вечером? Похоже на то. Мысль о том, что я буду одна до завтрашнего дня, пугает меня.

Я смотрю на огонь, наблюдая за тем, как языки пламени извиваются и пляшут, словно шабаш ведьм, танцующих под звездами. Это завораживает, и тихое потрескивание становится на удивление успокаивающим. Оно вытесняет из моих мыслей все остальное, словно меня загипнотизировали.

Больше не слышно, как ветер бьется о стены. Животные не царапают дверь. Только ритмичное потрескивание дерева и тепло, обдающее мои щеки.

Меня медленно окутывает сон.

Когда я просыпаюсь, входная дверь распахнута настежь.

Внутрь врывается снег, заметая деревянный пол. На пороге уже навалило несколько сантиметров снега, мягкого и блестящего в лунном свете. Огонь в камине погас. В доме холодно, и дыхание вырывается бледными облачками. Но меня беспокоят кончики пальцев и нос, которые щиплет от холода.

Одеяло соскальзывает с моих колен, когда я вскакиваю на ноги. Я накидываю его на плечи и бросаюсь к двери, чтобы запереть ее. Но как только я подхожу к ней, то вижу их.

Отпечатки ботинок. Глубокие и широкие следы на слое снега, покрывающем пол. Они ведут от входной двери вниз по ступенькам крыльца и прямо в лес.

Не в сторону домика, а изнутри.

У меня кровь стынет в жилах.

Я с грохотом захлопываю дверь и дрожащими руками запираю ее. Затем для верности подставляю под ручку маленький стул, который стоит рядом.

Я, задыхаясь, прислоняюсь к прочной раме. В ушах звенит. Я пытаюсь унять дрожь, но тело меня не слушается.

Огонь или защита? Что важнее? Мои мысли разлетаются, как обломки после взрыва. Но теперь все поглощает тьма. Огонь погас, свет не горит, а у меня не хватило ума взять телефон со стула. Я не вижу свою руку перед лицом, но все равно машу ею. От этого движения кровь хотя бы приливает к конечностям, но не более того. Я могу оказаться лицом к лицу с злоумышленником и даже не заметить этого.

Спотыкаясь, я пытаюсь сориентироваться по памяти. Камин находится в задней части комнаты, в углу справа. Я направляюсь к нему, но тут же вскрикиваю от боли, ударившись голенью о что-то твердое.

— Черт! — вскрикиваю я, падая на колени.

Но нельзя оставаться в таком положении и стонать из-за травмы; если кто-то проник в дом, я буду легкой добычей. Теперь мне придется ползти. Я шарю руками по полу, нащупывая старый ковер из медвежьей шкуры и за ним — грубый кирпич очага.

Вместо этого моя ладонь упирается во что-то гладкое и холодное, слегка изогнутое по краю.

Это не ножка стула.

Не паркетная доска под ковром.

Я замираю, каждая клеточка моего тела кричит. Я отдергиваю руку, как будто обожглась, сердце так сильно колотится в груди, что я начинаю дышать урывками. И тут я слышу это.

Дыхание, которое мне не принадлежит, потому что я сейчас не могу дышать.

Оно медленное и ровное. Оно нависает надо мной. Слишком близко.

Я отползаю назад, извиваясь всем телом, как краб, и чувствуя, как сердце бьется в ушах, словно барабанная дробь.

— Кто тут? — шепчу я дрожащим голосом. — Кто здесь?

Ответа нет. Слышно только прерывистое дыхание.

А потом…

Бам. Бам. Бам.

От этого звука я просыпаюсь.

Мое сердце бешено колотится, когда я резко сажусь на диване. От камина остались только тлеющие угли, но света все равно достаточно, чтобы что-то разглядеть.

Сон, черт возьми, больше похожий на кошмар.

Но стук в дверь не прекращается.

Я хватаю железную кочергу, лежащую рядом с камином. Руки у меня липкие от пота, а пальцы дрожат. Я поднимаю кочергу над плечом, как бейсбольную биту, и, шатаясь, делаю шаг к двери.

Замки щелкают, один… два… и моя защита с металлическим грохотом рушится.

А затем дверь открывается.

Я отступаю, подняв оружие и готовясь нанести удар любому, кто появится.

Мужчина ныряет внутрь, инстинктивно поднимая руки.

— Боже, Ава! — кричит он, едва успев увернуться от кочерги, летящей ему в голову.

Я с громким стуком роняю ее, и она оставляет вмятину на половице. Я закрываю лицо руками, охваченная стыдом.

— О боже, Скотт. Мне так жаль, я не…

Он быстро пересекает комнату и осторожно отводит мои руки. Его прикосновение теплое.

— Ава, ты в порядке? — спрашивает Скотт Донахью, давний друг моего отца, и смотрит на меня широко раскрытыми от беспокойства глазами. — Что происходит? Где все?

Я приоткрываю губы, но не могу произнести ни слова.

Где все?

Я не знаю.

И вдруг пустующий дом начинает казаться гильотиной, которая вот-вот опустится.