Пришелец в СССР

Глава 14

Утром я проснулся по будильнику, в шесть пятнадцать. За окном серело небо, но ничто не могло омрачить мое настроение. После вчерашнего свидания я чувствовал подъем сил и бодрость духа. Да мне летать хотелось, да жарить идрисов, водяных и прочую нечисть с воодушевлением. Только спина и бок справа побаливали. Вчерашний наезд не мог пройти незамеченным.

Я прихватил полотенце и отправился в ванную, где разделся и встал под лейку душа. Прохладная вода окатила меня и принесла наслаждение. Ополоснувшись, я выбрался из ванной, вытерся полотенцем и посмотрел на себя в зеркало. Выглядел я бодро, хоть сейчас на доску почета — отличники боевой и политической подготовки.

Я оделся, прошел на кухню, поставил два яйца в турке и чайник на огонь, сделал себе два бутерброда с маслом и докторской колбасой, развернул вчерашнюю газету и пробежал взглядом передовицу.

«Лето — пора молочная. Зеленые 'столовые»

«Делегация из Швеции»

«Радуга над полями»

«Биток, за битком»

«Призвание служить современности»

— заголовки статей не внушали никакого интереса. Я свернул газету и положил ее на край обеденного стола.

Закипел чайник. Я сыпанул заварки прямо в кружку и залил кипятком. Яйца забулькали в турке. Я засек время на наручных часах — три минуты, когда они истекли, я слил воду, охладил яйца и переставил себе на стол.

Вот теперь можно было с чувством, с толком, с расстановкой позавтракать. На кухню вышел Василий Иванович Буданцев. Он был одет в легкие летние брюки и рубашку в клетку, расстёгнутую на груди.

— Завтракаете, молодой человек. Это очень хорошо. Завтрак — это самый главный прием пищи. Когда я воевал, нам часто не давали возможность позавтракать. И с тех поря я все больше люблю и уважаю завтрак, стараюсь никогда не пропускать.

— Так садитесь, Василий Иванович, угощайтесь, чем бог послал, — предложил я.

— Бог послал, какое удивительно хорошее и правильное выражение. Только вот давно забытое и мало употребляемое. Советская власть в сложных взаимоотношениях с божественным происхождением. До войны на церкви и бога гонения были. Во время войны наоборот вспомнили о Боге, да к нему обратились. Говорят, над Москвой на самолете икону возили, чтобы спасти город от фашистских захватчиков. А сейчас и церкви стоят, храмы открыты, священники службы служат, да при этом все как-то подпольно. Вроде есть и вроде нет.

— А вы сами в Бога верите? — спросил я, очищая яйцо.

— Верую, молодой человек. Правильно говорить верую. А что нам еще остается делать, старикам. Ведь это у вас молодых вся жизнь впереди. А у нас у стариков впереди только домовина, да светлый новый мир — потусторонний. Потому и веруем, потому что всегда хочется верить, что это все на земле не просто так. И когда все закончится, то непременно начнется что-то новое.

Василий Иванович поставил на плиту кастрюльку и стал варить овсяную кашу.

— Вот скажите мне, Валерий Иванович, мы после войны все мечтали, что однажды покончим с преступностью. Не будет больше ни воров, ни убийц. Будут только коммунисты и светлое коммунистическое будущее, которое мы вместе будем строить. На Марсе колонию обоснуем и будут там яблоневые сады с грушевыми цвести. Но со дня окончания войны прошло уже почитай тридцать четыре года, а что-то преступности меньше не становится. Как воровали, так и воруют, как убивали, так и убивают. Хотя вроде через такую страшную войну прошли, столько смертей пережили, и все равно человек у человека жизнь отнять, как хлебушка покушать. Как же так, скажите? Вы же с этим каждый день встречаетесь.

Каша сварилась. Василий Иванович аккуратно переложил ее в тарелку и сел напротив меня.

— Человек по природе хищник. А как волка не корми, он все время в лес смотрит, — ответил я.

— Не знаю. Не знаю. Все-таки мы давно уже не волки, да и не хищники. Мне кажется все от воспитания идет. Мы воспитание на откуп семьям отдали. Мамы, папы сами детей воспитывают. Бабушки, дедушки помогают, если они есть конечно. Но ведь воспитатель это такая же важная профессия, как врач, скажем, или как милиционер. Мы же сами преступников ловить не побежим. Сами у себя операции проводить не будет. Мы к специалисту бежим, жалуемся, доверяем ему. А вот как детей воспитывать то тут сами.

— А как же школа? — спросил я.

— Школа — это важный элемент воспитания, но все-таки не основной. В школе ребенок играет свою особую социальную роль, но он все-таки не до конца открывается. Не так как в семье. Все-таки самое важное из семьи идет, — задумчиво произнес Василий Иванович. — Ребенок пусть и не осознанно пытается скопировать своих родителей. Он учится у нас в повседневной жизни, как человеком быть. В школе же все больше математика, да русский язык. Там не до этого.

— И что же вы тогда предлагаете? Отобрать детей у родителей и передать в специальные интернаты, где их будут обучать профессиональные воспитатели? — возмутился я. — Я считают, что такой подход возмутителен. Мы детей воспитываем. Им любовь и родительская ласка полагается. Без нее они превратятся в бездушные машины. И тогда проблему с преступностью мы не решим, а только усугубим.

Я поймал себя на мысли, что спорить мне нравится. Ведь всегда приятно поговорить с умным, переживающим человеком, пускай и на утопические темы. Буданцев был очень эрудированной и глубокой личностью, в отличии от его сына, который вырос пускай и хорошим, но все-таки поверхностным человеком. Он ни к чему высокому не стремился. Жил простой жизнью обывателя. Разве что о даче мечтал. Он на нее копил и постоянно рассуждал о том, как будет хорошо, когда у них будет дача. До того размечтался, что уже распланировал, где и что посадит, и какой урожай будет собирать. Василий Иванович посмеивался над сыном, но ему не возражал.

— Не правильно мыслишь, Валерий Иванович, не правильно. Тут надо не детей в интернаты отправлять. А будущих родителей учить новой профессии. Прямо со знанием дела — детская и возрастная психология, медицина, физкультура. Чтобы на выходе получился настоящий воспитатель. И только таким людям разрешать заводить детей. Пусть это будут курсы, но на государственном уровне. Захотели, положим, Настя и Петя пожениться, подали в ЗАГС документы, а их не расписывают, пока они трехмесячные курсы не пройдут. А потом экзамен сдали и вперед в светлую новую жизнь с детьми и домашним уютом. И тогда не будет столько детских перекошенных судеб, а потом после этого волны преступности. Думаю, не сразу, но спустя двадцать-тридцать лет наступит новая Эра, Эра Справедливости.

— Сказочник вы, Василий Иванович, сказочник. Хотя, конечно, очень хочется верить в такое справедливое будущее. Но только боюсь оно не достижимо, потому что мы уже коммунизм сколько лет строим, а все никак до создания профессиональных родителей-воспитателей не дошли. Все руки не тем заняты, хотя, быть может, это одна из самых важных задач нашего общества.

Я допил чаю, тут же сполоснул кружку под краном и поставил ее на свою полку.

— Очень приятно с вами поговорить, Василий Иванович. Прямо как бальзам на душу. Но труба зовет, пора по седлам, — сказал я.

Буданцев печально улыбнулся.

— Помнится, так любил говорить мой отец. Он в Гражданскую войну у Буденного служил.

Вот так неожиданно я не только в философском диспуте поучаствовал, но и немного к живой истории прикоснулся. Это ведь для нашего поколения Буденный легендарный командарм, практически небожитель, а для Василия Ивановича живой человек, с которым был знаком его отец. Кто знает, быть может, Василий Иванович Буденного живым видел, на коленках сидел.

На сегодня у меня был запланирован визит в Большой университет. Пора было уже познакомиться с Христофором Веретенниковым, преданным учеником и по совместительству врагом профессора Якова Пульмана, а также с другими учениками и сослуживцами профессора. Пока что у меня было только две ниточки — университет и коллекционеры, и одна из них могла в итоге привести к убийце профессора, поэтому весь сегодняшний день я решил посвятить этому направлению.

Топлива как раз хватило, чтобы доехать до ближайшей бензоколонки и заправиться. И только после этого я выехал в сторону Ленинградского университета, который все называли просто Большой.

Погода в этом году не жаловала ленинградцев. Лето выдалось холодным, а я этому только радовался. Я с трудом переносил жару. В боевых костюмах штурмовиков стояли климат контроли, и температура внутри костюма поддерживалась комфортной для носителя. На военных базах и на корабле тоже всегда придерживались режима легкой прохлады. Как говорится голова в холоде, здоровье в организме. На теплые планеты мне доводилось летать, но без костюма я никогда не выходил на поверхность. Но в этом мире у меня не было ничего похожего на боевой костюм штурмовика, не было и климат контроля. В нашем следственном кабинете стояли настольные вентиляторы. Не знаю уж как они спасали от жары. А в Ленинграде время от времени выдавалось знойное, засушливое лето. Тень с ужасом вспомнил одно из таких.

До Большого университета я добрался без приключений. На улицах машин было немного. К тому же сейчас время начала отпусков, количество горожан уменьшилось по сравнению с зимним периодом. Автобусы и трамваи ходили полупустые.

Я оставил машину на улице перед входом на кафедру истории. С портфелем в руке я зашагал к дверям, когда мое внимание привлек шум. Я обернулся и увидел, что возле одного из соседних зданий стоит много машин, возле которых суетятся люди. Часть людей были одеты в костюме по моде века девятнадцатого: все эти длинные пальто, плащи и котелки с тростями, а дамы в кринолинах и накидках, и в шляпах с перьями и вуалями. Признаться, меня это все заинтересовало, и я решил подойти, узнать, что это за костюмированное представление. Как оказалось, к месту действия пройти было не так уж и легко. Откуда-то появилось несколько милиционеров в форме и остановили меня.

— Дальше прохода нет, — сказал один из них.

Выглядел он усталым и изможденным, словно всю ночь вагоны с кирпичами на Сортировке разгружал.

— Позвольте полюбопытствовать, а что там происходит? — спросил я.

— Не видишь, что ли? Кино снимают, — ответил второй милиционер постарше.

В этот момент из автобуса вышел молодой мужчина в костюме и пальто. И я тут же его узнал. Вернее, конечно, не я, а мой сиамский вынужденный близнец Тень. Он узнал актера Виталия Соломина, которого видел в телефильме «Летучая мышь», где он играл одного из друзей главного героя. Тени актер Виталий Соломин очень нравился, и он вытаращился на него, как на какую-то диковинку, на время перехватив управление телом.

— А что за кино снимают? — спросил я, пытаясь заставить себя уйти.

Я бы и хотел уйти, да вот только Тень не давал. Вцепился в воображаемый пульт управления телом и наглухо заблочил мне доступ к ногам и рукам. Признаться честно, меня это напугало. Я и не знал, что он настолько силен.

— Про Шерлока Холмса фильм снимают. Читали, наверное, в детстве рассказы про частного сыщика. Англичанин один написал еще до Революции, — ответил мне милиционер.

— Это Шерлок Холмс? — спросил я, имея ввиду Соломина.

— Не похож. Холмс курить должен как сапожник.

И тут, я прозевал этот момент, рядом с Соломиным возник другой актер Василий Ливанов, известный Тени по недавнему нашумевшему в кинопрокате фильму «Ярославна, королева Франции». Он там играл одного рыцаря и запомнился всем кинозрителям в том числе и за песни, которые правда другой актер исполнял Михаил Боярский. Но теперь никаких сомнений не было у Тени. Именно Ливанов должен был сыграть знаменитого сыщика Шерлока Холмса. У него в зубах была изогнутая трубка, которую он к тому же еще и курил. Да и выглядел он сто процентным попаданием в образ Шерлока Холмса.

Всегда завораживает, когда рядом с тобой разворачиваются киносъемки. Хочется проникнуть на съемочную площадку, побродить среди актеров, заглянуть в кинокамеру и увидеть процесс глазами оператора, постоять за спиной режиссера. Почувствовать этот рабочий процесс. Удивительное это дело перевоплощение в другого человека. Тень это завораживало, а я подумал, что мне как раз все известно изнутри. Ведь это мне благодаря неизвестно чему пришлось оказаться в чужом теле и продолжить жить за прежнего хозяина, стараясь играть его роль на совершенно незнакомых мне театральных подмостках.

Я позволил Тени еще какое-то время понаблюдать за киногруппой, после чего выхватил бразды правления телом у него из-под носа. Развернулся и направился к зданию университета. Пора было делом заниматься.

На проходной сидел старый вахтер. Он сразу попросил меня предъявить или студенческий билет, или пропуск преподавателя. Так и сказал:

— А, ну-ка корочку покажь, мил человек.

Корочку то я ему показал, только совсем не ту, что он ожидал увидеть. Красная книжечка сотрудника милиции произвела волшебное впечатление. Старик вытянулся во фрунт, как новобранец, только честь мне не отдал и тут же выразил горячее согласие сотрудничать с властями. Я спросил его, где я могу найти преподавателя Веретенникова и услышал, что Христофор Евгеньевич сейчас у себя на кафедре сидят. Пары как раз кончились. Перерыв. Я узнал, как пройти на кафедру, вахтер мне объяснил, и я с ним попрощался.

Я застал Христофора Евгеньевича Веретенникова на кафедре. Он сидел за большим столом и листал толстую книгу в зеленой обложке. Это был молодой мужчина с густой черной бородой и пронзительными голубыми глазами. Его имя и фамилия и внешний облик напоминали о дореволюционной профессуре, той голубой интеллигентной косточке, на смену которой пришли энергичные, решительные советские ученые.

Я представился и попросил уделить мне несколько минут времени. Веретенников попросил посмотреть мое удостоверение. Я предъявил его. Он несколько минут внимательно его изучал, не знаю уж что он хотел там найти, состроил недовольное лицо и вернул удостоверение.

— Слушаю вас внимательно, — сказал он.

Я отодвинул стул и сел напротив Веретенникова.

— В каких отношениях вы были с покойным Яковом Пульманом? — спросил я.

— В каких отношениях, в каких, — неожиданно задумался Веретенников. — Сложно ответить на этот вопрос. Я очень уважал и любил этого человека. Он был моим учителем и наставником. Для исторической науки его смерть — это большое потрясение. Мы еще до конца не осознали, что мы потеряли.

— Я бы хотел услышать ваш ответ, а не стандартные фразы из некролога, — оборвал я его патетику.

Веретенникову не понравилось, что его прерывали. Он скривил губы, словно выпил густой лимонный сок, и сказал:

— Что же вы хотите услышать? То, что Яков Пантелеевич при условии того что дал мне путевку в жизнь, являясь моим учителем и наставником, житья мне после не давал. Всячески травил на научном поле, критиковал, придирался к моим работам, а в конце концов просто мешал моим публикациям. Вы это от меня хотите услышать? Так вам про это расскажет каждый второй преподаватель на нашей кафедре. Дошло до того, что мою работу готовили к выпуску в «Вестнике истории» и там же должна была быть опубликована новая статья Якова Пантелеевича. Когда он узнал об этом, то потребовал снять мою работу с публикации, иначе заберет свою статью. И мою работу вышвырнули из номера как нашкодившего щенка. Правда опубликовали через два номер, но это уже не суть важно. Да у нас были сложные отношения. Я всячески преклонялся перед авторитетом Якова Пантелеевича, а он старался меня раздавить, как гнусное насекомое.

Веретенников снова скривился, словно и правда увидел перед собой на столе огромного таракана.

— Почему у вас сложились такие отношения? — поинтересовался я, делая пометки в блокноте.

— Яков Пантелеевич был вообще авторитарным человеком. А я посмел бросить ему вызов и участвовать в научном диспуте, который развернулся на страницах «Вестник истории». Он мне это не простил. Тема же нашего диспута целиком научная, лежит в наполеонике и вам она будет не совсем понятна и интересна.

— А чем еще увлекался покойный профессор? — спросил я.

— История была смыслом всей его жизни. История и коллекционирование. Наверное, вы уже знаете он коллекционировал фарфоровые и костяные статуэтки советской и дореволюционной эпохи. Вот собственно все что его и интересовало.

— А скажите его коллекция была ценной?

— Любая коллекция ценна, как минимум для самого коллекционера, — уклончиво ответил Веретенников.

— А все же? — настаивал я.

— Яков Пантелеевич не любил показывать и хвастаться своей коллекцией. Но по слухам несколько его изделий были очень высокой стоимости. На такие деньги можно было три «Волги» купить.

— А вы не знаете, что это за работы? — я почувствовал, что возможно появилась ниточка, которая приведет меня к преступнику.

— Поддавшись обаянию профессора, в свое время я сам много интересовался фарфором и костью, поэтому немного разбираюсь в предмете. У Якова Пантелеевича в коллекции были работы мастера Каратаева, довоенного периода. «Вий» и «Парижанка» Коростеньского фарфорового завода. Выпуск был ограниченный, а во время Великой Отечественной склад с готовой продукцией попал под бомбежку. Сохранились единичные экземпляры, поэтому они сильно дорого стоят.

— Но все же три «Волги»? Это прямо какая-то фантастика, — удивился я.

— Вот представьте себе. Коллекционеры люди с сумасшедшинкой. Они последнее готовы продать, чтобы приобрести в коллекцию нужную им вещь.

— И что есть люди, которые готовы купить эти работы за такие деньги? — с сомнением в голосе спросил я.

— Я собственно так и узнал про эти работы. Яков Пантелеевич как-то рассказал мне, что ему предлагали такие суммы за их продажу.

— А как я могу увидеть эти работы? — поинтересовался я.

— Так попросите вдову, она покажет, — удивился моему вопросу Веретенников.

— Елена Михайловна не очень разбирается в коллекции своего мужа, поэтому пока там не наведен порядок, сложно увидеть вживую, — ответил я.

— Тогда можно посмотреть по каталогам. У меня их нет, а вот в Ленинградском обществе коллекционеров имеются сто процентов. Обратитесь к ним. Они вам помогут.

— Я слышал, что профессор был изрядным ловеласом, — сказал я, переключаясь на другую тему.

— Меня никогда не интересовали его любовные похождения. Но за слабым полом он любил приударить. Это факт. В последнее время поговаривали, что у него шашни с Людочкой Кирдяевой. Наша аспирантка, подающая надежды звездочка историографии.

Я тут же записал новую фамилию в блокнот и поставил жирный восклицательный знак. С этой Людочкой надо обязательное встретиться и поговорить. Она вряд ли как-то причастна к убийству своего любовника, но может что-то даст в разговоре, какой-нибудь полезный фактик. Но самому с ней встречаться мне не хотелось. Может подослать к ней нашего Финна. Пусть очарует, обольстит. У него может лучше получиться разговорить девушку.

Я задал еще несколько малозначительных вопросов Веретенникову, попросил его в ближайшие две недели оставаться в городе на случай, если мне потребуется что-то уточнить и попрощался с ним. После этого я отправился на поиски заведующего кафедрой, Николая Степановича Безбородко, который сейчас как раз должен был закончить лекцию у четвертого курса. Об этом мне любезно рассказал Веретенников и назвал номер аудитории.

Завкафедрой я нашел быстро. Им оказался благообразный седой мужчина в очках с большими диоптриями. Он выслушал меня, оживился, озвучил слова некролога, которые я уже слышал от Веретенникова и потом как я не бился с вопросами, ничего ценного и интересного у него вытянуть не удалось. Безбородко оказался крепким орешком, не поддающимся раскалыванию. Я крутил его как мог, заходя с разных сторон, но все оказалось тщетно. Тогда я отступил, уточнил его, с кем бы из коллег профессора я мог еще поговорить, записал фамилии и ушел.

Дальше начались мои скитания по стенам университета в поисках тех или иных преподавателей. Двух человек я не нашел. Мне все время говорили, что только что их видели, они пошли в тринадцатую аудиторию. Прихожу в тринадцатую, там заявляют: вы что-то путаете, вам надо в тридцать третью. И каждый раз растерянные виноватые лица и слова: вы только что разминулись.

Одного преподавателя я нашел, но ничего толком узнать у него не получилось. Так что в целом посещение университета можно считать провальным, разве что разговор с Веретенников дал кое-какой результат.

Студенты исторического факультета удивительные люди. Они настолько погружены в свой предмет, что даже находясь на перерыве между парами обсуждали каждый свои исторические вопросы. Девушки все одеты просто, но со вкусом. Одежда в основном нашего производства или из стран социалистического лагеря. Молодые люди по большей части в костюмах, но без галстуков. На каждом шагу дискуссионные клубы, оживленные споры или продолжение лекции, но уже в роли преподавателя студент, кому тема близка по духу, и он знает, чем дополнить лекцию.

К студентам я решил не ходить. Пусть этим займется наш Финн. Итак, сегодня весь день без дела в отделе просидел. Он по возрасту ближе к этим ребятам, хотя и я далеко еще не старик. Но у него все равно получится лучше найти с ними общий язык.

Я вышел из университета уже далеко за полдень. Нашел ближайший телефон автомат и позвонил к нам в отдел, где попросил найти Саулова. Услышав Карима, я извинился за беспокойство и сказал, что мне нужен Макконен, и, если он рядом, пусть передаст трубку.

— Любишь ты голову морочить, — проворчал Карим, но трубку передал.

— Семен, слушай меня внимательно. Бери ноги в руки и десять копеек на метро туда и обратно, и отправляйся в Большой университет на Университетскую набережную. Факультет истории. Запиши фамилии студентов. Их надо найти и поговорить о профессоре Пульмане и его отношениях со студентами. Дело ты читал, так что действуй по обстоятельствам. Завтра мне доложишь по всей форме.

— Слушаюсь, — обрадовался Финн.

Наконец-то у него появилось настоящее дело, а не по кабинетам чаи гонять.

Я повесил трубку, посмотрел на наручные часы и решил, что у меня еще есть время заглянуть в Ленинградское общество коллекционеров. Кого-нибудь я там застану, а мне главное человек живой, а на нужные темы я его разговорю. Это же не с историками беседовать, у которых головы забиты прошедшими веками.

Я направился к машине. В это время на съемочной площадке шло какое-то действие. Горели осветительные приборы, мужчина в куртке катил перед собой камеру, а перед ним шагали две фигуры в теплых пальто и о чем-то разговаривали, оживленно жестикулируя. Шерлок Холмс и доктор Ватсон в поисках преступника, прямо как я сейчас.

Я постарался запомнить, что надо не пропустить кинопремьеру. Такие хорошие актеры и такая благодарная тема. Фильм должен получиться замечательный.

И ведь как в воду глядел. Фильм вышел на все времена.