Пришелец в СССР

Глава 9

Водяной, конечно, серьезная головная боль, но с ней я разберусь в свое время. Сейчас у меня на передней линии фронта три уголовных дела, которые связаны друг с другом четвертым. С этим надо что-то делать, иначе Старик скоро завинтит в меня все шурупы и разжалует в уличного топтуна. А я в участковых свое уже отходил. Вернее, конечно, не лично я, а прежний владелец тела, но тут я был полностью солидарен с Тенью, который кривился при одном лишь упоминании слова «участковый».

Итак, с чего начать следствие, вернее продолжить, потому что на мясоперерабатывающий завод я уже съездил, поговорил с приятелем костореза Шведова и получил папку с эскизами, которые пока не понятно, как к делу подшить и имеют ли они вообще какое-либо отношение к следствию. Таким образом я прошел по последнему маршруту старшего лейтенанта Кравцова, но так и не понял, удалось ли ему что-то накопать или его убили превентивно, так чтобы запутать следствие. Вряд ли преступник настолько наивен, чтобы рассчитывать, что убийством одного следователя можно как-то затормозить следствие или вовсе его остановить. Назначат другого и все начнется сначала. Значит все-таки Кравцов что-то нащупал, но я пока не могу понять, что.

Я решил, что теперь мне следует навестить вдову профессора Пульмана. После этого съездить в магазин «Спорттовары» и побеседовать с его директором. Третья локация для исследования — квартира костореза Шведова и общение с его соседями.

Конечно, Кравцов до меня все это уже сделал и со всеми поговорил, но только я должен сам все увидеть и прочувствовать. Документы дело хорошее, но собственное впечатление, куда надежнее. Быть может, мне удастся откопать что-то новое.

Чтобы лишний раз не ездить, я сначала позвонил вдове профессора — Елене Михайловне Пульман и предупредил о своем визите. Судя по голосу она не очень рада была меня слышать, а уж тем более видеть. Но отказать сотруднику угрозыска она не могла, поэтому согласилась меня принять.

До квартиры убитого было рукой подать. Жил он напротив Парка Победы в шестиэтажной сталинке, поэтому я решил прогуляться и не жечь бензин. Как говорится, советские граждане в автомашинах в булочную не ходят.

Профессор Яков Пульман проживал в доме номер сто шестьдесят пять по Московскому проспекту. Вход во двор через арку, вторая парадная слева, третий этаж. Дверь мне открыла немолодая женщина, лет шестидесяти, очень ухоженная, было видно сразу, что себя она любит и внимательно следит за своей внешностью. Пышные светлые волосы, мне почему-то показалось, что это парик, обрамленные голубым — карие глаза, красная губная помада, лицо покрыто слоем пудры, но сразу видно, что когда немолодая была молода, то был очень красива. Она была одета в строгое темно-красное домашнее платье с цветочным узором.

— Позвольте представиться, старший следователь Валерий Ламанов.

— Елена Михайловна, добрый день, но вы это итак знаете. Проходите, не зачем перед соседями светиться.

Она впустила меня в квартиру и тут же предложила снять уличную обувь и надеть гостевые тапки.

Вот сразу чувствуется, что это профессорская квартира. У них есть гостевые тапки. Заворочался где-то на глубине сознания Тень.

Я послушался хозяйку и переобулся, разглядывая красивые бордовые обои, старинную деревянную вешалку черного цвета, на которой висели демисезонный бежевый женский плащ, легкое коричневое мужское пальто. Сверху на полке лежала коричневая мужская шляпа и женская зеленого цвета шляпка с большой янтарной брошью. Рядом с вешалкой стояла тумбочка, на которой стояло стеклянное блюдце с ключами и белый телефон с дисковым набором с витыми под старину рожками, на которых лежала изящная трубка. Телефон был выполнен в дореволюционном стиле, но явный новодел.

Хозяева хотели подчеркнуть свою любовь к старине, но не заигрывали с антиквариатом. Хотя, когда я прошел в гостиную, то сразу же понял, что зря я так подумал.

Вся мебель в гостиной была старинная, начиная от большого обеденного стола, накрытого скатертью из ткани с узорами из птиц и охотничьих ружей, заканчивая старинными шкафами, заставленными книгами, которых было выставлено на всеобщее обозрение несколько сотен, может и тысяч.

— Солидная библиотека, — сказал я, покачивая одобрительно головой.

Откуда у меня взялась эта идиотская привычка.

— Яков Пантелеевич очень любил книги. Собирал их, и вообще читал при любом удобном случае. Он читал одновременно три — четыре книги. Одну по работе, одну для удовольствия художественную, и парочку научно-публицистических из направлений, которые его интересовали, но они не пересекались с его деятельностью на историческом поприще.

Елена Михайловна отодвинула деревянный стул с резной красивой спинкой, выполненной в виде виноградных гроздьев, и мягким сидением, обитом коричневой кожей. Она величественно села, приглашая тем самым и меня располагаться поудобнее. Я тоже отодвинул стул, положил на стол свой кожаный портфель с документами и сел. Я раскрыл портфель, достал блокнот и ручку, чтобы записывать все самое важное, что мне удастся узнать.

— Странно, к нам уже приходил следователь. Обо все расспрашивал. Теперь вот вы пришли. Не понимаю, зачем второй раз приходить. И где тот следователь. Он мог бы вам все рассказать, если надо.

Я обратил внимание, что Елена Михайловна говорила со мной, но время от времени бросала взгляды куда-то мне за спину. Я чуть отодвинул стул, чтобы мне было видно, что у меня за спиной. Прямо за мной висел художественный портрет, правый нижний угол которого пересекала траурная лента. На портрете был изображен статный седовласый мужчина в военной форме, увешанный орденами и медалями. Погоны у мужчины были лейтенантские, а служил он, судя по эмблеме на воротничке — перекрещенные кайло и лопата, в саперных войсках.

Елена Михайловна заметила, что я заинтересовался портретом и сказала:

— Это Яков Пантелеевич. Он всю войну прошел. В сорок первом осенью его призвали из Луги, где он тогда только-только школу закончил. И потом сразу на фронт. Вот из Луги он своими ногами дошел до Варшавы. Там в боях за Варшаву в январе сорок пятого его тяжело ранило. И он несколько месяцев по госпиталям провалялся. О войне не сильно любил вспоминать. Тяжелое впечатление она произвела на него. Родных всех потерял. Мы то встретились с ним, когда он уже был студентом второго курса истфака. А учиться он пошел сразу, как с войны вернулся. Вернулся один в пустую квартиру, где до войны жили родители и младший брат. Всех фашистов убили.

— И что совсем не вспоминал о войне? — спросил я.

Судя по орденам и медалям, повевать ему пришлось основательно. За спинами не отсиживался, в окопах не прятался. Героический человек. Смерти на войне избежал, а вот от предательского удара ножом в сердце на гражданке не смог уберечься. Превратности судьбы, что говорить.

— Два года назад один из студентов Якова Пантелеевича задумал написать статью о его героическом прошлом. Тогда муж согласился ответить на вопросы. Не очень охотно, но все же. Ее опубликовали в «Ленинградском университете», это газета ЛГУ.

— Любопытно было бы почитать. У вас случайно не осталось экземпляра? — спросил я, делая пометки в блокноте.

— Нет. Не знаю. Может быть у Якова Пантелеевича в архиве. Я могу посмотреть, — растерянно засуетилась Елена Михайловна, даже привстала, собираясь куда-то идти.

— Не беспокойтесь. Я все равно поеду в университет. Загляну в библиотеку. Так будет проще и быстрее.

— Да, да, конечно, — женщина тяжело опустилась на стул и замерла.

— Значит, ваш муж прошел всю войну и решил стать историком. Любопытный выбор. Он всегда увлекался историей? — неожиданно спросил я.

Вот какое мне дело, всегда он увлекался историей или время от времени. Какое это имеет отношение к делу? Но почему-то мне показалось, что этот вопрос важный. Я таким образом смогу получше узнать человека. Надо понять, чем дышал Яков Пульман, и тогда я смогу выйти на след преступника. Любое преступление всегда завязано на личности пострадавшего. Составишь портрет личности убитого, поймешь ход его мыслей, и тогда с вероятностью восемьдесят процентов выйдешь на след преступника.

— До войны Яков Пантелеевич хотел поступать в авиационный. Летать хотел. С детства бредил небом и самолетами. Но после войны он изменил свои намерения. Ему больше не хотелось в небо. Он говорил, что главная задача историка — это рассказать о том, как было и предостеречь от тех ошибок, которые можно повторить. История ведь как капризная учительница, любит постоянно повторяться, чтобы закрепить у учащихся урок. Вот поэтому после войны он и пошел на исторический факультет.

— Каким направлением занимался ваши муж? — спросил я.

— Великой французской буржуазной революцией и временем Наполеона Бонапарта.

— Понятно. Скажите, помимо истории, чем еще увлекался ваш муж? Где он бывал один? Где вы вместе бывали? Какая у него была компания? С кем дружили? — засыпал я ее вопросами.

Вдова держалась хорошо. Было видно, что она сильно переживает, но при этом не дает чувствам вырваться наружу. Густой слой краски на лице не скрывал красноту выплаканных глаз.

— Яков Пантелеевич был очень общественным человеком. Он ездил по конференциям, симпозиумам, выступал с лекциями по университетам, помимо нагрузки в родном ВУЗЕ. Писал статьи и предисловия к работам своих коллег. Были ли у него враги? У каждого научного работника есть враги. Любой оппонент через какое-то время становится врагом. Тем более в Ленинграде две исторические школы традиционно. Одна в нашем Большом университете, другая в педагогическом, в Герцена. И историки между собой воюют, не в прямом конечно смысле, а в научном. Помимо профессиональной своей деятельности, Яков Пантелеевич увлекался коллекционированием…

— Марки там, значки, — попытался я блеснуть своими скудными знаниями.

— Нет, филателия и фалеристика его не интересовали. Он коллекционировал разные предметы из Великой отечественной войны. Артефакты, так сказать, прошлого. Его интересовали предметы быта, статуэтки, украшения, перстни. Он состоял в Ленинградском обществе коллекционеров, и периодически ходил на разные встречи.

— А где они проводились? — спросил я, делая пометки в блокноте.

— На Римского-Корсакова, дом пятьдесят три.

Я записал.

— Скажите, а подробнее, что именно коллекционировал ваш муж?

— Он в основном статуэтки из фарфора и кости довоенных времен и в особенности, выпущенные во время войны. Это очень большие редкости. Он много денег тратил на приобретение новых экспонатов.

Голос вдовы дрогнул. Она всхлипнула, достала платочек из кармашка платья и промокнула глаза.

— Простите, я, когда говорю о его статуэтках, сразу вспоминаю, как горели у него глаза. Он о каждом предмете из своей коллекции мог часами рассказывать. Он даже шутил, что однажды напишет свою биографию. Каждая глава будет называться, как один из предметов его коллекции. И он расскажет в каждой главе о тех событиях, которые были связаны с появлением этого предмета в его жизни. Таким образом вся его жизнь будет выстроена вокруг его коллекции. У него были и особые серии. Он очень любил собирать старинные елочные игрушки.

— Я могу взглянуть на коллекцию? — спросил я.

Любопытная история. Почему-то я сразу вспомнил об убитом косторезе Шведове. Он резал статуэтки из кости. Профессор же собирал такие статуэтки. Нет ли тут какой-то связи.

— Она в основном убрана по коробкам. Кое-что выставлено в кабинете Якова Пантелеевича. Особо ценные предметы спрятаны в сейфе. Конечно, вы можете посмотреть. Хотя не вижу, что могло бы вас в этом заинтересовать. Нужно быть воистину любителем такого искусства, чтобы заинтересоваться. Я, например, к этих фигуркам совсем равнодушна, — сказала Елена Михайловна.

— У вас есть сейф? — удивился я.

— Да, — удивилась моему вопросу вдова. — Якову Пантелеевичу удалось купить старый дореволюционный сейф. Он еще говорил, что как вскрывать такой сейф, люди уже позабыли, а вытащить его невозможно, он слишком много весит.

Надо признаться, сейф меня заинтересовал. Я сделал пометку в блокноте.

— Скажите, а из коллекции ничего не пропадало?

— Яков Пантелеевич вел строгий учет своей коллекции, но надо проверять. Сверять список с инвентарными номерами. У меня на это не было ни времени, ни сил. Похороны были только два дня назад.

— Тогда я, пожалуй, задам несколько последних вопросов. И вы мне покажете коллекцию вашего мужа. Хорошо? — спросил я, видя, что вдова сильно устала и дальнейшее общение ее стало сильно напрягать.

— Конечно, задавайте. Я очень хочу, чтобы вы нашли убийцу моего мужа.

— Все-таки вернемся к возможным врагам Якова Пантелеевича. Кого бы вы могли назвать.

— Как я уже говорила, любой оппонент становился врагом. А у историков оппоненты весь исторический мир, разве что кроме учеников. Но выделить я могла бы Христофора Веретенникова. Он занимался той же проблематикой, но постоянно попадал под критику мужа, и очень его за это не любил. Христофор когда-то был учеником Якова Пантелеевича, и считал, что учитель задвигает его, потому что ученик превзошел учителя.

— А где я могу найти этого Христофора? — спросил я.

— На кафедре в университете. Он всегда там.

— Тогда последний и, быть может, самый неприятный вопрос, — замялся я.

— Я знаю, о чем вы хотите спросить, молодой человек. Знала ли я про любовницу моего мужа? И кто она? Отвечу сразу, чтобы не затруднять вас с вопросом. Я не знала, что у мужа есть любовница, но догадывалась. Однажды, он сказал, что поедет в общество коллекционеров, а мне нужно было срочно с ним поговорить. Я позвонила Козлову, секретарю общества, а он сказал, что Яков Пантелеевич не был и вообще в этот день не собирался. Так я начала подозревать. А потом по мелочам, то одно, то другое. То он соберется в гости в Хвастовским, а меня не возьмет. Сказал, что там по делам собираются, а оказалось день рождение Трегубова. В общем, это все не важно. Так я стала подозревать. А кто она? Я не знаю, но опять же предполагаю, что одна из его учениц. Надо искать в университете.

О любовных похождениях своего мужа Елена Михайловна говорила так невозмутимо, словно рассуждала о чем-то абсолютно чужеродным, далеким во времени и пространстве и поэтому ее не касающимся.

— Вы должны понимать Яков Пантелеевич был прекрасный муж, любящий и заботливый, то что у него были какие-то слабости и грешки, я не обращала на это внимания. Пойдемте, я покажу вам кабинет мужа, — вдова встала, тем самым давая понять, что разговор окончен.

Профессорская квартира состояла из четырех комнат. В гостиной я уже был. В спальню, где нашли тело, меня не приглашали, но мне это и не надо было, поскольку протоколы осмотра места преступления с фотографиями были очень подробны, и тут ничего нового выудить было нельзя. А вот в кабинете профессора побывать очень полезно. Тем более если профессора убили не из-за его любовных похождений, а эта версия не выдерживает никакой критики. Значит его убили из-за его профессиональной или частной деятельности. Случайное убийство я не рассматривал. Его зарезали, при этом следов сопротивления на теле и в комнате не обнаружено.

Мы прошли в кабинет. Елена Михайловна осталась стоять у двери, предоставляя мне свободу осмотра. Первым делом бросился в глаза большой дубовый письменный стол с множеством ящичков, стоящий у окна. Я подошел к нему.

— Здесь все осталось, как было при Якове Пантелеевиче.

На столе лежали стопками книги. Открытой лежала большая тетрадь в красной коленкоровой обложке. Судя по всему, рукопись с заметками и набросками профессора. Рядом стояла портативная печатная машинка «Москва» с заправленным листом, на котором было напечатано всего два предложения:

«Людовик XVI был обеспокоен обстановкой в столице и стянул военные части в Париж. Новость о прибытии в город 12 июля нескольких полков взбудоражила парижан».

Книги на столе профессора в основном были про Францию времен Французской буржуазной революции и Наполеоновской эпохе. Было тут несколько справочников по фарфору.

Но две книги выбивались из общего списка: «Черная книга» под редакцией Ильи Эренбурга и Василия Гроссмана и книга «Жизнь вокруг смерти» Льва Брусникина. Обе книги мне не были знакомы. Да и откуда, если я пришелец из далекого будущего, или вообще из параллельной реальности. В этом я еще не разобрался. Тень также имел смутные представления, о чем эти книги. У него вообще с культурно-историческим образованием было плохо.

Я тут же записал себе в блокнот, что, раз уж так получилось, что я теперь гражданин Советского Союза, то мне надо подучить материально-техническую часть. Для этого придется покопаться в библиотеке или на лекции какие-нибудь общества «Знание» сходить. Я пролистал заинтересовавшие меня книги одну за другой. Обе они были посвящены истории нацистских концентрационных лагерей.

— Интересные книги, — сказал я. — Давно ваш муж стал интересоваться этой темой. Очень уж она специфическая. Его профессиональное направление лежит вдалеке от этой тематики.

— Он же историк. Ему все что связано с историей было интересно. А тематика Великой Отечественной особенно близка, — устало произнесла вдова.

— Допустим, — пробормотал я себе под нос и положил книги на место.

Я отошел от стола. Кабинет профессора был заставлен книжными шкафами, только вместо книг на полках стояли статуэтки.

Между шкафами стоял сейф. Примечательная штука. Сейф представлял собой большой прямоугольный ящик золотистого цвета, мутного от старости. Белая ручка, над которой голова льва. Сейф стоял на металлических колесиках. Над задним колесом было выбито «Меллеръ. Существ». Чтобы это могло означать? Я на всякий случай записал это в блокнот. Эх, ну почему в этом мире еще не изобрели компактных фотоаппаратов, чтобы можно было все снимать. У нас фото и видео съемка встроены в костюм любого штурмовика, так что можно было потом бой посмотреть со всех ракурсов. Режим полного боевого присутствия.

— У вас есть ключи от сейфа? — спросил я.

— Надо искать в вещах Якова Пантелеевича, — устало ответила вдова.

— А он не говорил, где хранит ключ?

— Его кабинет — это святая святых. Я никогда не переступала порог этой комнаты без его разрешения. И никогда не беспокоила его, когда он здесь работал. Так что я не знаю, где ключ. Надо искать.

— Хорошо. Когда вы найдете ключ и сможете произвести инвентаризацию коллекции мужа? — спросил я.

— Я постараюсь сделать это в течении недели. Вы же понимаете мое положение. Я только недавно потеряла его. Мне еще очень тяжело осмыслить, как жить дальше, — Елена Михайловна с трудом произнесла эти слова, словно выдавила из себя, как злокачественную опухоль.

— Я не тороплю, но вы должны понимать, что это важно для следствия.

Я приступил к осмотру полок.

За стеклянными дверцами стояли разнообразные статуэтки, выполненные из фарфора. Такого большого многообразия скульптур на разные темы в разных стилях, я еще никогда не видел. Да и как я мог видеть, если я проклятый космический штурмовик. Из предметов искусства я видел только отрубленные головы идрисов, да колоду краплёных карт сержанта Старра, его же собственноручного авторства, но там одни голые бабы в разных ракурсах.

— Вся коллекция отсортирована по заводам. Каждая полка свой завод. Здесь представлены изделия Дмитровского, Бакинского, Барановского, Ломоносовского, Ереванского, Коростеньского, Хайтинского, Городницкого и других заводов. Я всех уже не упомню, — произнесла Елена Михайловна.

— Вот вы говорили, что интерес своего мужа не разделяли, а название заводов знаете наизусть? Нестыковочка образовывается, — подметил я.

— Когда так долго живешь с любимым человеком, все равно знаешь все об его увлечениях. Вы может быть замечали, как жены футбольных болельщиков, сами равнодушны к футболу, но при этом знают, чем отличается киевское «Динамо» от ленинградского «Зенита».

Елена Михайловна не обратила внимания на мою дерзость. Уже было видно, что она устала от моего присутствия, но я все же хотел досмотреть коллекцию.

Выставленные статуэтки можно было разделить по тематикам и заводам. Профессор разделил по заводам, хотя иногда завод выпускал статуэтки одной тематики и не экспериментировал с другими направлениями.

Так Кировский фаянсовый завод был представлен статуэтками животных: слон, свинья, собака, кошки, кролик, медведь и петух, который был на самом деле не просто петухом, а еще и кувшином.

Коростеньский фарфоровый завод был представлен малороссийской тематикой. Отдельное место было выделено для набора фигурок, которые назывались «Сорочинская ярмарка». Так было написано на карточке, которая стояла рядом. Фигурки представляли из себя героев произведения Николая Васильевича Гоголя. Рядом с малороссами в шароварах, подпоясанных кушаками, стояли статуэтки Бахуса, Аполлона, Маленького Мука и торговца грибами, но все они почему-то отчаянно смахивали на украинцев.

На полках стояли пастух и колхозница, бюст Пушкина, девушка-краснофлотец, снегирь и даже композиция «Сталин на фронте». Танцующие таджики, петух с гармошкой, Тарас Бульба и Богдан Хмельницкий — стояли на полках.

Такое разнообразие тем, форм подачи и мастерства исполнения. Мне неожиданно очень понравилась коллекция профессора. Я бы с удовольствием разглядывал ее и разглядывал.

— Скажите, а что вы планируете делать с этой коллекцией? — спросил неожиданно я.

— Пока ничего. Но возможно со временем подарю в музей нашего университета, — ответила Елена Михайловна.

Я решил, что пора и честь знать. Вдова итак уже утомилась от моего присутствия. Мы вернулись в гостиную. Я сделал себе пометку в блокнот, что надо заглянуть в Ленинградское общество коллекционеров и поговорить, насчет коллекции покойного профессора, попрощался с Еленой Михайловной, поблагодарил ее за уделенное мне время и покинул квартиру.

Я вышел на улицу.

Небо хмурилось.

Я взглянул на часы.

Я и сам не заметил, как на разговоры с вдовой профессора убил два с половиной часа. Надо было возвращаться в отдел.