Пришелец в СССР

Глава 2

Голова трещала, словно в ней завелись серые термиты. Таких я встречал на Скорпионе XI. Они изнутри у прима-капрала Гаруди и еще трех рядовых выели мозг. Заползли через ухо, и три дня питались. Как они тогда кричали, пока мы не сообразили, что к чему и не вскрыли им головы чисто в терапевтических целях. Правда, помочь им это уже не могло. Но зато мы были предупреждены и больше не снимали шлемы вне корабля.

Я открыл глаза. Казалось, какая-то тварь залила их медицинским регенерирующим гелем. Но вроде идрисы глаза мне не выжигали, зачем тогда гель? Я приподнялся на локтях, что далось мне тяжело. Ничего удивительного, в последнем бою мне изрядно досталось.

Я тут же вспомнил, как погибли мои боевые товарищи и заскрежетал зубами от злости. Понятное дело «Последний шанс» возродит их к жизни, и они вновь вернутся в строй, чтобы снова жарить идрисов. Только пять перерождений максимум, после чего — либо заканчивается срок службы, и ты везунчик отправляешься на гражданскую жизнь с солидной цифрой на счете. Этой суммы хватит безбедно жить до конца реальной жизни. Либо умираешь окончательно и бесповоротно. Ну, может и не окончательно, если верить полковым капелланам в золотых капюшонах. Но я в эту религиозную муть никогда серьезно не вникал.

А вот что обидно — после возрождения, мы больше не встретимся с боевыми товарищами. Нас распределят в разные воинские подразделения. Мы снова станем простым порядковым номером для распределительной программы. А ей плевать с кем и когда ты служил раньше. С ребятками же я сработался, душою можно сказать сросся. Хотя в полковой инструкции четко говорится о личных границах и о недопустимости межличностных отношений. Что-то староват я стал, хорошо, что мне всего три года осталось служить, а потом можно и на покой.

Я осмотрел место, где я вернулся к жизни и удивился. Мне уже доводилось воскрешаться по программе «Последний шанс». Каждый раз я оказывался в палате с белыми стенами, полом и потолком, на койке, подключенный к множеству приборов и датчиков, а над моим телом каждый раз бегал робот-анализатор, проверяя через равные промежутки времени мое физическое состояние.

Но тут я оказался в какой-то крохотной комнатушке с синими в цветочек обоями (странное слово, оно само всплыло в сознании, хотя должен признать я никогда его раньше не слышал), паркетным полом и квадратной люстрой со стеклянными висюльками.

Откуда я знаю названия всех этих предметов, если в первый раз их вижу? Я схватился за голову двумя руками, пытаясь унять головную боль. Сейчас бы инъекцию «СТОПа», и я мигом бы стал свеж как огурчик. Твою же плазму, что это за выражение «свеж как огурчик»? Откуда я его знаю? И откуда на моей голове волосы?

Я обнаружил, что уже полминуты лохмачу густые волосы на голове, где их не наблюдалось с момента заключения контракта с военными. Я поднес левую ладонь к лицу, мысленно отправил приказ показать зеркальную проекцию своего образа, и к моему дикому удивлению ничего не произошло. Над ладонью должен был появиться зеркальный экран, вместо этого я пару минут бездумно разглядывал свою ладонь. При этом я размышлял как давно я вот так просто не разглядывал свои руки. Обычно они у меня всегда упакованы в перчатки-манипуляторы с множеством функций, а тут просто голая кожа, к тому же со шрамом между большим и указательным пальцем.

Так, Леший, приходи в себя. Надо что-то делать. Нельзя вот так просто сидеть на кровати и мучиться головной болью. Я откинул одеяло и спустил ноги на пол.

На полу возле кровати стоял ровный ряд пустых бутылок из-под водки. Я насчитал пять пузырей. К своему удивлению, я прочитал название «Московская особая». Для одной части моего сознания «Московская особая», просто бессвязный набор букв, при этом чужих. Но другой части сознания вся терминология была ясна.

В памяти всплыла цена — три шестьдесят две. К чему это все?

Рядом с кроватью стоял обеденный стол, застеленный клеенкой с изображением фруктов: бананов, гранатов и винограда. Большую часть этих фруктов мы только на клеенке и видели. На столе стояли тарелки с недоеденной закуской, лежала растрепанная газета «Ленинградская правда». Рядом початая бутылка водки, той самой «Московской особой» и три бутылки «Жигулевского» пива — две пустые и одна целая. С другой стороны, стоял телевизор с названием «Горизонт».

Я уже ничему не удивлялся. Я знаю, что такое телевизор. Это такое устройство для передачи изображения на расстоянии. Очень устарелый аналог наших проекционных мониторов.

Увиденные пейзажи и натюрморты никак не напоминали реабилитационную палату программы «Последний шанс», либо товарищи мозгоправы совсем тронулись головой и это какая-то экспериментальная программа реабилитации. Но тут же голос внутри моей головы заявил, что ни фига подобного, никакая это не реабилитация, а вообще мы у себя дома. То есть вот эта комнатуха и есть наш дом. Мой дом. Дом голоса в моей голове. Да пошло оно все к идрисам. Главное, это чей-то дом! В этой халупе кто-то может жить.

Голос в моей голове тут же подсказал, что тут мы и обитаем, и если сейчас не откроем бутылку «Жигулевского» и не употребим ее по назначению, то жизнь может тут же и закончиться. Голова просто взорвется, к чертовым идрисам. Я встал, в голове возникло легкое головокружение и сделал два шага к столу. Взял спасительную бутылку пива, откупорил ее при помощи открывалки. Она лежала тут же. Не найдя пустого стакана, вся посуда на столе была грязной, я опустошил бутылку в три глотка. Пиво было горькое и вкусное. И сильно отличалось от тех напитков, к которым я привык.

Я со стуком поставил бутылку на стол и громко выдохнул. Постепенно напряжение в голове спало. Головную боль словно обернули спас-одеялом, и я ее перестал чувствовать. Боюсь, что это временное явление. Нужно срочно найти и сделать «СТОП» инъекцию, но голос в моей голове отчего-то засмущался и сообщил мне, что ничего подобного в окружающем пространстве нет и в ближайшем времени не предвидится.

— Валерий Иванович, вас к телефону, — раздался громкий старушечий голос за дверью.

От неожиданности я вздрогнул и удивился. Оказывается, в этой халупе есть еще живые люди. Какая-то старушка и незнакомый мне Валерий Иванович, которого она звала.

Через мгновение ко мне пришло осознание — Валерий Иванович это же — Я. Меня зовут Валерий Иванович Ламанов по кличке Леший. Лешим меня так друзья-товарищу зовут. Давным-давно я заинтересовался происхождением своей фамилии. Очень уж она необычно звучит. Не то что тебе Хлебосолов или Кузнецов. С этими все понятно. А что такое Ламанов? И я выяснил, что на пермской земле ламанами называли леших. С дуру или по пьяному делу, а скорее и то и другое вместе, я проболтался об этом своему сослуживцу, а уже через несколько дней Лешим называл меня весь отдел милиции нашего славного Московского района.

Стоп. Что за чушь я сейчас вспомнил? Я прямо застыл в двух шагах от двери, в одних черных спортивных трусах, тельняшке и босиком. Какой Леший Валерий Иванович? Какая к идрисам милиция? Неужели повреждения мозга настолько серьезные, что при перерождении мне потребовался курс психокоррекции, и пока мозгоправы копаются в моем сознании, я вижу странные галлюцинации на произвольные темы.

— Валерий Петрович, вас к телефону! — раздался уже более настойчиво голос старушки.

Пришлось идти, а то она не успокоится и выломает мне дверь, чтобы отвести меня насильно к этому телефону. Кстати, а что это такое телефон? Только стоило задаться мне этим вопросом, как товарищ Леший Валерий Петрович, мое второе «я», подбросил мне ответ. Телефон — это устройство для общения голосом на расстоянии.

Я открыл дверь и осторожно выглянул в коридор. Не знаю, чего я опасался и что ожидал увидеть в коридоре. Очень хотелось белые стены, пол и потолок реанимационной палаты «Последнего шанса». Я вернулся домой, и дальше все знакомое и привычное. Или я ожидал, что на меня нападет дикий идрис, а у меня ни плазмогана, чтобы его сжечь, ни плазмшоккера, мощности которого не хватит уложить идриса, а вот прикончить себя вполне хватит, чтобы не мучиться в этой искаженной кривой реальности. Но я увидел тускло освещенный коридор с вешалками, на которых висела верхняя одежда — пальто, и куртки. Под вешалками стояла обувь. Слева от входной двери в мою комнату я наткнулся на тумбочку с желтым телефоном и снятой с рычагов трубкой.

Я осторожно взял трубку и с опаской поднес к уху.

— Ламаныч, ты это? Узнаю твое похмельное дыхание. Какого хрена ты еще дома? Мы же договаривались. В десять встречаемся. В одиннадцать водочный откроется, а дальше мы на шашлыки.

— Когда мы договаривались? — с трудом вытолкнул я из себя слова.

Ни я, ни голос в моей голове ничего не помнили ни о какой договоренности. Ну я-то понятно, я идрисов жарил, а вот мое второе «я» в это время занималось поглощением водки в неумеренном количестве. Интересно с какой только целью.

— Ты что совсем разум пропил. Надеюсь хоть фуражку оставил. Еще перед началом твоего отпуска. Сегодня второе июня, суббота. И мы собирались отметить первый день лето, да твое возвращение на службу в понедельник. Не тормози мозгом. Люська шашлыки уже замариновала. Собирайся давай. Через полчаса я за тобой заеду.

Голос на том конце провода был омерзительно бодр и свеж. Мне захотелось почувствовать тяжесть родного плазмогана в руках, чтобы сжечь моего жизнерадостного собеседника. Только вот плазмогана у меня нет, и отвертеться от люськиных шашлыков не было никакой возможности.

— Через час, — грубо сказал я и повесил трубку.

Надеюсь, часа мне хватит, чтобы привести себя в чувства. Сейчас мне требуется освежающий прокси душ, пару «СТОП» инъекций и порцию энергетического коктейля. Но тут же я вспомнил, что «СТОП» инъекция мне не светит, и я заподозрил, что коктейля мне тоже не видать. Ну, хотя бы на душ я могу рассчитывать.

Я вернулся к себе в комнату, нашел полотенце, шлепанцы (в голове всплыло слово «вьетнамки»), чтобы не босиком по квартире разгуливать, и направился в ванную с целью принять душ. Но тут меня ждало жестокое разочарование. В ванной комнате находилась какая-то неизвестная мне и необъятная женщина в старом заношенном халате, на голове у нее были бигуди, а сама ванная была наполнена мыльной водой, в которой она стирала грязное белье.

— Чего уставился, Иваныч? Чего пришел с полотенцем? Ты же знаешь, что по субботам я постирушки устраиваю. До двух часов дня мое время, — распрямилась и выпалила мне в лицо прачка.

Кажется, принять душ мне тоже не светит. Что за жизнь? Не жизнь, а сплошной облом идриса.

Я вернулся в комнату и сел на кровать. Надо собраться с мыслями и понять, что тут происходит. Явно никакого отношения к программе «Последний шанс» эта квартира не имела. Тогда куда меня забросило и что не менее любопытно, как? Похоже воскрешение дало сбой. Мое сознание, скопированное из умирающего тела, отправили инфо-пакетом не по назначению. Или кто-то перехватил сигнал, и меня заселили не в то тело, не в то место. Единственный способ разобраться в ситуации, выяснить, кто эта вторая личность, которая разговаривает в моей голове и подсказывает что и как делать. А для этого я должен обследовать жилище, в котором оказался. Потому что коварный двойник не очень-то хочет откровенничать. Ему мое вторжение пришлось не по вкусу.

Я провел быстрый обыск комнаты. Квадратных метров мало — не разгуляться. В платяном шкафу я нашел несколько рубашек, брюки и пиджак. Рядом висела чистая, отутюженная без единой складки милицейская форма. Погоны с тремя звездочками. Вторая личность подсказала мне, что это форма старшего лейтенанта милиции и принадлежит она ему. Вернее, теперь мне, поскольку я занял чужое тело, и она мне можно сказать по наследству досталась.

Рой идрисов мне сейчас на голову, если я хоть чего-нибудь понимаю в этой ситуации. Судя по обстановке, форме и подозрительным соседям, которые стирают по расписанию, забросило меня куда-то очень далеко от родной планеты. Я начинал подозревать, что нахожусь не в Бресладской империи, и здесь никто даже не подозревает о существовании идрисов.

На стене висел отрывной календарь, на котором было напечатано «2 июня 1979 года. Суббота». Над цифрами я прочитал «Шестьдесят второй год Великой октябрьской социалистической революции». По центру виднелся портрет бородатого мужика в пиджаке с подписью «М. И. Глинка». Видно какой-то революционер. Хотя нет! Рядом написано, что это великий русский композитор. Ему первого июня, то есть вчера исполнилось сто семьдесят пять лет со дня рождения. Похоже в этом мире большая продолжительность жизни. У нас до ста семидесяти даже Императоры не доживают.

И тут я окончательно запутался в датах и хронологии. Но одно я понял точно, к Бресладской империи это все не имеет никакого отношения. У нас сейчас три тысячи двенадцатый год от основания Империи. Наша Империя старше календаря чужаков. С высоты возраста нашей империи даже не разглядеть эту Великую октябрьскую социалистическую революцию.

Я почувствовал прилив гордости за свою страну и тут же вытянулся по Уставу до хруста в позвоночнике и на одной ноте пропел гимн Империи. Гимн исполнялся на древнем праимперском языке, который я не знаю, как и большинство солдат Космического флота. Но в переводе на современный что-то там про «взвейтесь, развейтесь» и точно есть про «хруст вражьих черепов под сапогами наших солдат». Очень дружелюбный и жизнеутверждающий гимн.

Покончив с пением, я решил познакомиться со своим новым обликом. Любопытно как же я теперь выгляжу. В платяном шкафу было встроенное зеркало. Я встал напротив и посмотрел на отражение, которое теперь было моим. Мда, могло бы быть конечно и хуже. Хотя куда уж. Раньше я был высокий ростом, массивного телосложение, предмет моей гордости густая черная борода, и бритый на лысо череп. Я его брил не потому что волосы не росли, а потому что мне было так удобно. Когда я шел по палубе десантного корабля, народ смотрел на меня уважительно. Но сейчас я выглядел просто жалко. Худощавого телосложения, среднего роста, по сравнению с моими прежними двумя с половиной метрами, так просто недомерок. Метр семьдесят пять от силы. Черные волосы, короткая стрижка. Лицо с тонкими чертами лица, аристократическое такое, не плазмотесаком рубленное. Хотя бы за это спасибо. В общем, есть с чем поработать. Тело как тело, надо его развивать и совершенствовать. Этим мы займемся. Вот только побриться бы не мешало. Двухнедельная щетина в стиле «я только утром вышел из запоя», мне не нравилась. Но ванная занята, там соседка постирушку устроила, до вечера провозиться. А мне скоро уезжать.

С обыском комнаты я еще не закончил. Через пару минут я наткнулся на старый альбом с черно-белыми изобразительными карточками. Память соседа по разуму подсказала, что это фотокарточки. Может они помогут раскрыть мне тайну моей второй личности, в которую мне теперь предстояло вживляться. И чем скорее, тем лучше.

Листая старый фотоальбом, я разглядывал фотографии с фрагментами чужой жизни, которая теперь стала моей. Яркие фотографии, выцветшие старые снимки, плохо пропечатанные изображения — целая жизнь, разложенная на фрагменты-впечатления.

Память пробуждалась, постепенно возвращая мне историю жизни прежнего владельца тела.

Его звали… вернее теперь уже меня, Валерий Иванович Ламанов. Родился я в 1953 году, в год смерти Сталина. Маму звали Вероника Сергеевна Рыбкина, родом она была из города Углича, маленького, но очень красивого города на Волге. Ее родители были потомственными учителями, и мама тоже пошла по их стопам, продолжила педагогическую династию. Папа — Иван Петрович Ламанов родом из деревни Груздево, что находилась где-то рядом с Пермью. Про его жизнь я знал мало, только то что он был кадровым военным. Дослужился до звания полковник инженерных войск. Встретились они с мамой в Москве. Она училась в пединституте. Он в Военно-инженерной ордена Ленина, Краснознамённой академии имени В. В. Куйбышева. За его плечами уже была война. В девятнадцать лет он был призван на фронт, в пехоту, царицу полей и сразу же попал под Сталинград, где был тяжело ранен, но выжил. После госпиталя вернулся на фронт и дошел до Варшавы, там во время освободительных боев за город был снова ранен, попал в госпиталь, откуда вышел уже после Победы. После войны у папы не оставалось никаких сомнений, чем он хочет заниматься по жизни. И он отправился на обучение в Москву, где и встретил маму.

Папа не очень любил рассказывать про свою прежнюю жизнь до войны, да и о самой войне не сильно распространялся. А я и не лез с расспросами, вернее не я, а прежний владелец этого тела. Папа все время пропадал на службе, а в дни, когда у него выпадали выходные, он будил нас ни свет, ни заря, мы поспешно собирались и уезжали. Зимой — бегать на лыжах, летом — на рыбалку и купаться в озере. Мы — это я, мама, папа и сестра — Екатерина. Оказывается, у меня есть сестра. Любопытно.

Папа хотел, чтобы я пошел по его стопам и поступил в Инженерную Академию. К этому времени нас помотало по всей стране. Папу переводили то в Харьков, где родилась сестра, то мы отправились служить в Германию, в Вюнсдорф. А после Вюнсдорфа, папу перевели в Ленинград, где мы поселились на Загородном проспекте возле знаменитых Пяти Углов. Папа служил в штабе Ленинградского военного округа, и однажды я даже был у него на службе. На меня произвел впечатление его кабинет с окнами на Невский проспект. Торжественный, официозный, но в то же время рабочий, деловой. Но меня не грела мысль о воинской службе.

Признаться честно, я бы лучше гонял в футбол, да пил пиво с корешами во дворе. Какие серьезные мысли о профессии, когда тебе не полных двадцать? Ветер в голове и ушах.

В результате с выбором профессии я не определился, и загремел в армию, где отслужил два года в ракетных войсках на Запорожье. Вернулся я уже с поставленной на место головой, хотя все-таки не до конца докрученной. Я поступил в Ленинградскую специальную среднюю школу милиции МВД СССР, где проучился два года, а потом по распределению я молодой опер уголовного розыска попал в 29-ый отдел милиции Московского района, который возглавлял тогда подполковник Федоров Игнат Авенирович. Под его началом я и прослужил четыре года. Со службы он ушел по состоянию здоровья. Ветеран Великой Отечественной, война давала о себе знать. И последние годы я служил уже под началось Косарева Льва Петровича. Мы его называли Старик. Был он жестким и не очень справедливым командиром. Да признаться честно, я был не очень хорошим подчиненным. Работал ради галочки, а не на результат. Ни одного серьезного дела, за пять лет все мелочевка какая-то. Да я особо и не старался. Под пули не лез, ни в передовики производства. Старался жить и служить как все — тихо и спокойно, на задних ролях.

Я захлопнул альбом. То, что я узнал, мне совсем не понравилось. Не любил я быть на задних ролях, мне передовую подавай, да чтобы идрисов было множество, да плазмоган с большим запасом энергии.

Придется и здесь мне перевоспитанием заняться. Ладно, не в первой мне салаг на службу натаскивать. Правда в первый раз, самого себя муштровать придется.

Вообще интересно как так получилось. Понятно, что при передаче моей личности произошел сбой. Каким-то образом вместо Хранилища, я оказался в другом мире в чужом теле. Но что произошло с хозяином.

Я окинул взглядом батарею пустых бутылок. Похоже, я знаю, что тут произошло. Ослабленное алкоголем сознание просто оказалось не готово к вторжению извне и отступило на дальний план. Либо прежний хозяин этого тела умер в результате неумеренных возлияний, и я занял его тело.

После недолгих раздумий я отмел в сторону версию со смертью. Если бы он умер, то значит тело его не выдержало нагрузок. И мое появление ничего бы не изменило. Я бы попал в мертвое тело и сгинул бы в нем без следа. Значит, все-таки первый вариант. Прежний хозяин сидел где-то обессиленный на периферии бытия, отстраненный от управления собственным телом.

Значит у меня два вопроса. Как долго он будет не представлять для меня угрозы? И второй вопрос, что мне с ним делать, когда он попробует вернуть контроль над своим телом? Кстати, ведь все мои размышления он слышал и уже готовился, наверное, к противодействию. Так что если мы сойдемся в битве за тело, то сражаться будет проблематично. Ладно, проблемы мы будем решать по мере их поступления.

Пока же надо решать вопрос с другом-товарищем, Люськой и шашлыками.

Знал бы я, что меня там на природе ждет, дома бы остался. Балет по телевизору смотреть.