Пришелец в СССР

Глава 15

Ленинградское общество коллекционеров располагалось в доме номер пятьдесят три по улице Римского-Корсакова. Типовое дореволюционное четырехэтажное здание горчичного цвета стояло на углу с Лермонтовским проспектом. Когда-то здесь находился доходный дом купца 1-ой гильдии Николая Протопопова, а после Революции появились квартиры для трудящихся, большая часть из которых стали коммунальными. В тысяча девятьсот семьдесят пятом году в цокольный этаж въехало общество ленинградских коллекционеров. Оно заняло две расселенные квартиры. Места вроде было не так много, но во времена больших собраний приходило до ста тридцати людей одновременно, и все помещались.

Я вошел в парадную и позвонил в дверь, над которой висела табличка «ЛОК». Дверь мне открыл высокий плотный мужчина с седыми волосами и густой черной бородой. Он посмотрел на меня с прищуром сквозь толстые стекла очков и спросил:

— Вы кто?

Я предъявил удостоверение. Он внимательно изучил его из моих рук и сказал:

— Это к Наумову. Проходите. Он там в дальнем помещении. Спросите.

Я вошел внутрь, не понимая, почему мне надо идти именно к Наумову. Он у коллекционеров вероятно за общение с правоохранительными органами отвечал. Я прошел по указанному направлению и увидел полного мужчину средних лет с лысой головой и густыми черными усами.

— Вы Наумов? — строго спросил я, доставая из портфеля записную книжку.

— Я, — признался он и посмотрел на меня с подозрением.

— Тогда я к вам, — и предъявил удостоверение.

— И чем мы можем помочь нашей родной милиции? — спросил Наумов, изучив мои корочки.

— Скажите, вам знаком Яков Пантелеевич Пульман? — поинтересовался я.

— Конечно. Очень уважаемый человек и заядлый коллекционер. Он у нас по фарфору проходил и кости. Я-то сам занимаюсь денежными знаками. Так что совсем не моя тема. Но задавайте вопросы, посмотрим, что получится.

— Как хорошо вы знали Якова Пантелеевича?

— Ну, не сказать, чтобы очень хорошо. Но все-таки знал. Мы с ним общались в рамках нашего общества. Коллекционеры всегда общаются, не только на темы своих коллекций. Несколько раз встречались и в неформальной обстановке — в бане, да в ресторане и на приеме у Дроздовых.

— Приемы у Дроздовых это что такое? — спросил я.

— Дроздовы интеллигентная семья, которые любят приглашать к себе в гости ученых, актеров, писателей, музыкантов. Происходит общение в неформальной обстановке.

— Все выпивают, — дополнил я.

— Не без этого. До Революции подобное мероприятие называли светский раут. Сейчас мы это называем просто творческие встречи.

— И часто Пульман посещал подобные встречи?

— Меня приглашали всего дважды. И оба раза Беликов — он ведущий редактор в «Лениздате», поэтому ему всегда рады в подобных домах. Но мне кажется Яков Пантелеевич был частым гостем в доме Дроздовых. Он очень уверенно себя вел.

— А он один приходил или с супругой? — спросил я.

— Я не знаю, как выглядит его супруга, но очень сомневаюсь, что он приходил с ней. Оба раза он был с разными молодыми женщинами, — ответил Наумов.

— Подскажите, а как я могу найти Дроздовых. Если можно адрес и телефон, — попросил я.

— Ну, не знаю, это не мои друзья… — замялся Наумов.

— Тогда я вызову вас по повестке, и вы все расскажете, но уже под протокол, — я демонстративно захлопнул книжку.

Наумов тяжело вздохнул и сказал:

— Ну, хорошо. Хорошо. Зачем так нервничать. Записывайте.

Он продиктовал мне адрес и телефон Дроздовых. Надо будет договориться с ними о встрече и узнать все об этих светских раутах, когда проходят, кто бывает поименно. Может и наклюнется, что интересное.

— Вы знаете в последнее время Яков Пантелеевич был просто одержим работами Ганза Краузе, — задумчиво произнес Наумов, словно только что неожиданно вспомнил что- то важное. — Он постоянно только о них и говорил.

— А кто это? — спросил я.

— Был такой скульптор середины этого века. Он работал в миниатюре, с костью в основном. Он жил в Германии во времена фашистов. И был очень популярен в тридцатые годы. Его работы хорошо раскупались в качестве интерьерных вещей. Любили его работы и нацистские бонзы. Говорят, у Геринга была небольшая коллекция работ Краузе. Сам же Краузе очень любил светскую жизнь, постоянно посещал все рауты и встречи. В общем, был типичным художником своего времени. А потом он пропал. В начале сороковых. Масса легенд ходила. Масса информации, но никаких точных данных. Поговаривали, что один из крупных чиновников третьего рейха взял его в творческое рабство.

— Это как? — удивился я.

— На одном из приемов Краузе сказал что-то или сделал, что могло быть расценено, как подрыв политики партии. В общем, нацист его прикрыл, но таким образом, что если Краузе откажется исполнять его просьбы, то он быстро окажется в местах не столь отдаленных. По легенде Краузе согласился, но был вынужден проследовать за нацистом к месту его службы. В один из концлагерей. Заксенхаухен, кажется. Краузе не был заключенным, но был вынужден жить на территории лагеря.

— Любопытно. И что дальше? — пока что я не понимал, какое отношение — это может иметь к смерти профессора Пульмана.

— А дальше вот что. Все работы, которые Краузе сделал до своего исчезновения с радаров светской жизни, стоят денег, но скромных. Будем говорить так, ничем выдающимся Краузе не был. Скульптор как скульптор. Один из многих. Но в концлагере по легенде Краузе создал серию изделий — статуэтки и перстни — которая получила названия «Линия смерти». И вот эти изделия являются коллекционной редкостью и стоят очень больших денег. Точно состав серии не известен. Поговаривают о пяти миниатюрах и перстне. Одна миниатюра находится в частной коллекции в США. И еще одна в Лондоне. О местонахождении остальных изделий ничего не известно. Были ли вообще эти изделия? Тут тоже вопрос. В Германии пять лет назад был издан альбом с фотографиями работ Ганза Краузе. Там упоминалось об этой коллекции, но фотографии представлены не были. Только эскизы. Яков Пантелеевич очень хотел увидеть эти работы. Во время командировки в Германию, он познакомился в Берлинской галерее с довоенными работами Краузе, и они его вдохновили. Он хотел приобрести одну из них, но немцы не хотели расставаться со своим культурным наследием. К тому же где простой советский гражданин мог бы найти такие деньги? Яков Пантелеевич был реально одержим этим Краузе. Альбом его работ из Берлина все-таки привез.

— А как давно была вся эта история? — спросил я, делая нужные мне пометки в блокноте.

— В сороковых годах, — смутился Наумов.

— Нет, я имею ввиду заинтересованность Пульмана.

— Она развивалась последние пару лет. Но вот последние несколько месяцев перешла в какую-то опасную фазу. Он просто постоянно говорил об этой «Линии смерти». Однажды он даже упомянул, что ему обещали привезти одну из работ, которая оказалась в Прибалтике.

— Но если работы никто не видел, то как он мог установить подлинность.

— Были описания работ, да и почерк мастера трудно не узнать. У него очень характерная стилистика.

— А я где-нибудь могу посмотреть его работы?

— У меня нет альбома. Он был только у Пульмана. Спросите его вдову.

Может быть, я что-то нащупал. На столе у профессора лежали книги об истории концлагерей. Особенно он интересовался Заксенхаузеном.

— Скажите, какую ценность представляет коллекция Пульмана? — спросил я.

— Для любого коллекционера конечно она представляет ценность. Коллекционеры они вообще люди особые. То, что для одних людей простая безделушка, которая и копейки не стоит в базарный день, для коллекционера может иметь сверхценность, стоящих всех денег, которыми он располагает. Но я думаю, вы интересуетесь немного другим. А именно объективной ценностью коллекции. Можно ли скажем так было убить за нее? — спросил Новиков.

— Вы совершенно правы.

— Кхм… что тут сказать. Первое что надо понимать, Пульман почти никого не подпускал к своей коллекции, так что о ее содержании мы знаем только понаслышке. И можем питаться слухами, как безденежный пьянчуга пивными испарениями в кабаке. Мы знаем только то, что коллекция была у него обширная, богатая. Как и в любой коллекции у него были предметы бросовые, представлявшие интерес только для владельца. Были дубли, задвоенные предметы. Обычно они идут в обменный фонд. Несколько таких предметов Пульман выставлял на обмен. Местонахождение некоторых экспонатов мы вычислили. Их путь привел к коллекции Пульмана.

— А почему Пульман никого не пускал к своей коллекции?

— Он очень ревностно относился к своему увлечению. Детей у него не было. Может быть предметы его коллекции заменили ему детей. А он не хотел, чтобы кто-то посторонний смотрел на них и возжелал их. У нас у коллекционеров несколько извращенный тип мышления. Не находите? Но я думаю, что он все же боялся банальной кражи. Поэтому самые ценные экспонаты хранил в сейфе. Там были миниатюры, которые оцениваются в несколько десятков тысяч рублей.

— И откуда только у скромного профессора истории такие ценности? — поинтересовался я.

Новиков тут же насторожился, внутренне собрался в тугой комок. Взгляд его стал колючим, недоверчивым. Похоже, я немного поторопился и спугнул дичь, если можно так выразиться. Надо как-то исправлять ситуацию.

— Любая коллекция собирается десятилетиями. Экспонаты где-то вымениваются, где-то покупаются. Живет, например, бабушка. У нее на полке в серванте стоят фарфоровые слоники. Для нее это безделушка. Память о том, как они с ныне покойным мужем ездили в Пицунду в отпуск и там в местном захолустном магазинчике приобрели этих слоников. А для коллекционера это изделие Рыбницкого фарфорового завода пятьдесят третьего года выпуска, редкая серия «розовый отлив». Стоимости неимоверной. Вот так и собирается коллекция. Тем более стоимость коллекции с годами растет. И если в серии фигурки пропадают, разбиваются, уничтожаются каким-либо образом, каждая последующая растет в цене.

— Я вас понял. Значит, Пульман никого к своей коллекции не подпускал? — переспросил я.

— Никто из коллекционеров даже не был у него дома. Он мог принести изредка какую-то фигурку на обмен или продажу. И все. На этом кредит доверия у профессора заканчивался. Он надо сказать не очень любил мир вокруг и людей. Относился ко всем очень настороженно.

— Были ли такие коллекционеры, которые интересовались его коллекцией?

— Конечно. И много таких людей. Поговаривали, что сам Радович был не прочь приобрести экспонаты Пульмана, избранные к себе в коллекцию. Назывались конкретные изделия, но я уже точно не помню какие.

— Радович кто это? — спросил я, записывая новую фамилию к себе в записную книжку.

— Известный московский коллекционер, дипломат, мидовец. У него одна из самых обширных коллекций советского и дореволюционного фарфора. Некоторое время назад прошел слушок, что Радович сделал Пульману предложение на продажу двух или трех статуэток. Предполагалось, что они находятся у него в коллекции. Пульман отказался, но дал понять, что этими статуэтками он располагает. Цену может быть набивал. Не знаю. Но Радович не отступил. Продолжал уговаривать. Присылал своих парламентеров. На вечере у Дроздовых они пытались договориться с Пульманом.

— Вы можете назвать фамилии этих парламентеров? — спросил я.

— Спросите у Дроздовых. Они лучше знают. Меня им не представляли.

— Хорошо. Так и сделаю. И последнее — скажите, профессора могли убить за его коллекцию?

— Не удивлюсь, если именно поэтому его и убили. Вы не проверяли, есть ли пропажи в его коллекции?

— К сожалению, вдова пока не проверила еще состояние коллекции. Она в плачевном душевном состоянии, да и в коллекции не больно разбирается.

— Несколько месяцев назад Пульман сказал, что собирается составить каталог своей коллекции и уже начал работу над ним. Попробуйте найти этот каталог. Уверен, что как минимум в виде списка он существует

Я записал себе в блокнот, что надо снова навести вдову Пульман и узнать у нее все про каталог, про семейство Дроздовых и о приемах у них, а также выяснить пропало что-либо из коллекции профессора или нет. Мне все-таки казалось, что я что-то важное упускаю из вида.

Я распрощался с Новиковым и отправился к себе в отдел. Надо было составить отчеты по проделанной работе, да проанализировать вновь поступившую информацию, но по дороге я неожиданно внес корректировку в маршрут и заглянул без предварительного предупреждения к вдове Пульман. Я застал ее дома. Она очень удивилась моему визиту, видно было что ей не понравилось, что ее потревожили без предупреждения, но в дом впустила.

Я сказал ей, что заглянул на минуту и у меня есть необычная просьба.

— На рабочем столе у вашего мужа я видел книгу. Историческая работа по концлагерям. Я признаться недавно стал интересоваться этим вопросом. И очень бы хотелось ее прочитать. Книга редкая. Вы не могли бы ее одолжить на несколько дней для ознакомления. Я напишу вам расписку.

— Да берите. Мне не жалко. Я все равно в этом ничего не понимаю, да и не хочу понимать. Эта тема мне совершенно не интересна.

Вдова принесла мне книгу. Я убрал ее в портфель и поинтересовался, как обстоят дела с обследованием коллекции. Нет ли каких-то подвижек в этом направлении. Вдова сказала, что только собирается разобраться в коллекции, но все руки не доходили. Я посоветовал поискать проект каталога коллекции или уже готовый каталог. По моим данным, профессор занимался этим вопросом незадолго до своей смерти. Вдова пообещала поискать, и мы договорились, что вернемся к этому вопросу через несколько дней. Я уже уходил, но на пороге поинтересовался не знает ли она супружескую чету Дроздовых, которые по словам очевидцев устраивали у себя дома светские приемы, на которых бывал профессор Пульман. Вдова сказала, что в первый раз об этом слышит, но по ее глазам я увидел, что она что-то скрывает. Вероятно, на приемах у Дроздовых она не была, но слышала про них.

Я попрощался с вдовой и направился в отдел.

В отделе было тихо и безлюдно. Я столкнулся с Каримом Сауловым в дверях нашего кабинета. Он куда-то торопился, на вопрос:

— Где все?

Ответил:

— Лучше не спрашивай. Двойное убийство на Бассейной. Старик направил всех на выезд.

Хорошо, что меня в отделе не было. Не хватало еще новое дело получить довеском.

Саулов убежал. Я остался один в кабинете. Сел за рабочий стол, положил перед собой портфель и подумал, что не плохо было бы сейчас выпить чаю, потому что у меня с утра маковой росинки во рту не было, да и в целом мысль заманчивая. Я воткнул электрочайник в розетку, достал из своей тумбочки начатую пачку грузинского чая и насыпал себе в чашку. Дождался пока чайник вскипит и залил чай кипятком. Пока чай заваривался, я раскрыл блокнот и просмотрел свои заметки. По делу об убийстве профессора наметился прогресс, а вот с косторезом и магазином пока было все в тумане. Я решил сосредоточиться на деле профессора. Закрою одно дело, освобожу силы и навалюсь на два других. Пока же к следствию по этим двум делам я подключу Финна. Пусть трудится, нарабатывает опыт.

Я помешал ложкой чай. Сахар решил не класть. Дождался пока чаинки опустятся на дно и отхлебнул. Поморщился в недоумении, взял в руки пачку с надписью: «Грузинский чай №20» и внимательно ее осмотрел. В моем родном мире тоже был напиток со схожим названием и характеристиками, но у него был ярко выраженный терпкий вкус, а у этого с позволения сказать напитка был вкус мокрых тряпок и свежескошенного сена. И как люди могут это пить, но я все же заставил себя и сделал новый глоток, а потом еще. А потом поймал себя на мысли, не так уж плох этот чай. Он просто другой, не тот, к которому я привык.

За изучением документов я дождался возвращения Финна. Он приехал ближе к вечеру, усталый, но довольный. Уронил себя на стул напротив меня и заявил:

— Какая дивчина!

— Это ты о чем? — спросил я.

— Это я о любовнице профессора Пульмана.

— Тебе удалось установить ее личность? — удивился я проворству своего помощника.

— Не просто установить, а даже поговорить с ней.

— Рассказывай, — потребовал я.

— Ну, что тут рассказывать. Приехал я в университет, отловил несколько студентов профессора, позадавал разных вопросов. Они мне сами все и рассказали про Нелли Викторову, студентку третьего курса, которая пользовалась большим доверием и вниманием профессора. Студенты народ молодой, но въедливый. Они там все на истории помешаны, а Викторова эта ничем не примечательная в профессии личность. Как историк посредственность, но профессор активно ее продвигал. Так что все на курсе только об их отношениях и сплетничали. Меня с ней познакомили, и я вам так скажу, понимаю я профессора. Как тут устоять перед такой дивчиной. Высокая, стройная, чернявая. Грудь — во!

Финн показал на себе впечатлительный размер ее груди.

— Я с ней поговорил. Конечно, никакого отношения к убийству профессора она не имеет.

— Почему ты так решил? — спросил я.

— Потому что она простая девчонка, без каких-либо притязаний на профессора. Использовала его, как трамплин для своей карьеры. Предел мечтаний закрепиться в вузе на административной должности, чтобы получать хорошую зарплату, поменьше работать, да выйти замуж за какого-нибудь молоденького, да перспективного. В день убийства она была у профессора. Они поработали над ее курсовой. Потом она уехала, оставила его одного. Узнала о его смерти через день. Пребывает в растерянности, и я бы даже сказал в печали, потому что не знает, как ей дальше учиться. Так что для убийства у нее нет ни мотива, ни мозгов, простите за прямоту душевную.

— Хорошо. Принято. Значит так, завтра утром отправляешься вот это этому адресу. И опрашиваешь всех соседей Шведова, убитого костореза. Мне кажется, мы что-то упускаем, только вот не могу понять, что именно. Потом можешь заглянуть в «Спортовары» и пообщаться там с сотрудниками. Все досконально записать и во второй половине дня предоставить мне подробный отчет. На сегодня свободен.

Я отпустил Финна, да и сам собрался домой. Киндеев и Саулов еще не возвращались. Завтра узнаю подробности нового двойного убийства.

Я пролистал книжку по концлагерям и вернул ее назад в портфель. Почитаю на сон грядущий. Хорошее чтение, ничего не скажешь.

Я вышел из кабинета, запер его, ключи сдал в дежурке и поехал на авто домой. Заканчивался последний, как оказалось позднее, спокойный день в этом расследовании.