Путь Абая. Книга IV

2

Словно новую историю - дастан, что привез в Акшокы Дар-мен, его рассказ о мести Оразбаю привел Абая, Баймагамбета и Мука в самые противоречивые чувства. Этот дастан поведал Дармену Базаралы, в чей аул он ездил по делам. Молодой джигит рассказывал его с выражением удовлетворения на лице - о событиях, происшедших у тогалаков.

Рассказав суть истории, Дармен передал слово в слово то, что поведал ему напоследок Базаралы:

- Я был на седьмом небе от радости, когда стоял на вершине холма - и услышал, как в пятьсот глоток люди из рода Сак-Тогалак кричат: «Ради чести! Ради нашего джигита! Ради Абая! Ради Абая!» В жизни не любовался более приятной картиной. Пыль только поднялась до неба, когда войско понеслось на аул одноглазого зверя! Сумел-таки обрушить народ свой соил на его голову, на корню изничтожить подлую тварь! Мне стало так весело на душе, так радостно, что я даже забыл все прошлые свои беды. И болезнь, что мучила меня, как рукой сняло, и я почувствовал себя так, словно взлетел на вершину горы без единого взмаха крыльев! Не думаю, что когда-нибудь увижу лучший день, нежели этот. И если мне суждено скоро умереть, то нет у меня теперь больше никаких сожалений - вот последнее мое послание другу Абаю!

Баймагамбет и Мука принялись восторгаться старым батыром Базаралы, видя в его словах высочайший полет души этого человека... Дармен также чувствовал себя окрыленным, он смотрел в лицо Абая искрящимися глазами, чувствуя себя тем, кто принес для него радостную, даже исцеляющую - весть.

Но ничего не сказал Абай в ответ - лишь спокойно выслушал своего ученика. На его серьезном лице отражалось глубокое раздумье.

Позже, на закате солнца, оставив своих друзей-домочадцев, он вышел из юрты и, неторопливо ступая, медленно поднялся на вершину ближайшего холма. Этот высокий желтый холм назывался Ортен: отсюда просматривалось, раскрывшись по всей широте, небольшое осеннее пастбище.

Солнце повисло над землей на длину аркана. С вершины холма были хорошо видны горы, долины, не только давно знакомые Абаю своими очертаниями издали, но также исхоженные им вдоль и поперек за всю его жизнь. По левую сторону, на востоке, высились серые горы Орда, Токымтыккан, Бокай: их вершины окутывала сизая дымка. За ними, в бескрайней дали, затянувшись голубой завесой, слившись в единое целое, земля и небо тонули в густой, сплошной лазури. В плывущем мареве, где уже не было видно горизонта, будто парила над землей вершина Арката. Камень Байжана едва намечался своими извилистыми отрогами.

Прямо перед глазами, во всю ширь раскинувшегося юга, лежала всхолмленная степь, представ перед закатным солнцем вереницами своих серо-зеленых бескрайних долин, тянувшихся до самых предгорий Чингиза, а там уже возрастали огромные горы, с детства известные Абаю, милые душе долины, ущелья, овраги, высокие пригорки с зимовьями, стойбищами многочисленных родов. Там выделялись отдельные вершины - далекий пик Борли, ближний Кан, скалы Караши, горы Туйе-оркеш, Токпамбет, чьи названия ласкали слух. Далее за ними - величественная гора Карашокы, где обитали его сородичи, ближе - Кыдыр, со своими слоенными плоскими скалами, разбросанными по склонам... Далеко на востоке поднимались две вершины Шуная, несколько ниже - великолепная гора Догалан со стесанным отвесным краем. А еще ниже, начинаясь у подошвы Туйеоркеша и Караула, расстилается светлая безграничная степь.

Над ровной синей степью, покоившейся в безмолвной тиши, горы Шунай, Догалан и Орда показались Абаю тремя громадными кораблями, а степь сама - бескрайним морем в час полной тишины. Отдельные зеленые холмы взгорья представлялись маленькими корабликами, плывущими по этому морю.

В старых сказках говорилось о таинственных миражах, которые порой видел в степи одинокий путник. То был неподвижный, дремлющий в мертвом безмолвии, бездушный и бескрайний мир. Его наполняли видения - звери и люди, словно застывшие в камне, руины древних городов, остовы кораблей на дне моря. Таким удивительным, загадочным миражом и казался сейчас Абаю мир, которым он любовался на закате.

Прохладный вечерний ветер подул со стороны Чингиза, охладил лоб и плечи, словно огладив его всего своим нежным дуновением, и приятная истома разлилась по телу. Абай распахнул ворот, расстегнул рубашку по всей длине, открыл чапан и подставил грудь степной свежести.

- Надо же, какой добрый ветерок! - пробормотал он и улыбнулся, будто приветствуя это тихое природное явление.

И вот уже кажется ему, что это и не ветерок вовсе, а чистая родниковая вода, что ласкает его лицо, шею и руки, нежно струится вокруг, будто он сам купается в горной реке.

Долго стоял Абай, окидывая взглядом простор своей родины, все ее изгибы и закоулки, живущие и здесь, перед глазами, и глубоко в его душе.

Все ниже клонилось солнце, все больше менялся мир. Высокая вершина Караула, возвышенности Колькайнара теперь стали гораздо резче очертаниями в пологих лучах заката. Их привычный серый окрас сменился оранжевым и золотистым, скалы заблистали во всей своей новой красе.

А вот цепи холмов Кыдыра, особенно северные склоны Шу-ная, уже скрытые тенью, кажутся миром иным, символом холода и заката, последних часов самой жизни, словно отражают в себе прошлое, мрачную пору ушедших лет... Эти вершины на западе будто знают нечто, неведомое светлым скалам Караула и Колькайнара, что купаются в живительных солнечных лучах.

То были горы недоверия, подозрения. Горы печали и горести. Но вот и светлые вершины стали потихоньку обволакиваться тенью, все больше стало тьмы, все меньше - света, будто лицо мира покрывалось морщинами старости, тенью смерти. Все это было, как борьба удачи и несчастья, как жизнь сама. Вечер брал верх, что естественно. Все гуще становились ночные тени, все призрачней - свет.

Все выглядело так, как сам Абай сказал когда-то: «Наступят сумерки моей души печальной.» Лишь тоненькая кромка легкой позолоты лежала теперь по краю далекой горной гряды. Громадная тень гор поглотила и мелкие холмы предгорий. Все окрасилось в единый цвет, окружающий мир стал враждебным и диким. Даже легкий прохладный ветерок превратился в знобящий, колючий поток холода.

И в этот миг Абай посмотрел окрест каким-то новым взглядом: он увидел перед собой не степь, а саму свою жизнь. Эти горные цепи, тянувшиеся за горизонт, дальние ущелья со скалами наподобие верблюжьих горбов, река Караул, река Балпан - все это казалось ему страницами книги, на коих был записан его долгий, извилистый жизненный путь.

Все здесь открывало какие-то воспоминания - печали и тяжкие переживания, мытарства, коварные деяния врагов, толкаясь, теснясь, долгой вереницей проходили люди, которых уже нет ни в памяти, ни в жизни, вспыхивали, словно освещенные молнией, картины жизни...

Родная земля, оказывается, самый откровенный, искренний и полнокровный собеседник: она ясно и красноречиво поведала ему о давних, уже почти забытых вехах его жизни. Странная мысль пришла ему в голову. Вспомнив только что виденные им здесь волшебные корабли древних эпох на поверхности дивного моря, он подумал: а что, если здесь, в недрах этих гор, и в самом деле скрыта некая волшебная сила, непонятная нынешним созданиям, удивительная тайна? Ведь увидел же я историю своей жизни! А если и вся история человечества записана, словно тайными знаками, в этих скалах и ущельях, каменных глыбах и водопадах? И скрывают эти горы свою тайну потому лишь, что мир, задыхающийся под тяжкой злобой дня сегодняшней эпохи, не в состоянии пока ее понять? Но придет время, и проснется великая сила, дремлющая здесь, застыв в оцепенении, словно города из древних сказок.

О, увидеть бы тот мир, ту эпоху! Даже если и не суждено будет жить там, глянуть бы, как в щелочку одним глазом: отсюда -туда. Неужто такое невозможно? Может быть, хоть как-нибудь - чудесным путем искусства, поэзии.

Что еще может дойти до того времени из этой поры? Безусловно, эти горы, застывшая лава, дойдут до той поры неизменными, и будут так же радовать взоры грядущих людей. Ну а человек?

Абай помрачнел, подумав об этом, и мурашки пробежали по его спине. Другие люди заполнят этот безмолвный мир, ни одного из ныне живущих не останется в нем через каких-нибудь сто лет.

Исчезнет весь его народ, существующий сейчас, во времена, полные всяких бед стихийных и людских напастей. Не живет этот немногочисленный кочевой народ, а мучается. Он темен, невежествен, и правят им черные, чудовищные силы тяжелой мглы. Нет будущего у такого мрака, он должен остаться в прошлом. А что же - в будущем будет как-то иначе?

Умереть бы сейчас, лечь бы где-нибудь в этих горах и раствориться в них, - и только ради того, чтобы потом, очнувшись, хотя бы на мгновение увидеть будущее, чтобы убедиться, что все его мечты и старания сделать мир лучше были не зря...

«А если и вправду умереть? - вдруг подумал он трезво, с леденящим холодком в душе. - Кажется, жизненный путь уже на исходе. Может быть, уже достаточно жить?»

Такая мысль пришла к нему впервые за всю его жизнь. Но желал он себе не просто смерти человеческой, а ее как избавления себя от этого постоянного зрелища - неизбывных страданий вокруг, ужасов, которые измучили людей, он хотел отделить себя от этой жизни, и саму эту жизнь - отделить от себя, отлететь от нее!

Думая обо всем этом, Абай вернулся к вопросу, который только что задал самому себе.

Природа, безусловно, вечна, мироздание вместе со всеми этими горами, носящими величавые названия - Чингиз, Шунай, Караул, Балпан, Акадыр, Орда - перейдет в грядущую эпоху. А что передадут туда, в далекое будущее, люди, живущие ныне среди этих гор? Какие свойства унаследует народ - самые благородные или самые темные?

Задав себе этот вопрос, Абай чуть улыбнулся, что значило: он знает ответ. «Нет у меня другой мечты», - сказал Базаралы, и это были слова, исходящие из самой глубины его души. Теперь же Дармен принес весть: по кличу благородного Базаралы поднялся народ и смел коварного злодея, словно неистовый снежный буран.

Отцы и деды Абая - Кунанбай, Оскенбай, Иргизбай - они ли доподлинно родные ему? Народ его породил, вот истинный отец его. Народ и вскормил - вот истинная мать. Разве не сможет этот народ посеять семена, что станут в будущем плодами благих деяний?

С такими мыслями, надеждами, Абай сошел с вершины холма и в сумерках вернулся в аул.

Неторопливо шагая по дороге, он все еще был во власти собственных размышлений. Он словно завел разговор с неким мудрецом из будущего, которое столь волновало его. Чем дольше он думал об этом, тем пуще волновался...

Возможно, все, что ни скажет Абай, будет для того мудреца сплошной загадкой. Чтобы понять гостя столетней давности, тому понадобятся немалые усилия. Поймет ли он, что гость из прошлого сражался с толпой невежд, бегал по темной степи с крошечным светочем в руке. Легко ли будет тому, дальнему человеку, чей взор наполнен горним светом, различить этот мизерный огонь в запредельном прошлом Арки?

- Восприми, узнай, найди меня и вспомни! - шептали губы Абая, когда он подходил к дому, и это было все, что осталось от размышлений на холме, ибо в душу его уже стучались стихи.

- Зажги лампу! - коротко попросил он Айгерим, торопливо войдя в дом.

Горячая волна накрыла его с головой, слова слетались, взбудоражив душу. Абай открыл шкапчик у изголовья кровати, дверца, украшенная костью, тонко скрипнула, матово поблескивая перламутром в мягко мерцавшем пламени. Абай быстро присел за свой круглый стол, и рука его побежала над листом бумаги, отбрасывая тень на его белое поле.

Стихи были новые, неожиданные, будто и впрямь навеянные беседой с грядущим мудрецом. Так родилось впоследствии известное стихотворение поэта, который был сейчас в полном расцвете своего мастерства.

Меня по шороху моей души

В своей душе узнаешь ты, грядущий...

Я тайны суть. Ты не вини меня, Что жил я здесь, во многом по-другому.

Я в одиночку отвечал на гомон

Толпы, готовой

Испепелить поэта стрелами огня...'

В этих стихах Абай впервые сказал о своей смерти: «Когда умру, в сырую землю лягу...» Но в строках, идя рядом со смертью, тут же клокотала и жизнь, звучало благое слово о посмертной тайне, послание в далекое будущее души поэта. Нет, то были не слова старца, заглянувшего в могилу, а мысль мудреца, искренне верящего в бессмертие.

Закончив стихотворение, Абай взял домбру и заиграл что-то веселое, сразу наполнив очаг теплым домовым духом уюта. Айгерим тотчас подала знак Злихе, и та принесла большой самовар, давно уже пыхтевший у печи: служанка все это время поддерживала в его топке огонь ветками таволги.

К чаепитию успел Кишкене мулла, только что возвратившийся из города. Мулла передал письмо от Магаша и Какитая: они, в свою очередь, передавали в нем привет от Павлова.

Молодые друзья Абая настоятельно приглашали его в город, приводя существенные тому причины. Оказывается, среди ка-расакалов и аксакалов Семипалатинска уже давно идут разговоры о том, что на этом сходе примут участие достойные люди самых многочисленных родов города и степи - Аргын, Караке-сек.

Начнется все с двоих - Бегеша из дальних верхних кере-ев и Ракыша из кереев низины. Эти «почитаемые», «рассудительные», «мудрые» казахи, соревнующиеся друг с другом в расторопности, деловитости, пригласят на совет нескольких известных людей из семей Матай и Сыбан рода Найман, в частности, Жумахана, близкого к хадже Серикбаю. Также причастен к этому таинственному делу некий человек от соседей Тобыкты, ближних Сыбанов, по имени Кабылан; от населения Кызылмо-ла, родов Матай, Бура - Казангап и Кангужа; от уаков с Коке-

¹ Перевод А. Кима. на, Семейтау - Серке; от населения Белагаша - расторопный краснобай, аткаминер Айтказы. Все эти люди и будут держать совет, встречаясь с городским баем Сейсеке из рода Каракесек - сватом Оразбая...

Тем временем пригласили и близких Абая, тех, кто тогда был в городе. Местом встречи избрали дом хаджи Билеубая, расположенный по эту сторону - большой, двухэтажный, с железной крышей. В четырех гостевых комнатах наверху велели от порога до тора расстелить дастарханы, вокруг них положить длинные корпе, пуховые подушки. В комнатах поставили глубокие чаши - тайжузгены, в каждой по ведру кумыса, который беспрестанно взбалтывали и подносили многочисленным гостям. Специальные крашеные желтые чашки то и дело передавались по кругу, опустошались и наполнялись вновь, а перед гостями поставили блюда, полные жирных кусков баранины, сваренных с сарбугой⁸².

Магаш и Какитай не поняли причины такого значительного схода, пока об этом не сообщили особо - уже после того, как все досыта наелись мяса, затем плова, вдоволь напились кумыса и вишневого сока.

Гостей попросили встать и перейти в самую большую комнату, куда вмещалось до тридцати-сорока человек. Магаша усадили на тор, объявив присутствующим, что он сын Абая, затем, усадив рядом Какитая, сказали:

- Его младший брат.

Затем на тор пригласили Шубара и Азимбая, которые с готовностью заняли места, показывая тем самым, что им хорошо известны обстоятельства этого схода. Подле них проворно уселись известные шешены родов Уак и Керей - Серке и Бегеш. Обращаясь к Магашу, они по очереди начали разговор, и вскоре Магаш и Какитай поняли, в чем суть собрания: здесь затрагивалось прошлогоднее несчастье, происшедшее с Абаем, произносились слова, которые нельзя было услышать в широком кругу. Первым заговорил Бегеш:

- Мы хотим поговорить о тяжелом происшествии, кое случилось с нашим уважаемым, дорогим Абаем-ага. Вы приходитесь детьми Абаю, нам - младшими братьями. Мы хотим поведать о своем решении только вам и через вас послать Абаю свой салем.

Бегеш на мгновенье прервался и окинул присутствующих внимательным взором.

- Посмотрите вокруг, поглядите на нас! - сказал он, обводя ладонью вокруг. - Кто мы есть? Здесь сидят самые достойные люди старшего рода Аргын, лучшие представители каракесе-ков. Есть среди них сыновья рода Керей из разных мест, джигиты рода Найман из низин, со степи. Вот рядом с вами сидит Серке. Кто они, вместе с Билеубай-хаджи, пригласившим нас за свой дастархан? Глаза ваши видят: они и есть настоящие казахи. Здесь присутствуют люди четырех славных родов Среднего жуза! А кто есть Абай? Тобыктинец. Но вместе с тем, он стал первым человеком, кто истинно возвысился над многими достойными в Среднем жузе...

- Он, как верблюд с колокольчиком, ведущий караван, он словно благодатный весенний дождь! - подхватил Серке. -Язык соловья, ноги скакуна! Караван находит покой, достигнув стойбища, спор находит решение перед судьей. Золото не станет медью, даже если вскипит на огне. Дорогой шелк не станет бязью, даже если навернешь его портянкой на ноги. Мы не желаем, чтобы кто-либо унижал достоинство Абая!

Сказав так, Серке умолк, с важным видом оглядывая гостей. В разговор вступил Айтказы:

- Я скажу за многочисленных людей степи, низин. Путь того, кто проникнут заботой о других, никогда не бывает легким. Но тяжесть, навалившаяся на плечи Абая, - дорогая тяжесть. Однако, как говорится, если не расплавишь свинец, то и не зальешь его в форму. Так и человек, наш Абай - он мучается в тяжких трудах, не ради себя, а ради людей. С заботой о людях он и бросился в огонь!

Вслед за Айтказы высказались по одному представителю от каждого рода, семьи, сказав примерно то же самое, что и он. Выслушав всех, снова заговорил Бегеш, он вещал для всех, но взоры свои обратил на Магаша.

- Магаш, голубчик! Ты хоть и молод, и, как говорится: молодость - пламя, старость - зола, но есть такие джигиты, что безошибочно находят мудрое решение в самой жестокой борьбе истин. Мы, хоть и старики, и весь Восток прошли до самого Самарканда, но знаем, что у молодой души найдутся слова, которые могут вразумить и старых людей. Вот и связываем с тобой большие надежды... Стыдно нам теперь смотреть в глаза друг другу, после того что случилось с Абаем, да и как же в глаза Старшего, Младшего жузов теперь заглянем? Решили мы наказать виновника, поставить его на колени перед Абаем. Пусть великодушно примет он наше послание! Ждем от него одобрения намерений наших. А вы, уважаемые Магаш, Каки-тай, Шубар, Азимбай, поспособствуйте тому, чтобы он дал нам свое благословление. Вот для чего и собран сегодняшний сход. Сейчас ли дадите нам ответ, или же завтра, выберите из нас одного-двух человек и скажите!

Магаш, к которому обращались все говорящие, не дал четкого ответа. Он сказал, что эти красивые слова, произнесенные замечательным шешеном, адресованы Абаю, а сам он не тот сын, что мог бы властвовать над отцом.

Не дали вразумительного ответа и другие - ни Какитай, ни Шубар с Азимбаем, хотя, как было видно, во время речей они оба подавались вперед, словно бы желая что-то сказать, но, увидев, что все взоры обращены на Магаша, прикусили языки.

Магаш, строго глянув на Шубара, который все-таки порывался что-то вставить, так сказал в завершение:

- Мы слышали ваши слова. Ответ человека, кому они были адресованы, мы почтем за долг донести до участников сегодняшнего схода.

Обратно все четверо внуков Кунанбая возвращались вместе, сидя в одной повозке. Шубар, желая показать Магашу, что он одобряет его решение, проговорил:

- Ох уж и сладкоречивы эти степные люди, какие слова звучали из их уст! Какой пестрый язык...

- И вправду, слова их словно узоры ковра! - поддакнул Азим-бай. - Истинных соловьев нам пришлось выслушать.

- Тоже мне, нашли ораторов! Истинно говорят: иной бий, когда более ничего не умеет, стихами вас умаслит.

Какитай звонко расхохотался, но Магаш, вроде только что пошутивший, не смеялся. Он был зол на Шубара и Азимбая, которые привели их на этот сход в полном неведении. Повернувшись к Шубару, он прочитал две строчки из знаменитого стихотворения Абая:

Не стану, как старые бии,

Пустые пословицы сыпать, Не стану, как ваши акыны, Песней лгать за дары.

- Что же, Шубар, забыл ты эти слова? - язвительно сказал Магаш в завершение. - Ты, как я посмотрю, сам и акын, и краснобай, и никогда не ошибешься!

- Е, когда это я ошибался, Магаш, о чем ты говоришь? -взвился Шубар, будто бы даже испугавшись чего-то.

- Уа, перестань! - ответствовал Магаш. - Повели нас на этот сход, ничего не сказали, о чем там будет речь. Неужто можно утолить печаль моего отца пустопорожней болтовней?

Сказав так, Магаш отвернулся и умолк.

Именно после этого схода Магаш и Какитай написали письмо Абаю, и тот незамедлительно приехал в город, еще раз выслушал Магаша и Какитая по этому поводу, но ответа не дал. Магаш так и остался в неведении: никаких разговоров об этом больше не было.

Будучи в городе, Абай с радостью принял Федора Ивановича Павлова, который уже давно скучал по нему и с нетерпением ожидал встречи.

После прошлогоднего происшествия с Абаем в Кошбике они ни разу не виделись. Обо всем зная из третьих уст, Павлов сильно переживал за него: неужели Абай так и останется в одиночестве, в окружении врагов, не надломится ли он, придавленный своей глубокой печалью?

Недавно он узнал подробности этой тяжелой истории от Магаша и Какитая, которых пригласил к себе. Именно он и попросил их приписать одну строчку в письме: «Было бы хорошо, если Вы приехали бы в город».

После первых торопливых расспросов, в равной доле смешивающих искреннее дружеское участие и обыкновенную учтивость, Павлов глубоко всмотрелся в лицо Абая, разглядев сетку морщин вокруг его глаз, седину на висках, и серьезно, с необычайной теплотой спросил:

- Как вы себя чувствуете, Ибрагим Кунанбаевич? Пусть не впустую прозвучат эти обычные слова: как ваше здоровье, как жизнь вообще?

Красивые синие глаза Павлова выражали крайнюю заинтересованность, озабоченность. Абай ответил, не удержавшись от присущих его творческой натуре особенных словесных фигур:

- Вы говорите - жизнь! - отозвался он, думая и решаясь: раскрыть ли, поведать ли этому доброму другу тайну, что не знала ни одна живая душа? Решился... - Федор Иванович! По моему разумению, жизнь - это не только полосатая змея, что сворачивается днем и ночью. Жизнь, да и мир вообще - змея, которая может и наброситься, ужалить. Это и есть ее сущность! Вот каковы они - эта жизнь, и этот мир.

Сказано было с насмешкой, но по существу. Эти витиеватые слова на самом деле отображали долгие раздумья, которые ему было сложно передать на русском языке, но Павлов прекрасно понял и сравнение, и мысль, заложенную внутри сравнения. Он даже расхохотался от радости, весь покраснев, кивая головой и хлопая себя по коленкам. «Какой в сущности, философ! - подумал он про себя. - Дар, настоящий Божий дар у Ибрагима...»

- Жизнь - коварное существо, Ибрагим Кунанбаевич. Но разве можно сравнить жизнь и мир? И нельзя применить это сравнение к обществу в целом, несправедливо утверждать, что такое положение вещей будет вечно.

- В этом вы правы, безусловно, - сказал Абай переменившись в лице. - Однако вы спросили о моей жизни. Попросили поведать о моих жизненных испытаниях, разве я не на это ответил?

- Безнадежность - вряд ли это путь акына.

- Зачем писать акыну, хотите вы сказать, если вокруг такое несчастье? Для кого он пишет, хотите вы знать?

- Независимо от вашей воли, думаете ли вы о ком-то или забываете, но талант сам рождает ваши творения. Раз так, то вам и следует только лишь писать! Даже в обычных словах, которыми вы ответили мне на приветствие, сокрыт глубокий поэтический дар.

- Но кто же все-таки нуждается в этих словах?

- Я, пожалуй, так скажу. Вы не для нынешних малочисленных почитателей пишете, а для будущих, которым несть числа!

Тут Абай подумал, что и в его собеседнике, возможно, сокрыт незаурядный поэтический дар. Пораженный его доводами, находчивостью, Абай невольно отступил в споре и задумался.

Произнеся слово «малочисленные», Павлов, пожалуй, несколько ошибся, и тут же сам осознал это. По своему роду деятельности Павлов часто общался с мастеровыми, грузчиками, людьми самого простого, черного труда. Спустившись со стороны аула Жоламан, побывал на заводе по обработке шерсти, что вблизи пристани. Затем вспомнил многочисленные поселения - Байгели-Шагала, Карашолак, Кенжебай, Коптаракты, Жалпак. Он часто бывал на кожевенном заводе, пимокатном, на шер-стобитке и мойке по эту сторону реки. Он хорошо знал жителей жатаков Ожерке и Секленки, всю казахскую бедноту ниже пристани, лодочников, дровосеков, сенокосов, различную прислугу. Павлов знал о быте и жизни городских казахов лучше кого бы то ни было из русских. Слушая его, Абай удивился, отметив, что тот поименно назвал многих из этих людей. И весь его рассказ имел прямое отношение к предыдущей беседе: он был связан именно с поэтическим даром Абая.

Павлов немало ходил по окраинам города и его окрестностям, интересуясь жизнью людей во всех ее проявлениях - их бытом, работой, а также культурой - во что люди одеваются, что едят, о чем они говорят и, наконец, - какие песни поют...

Свои истинные краеведческие намерения Павлов скрывал, чтобы не озадачить людей, не привыкших к отвлеченным, праздным для них разговорам, да и самого себя чтобы не выставить бездельником. Он прихватывал ружье и какую-то старую собаку, с куцыми ушами, выдавая ее за охотничью, и уходил в малолюдные степные просторы. Когда выпадало значительное свободное время - в субботние и воскресные дни - он брал с собой Сеита и Абена, а если отправлялся вверх-вниз по реке, то его неизменным спутником был лодочник Сеил.

И вот тогда, в компании этих большей частью музыкальных и певучих людей, выяснялось, что песни Абая были для жителей города и окрестностей как хлеб насущный: искусство акына было широко распространено в этой среде.

Павлов давно занимался такими хождениями в народ, и страстное желание поведать самому Абаю о его повсеместном успехе возникло еще в прошлом году, а после случая в Кош-бике он еще сильнее возжелал рассказать Абаю, как выросла любовь к нему здешних людей. Теперь русский друг поведал об этом акыну. Павлов хотел, чтобы эти слова поддержали и воодушевили Абая.

Ценность свидетельства оказалась тем более высока, что Павлов был не обычный читатель Абая, а русский, то есть - читатель посторонний, беспристрастный. Именно это обстоятельство и добавляло веса заявлению Павлова. Хорошо понимая это, он долго хранил свидетельство в себе, и принес его как некое радостное дружеское сообщение, и Абай высоко оценил это, и вправду слушая своего друга с радостью, с огромным удовлетворением, долго не перебивал и тихо улыбался, покручивая ус.

Еще одна подробность в рассказе Павлова обрадовала Абая: оказывается, когда Павлов ходил по людям вместе с Сеитом, то их встречали с особым уважением и радушием. Люди битком набивались в дом, где они останавливались, днем и ночью без устали слушали песни и стихи в исполнении Сеита. Павлов повидал немало джигитов и девушек, подростков, даже детей, страстно желавших запомнить, назубок заучить стихи и песни Абая.

Вместе с тем, у Павлова нашлось и несколько критических замечаний... Дело в том, что в городе немало казахской молодежи, учащейся в русских школах, интернатах по ту и по эту стороны реки. Летом вся молодежная орда разъезжалась по родным аулам, способствуя тому, что культуры города и степи смешивались, обогащаясь взаимно. Вот и сказал Павлов Абаю, который признался, что охладел к сути самой жизни, что негоже бросать всю эту молодежь, когда именно он, Абай, своими стихами, песнями просто обязан принять участие в их воспитании!

Абай выслушал друга с удивлением и радостью: дело в том, что те же самые мысли давно уже приходили в его голову.

Беседа их длилась целый день. В самом ее начале Павлов поделился с Абаем своими мыслями о будущем, и теперь Абай вновь перевел разговор на эту тему:

- Что же нас ждет в ближайшем будущем, Федор Иванович? Вы говорите, что будущее прекрасно, но когда же наступит эта благодатная пора? И главное: есть ли признаки ее наступления в дне сегодняшнем?

Именно последний вопрос был наиболее важен для Абая, составляя основную часть его смутных, загадочных мыслей, сомнений и видений.

На этот раз Павлов заговорил намного увереннее:

- Во-первых, Ибрагим Кунанбаевич, прекрасное будущее, о котором давно говорят ученые мужи, точно наступит, безусловно, оно придет. Во-вторых, если прошлые поколения лишь мечтали о светлом будущем, то у нас есть надежда собственными глазами увидеть его. Не сомневайтесь! Истинно светлые, радостные дни, бесспорно, придут, и вы убедитесь в этом воочию, - закончил Павлов, блестя глазами.

- Ну хорошо, - терпеливо спрашивал его Абай. - Когда примерно это произойдет? Чисто, так сказать, исходя из временного срока...

- Ну. - протянул Павлов. - В этом отношении, конечно, сложно мерить годами. Вы вот, лучше, послушайте, что сказал об этом Александр Сергеевич.

И Павлов прочитал на память стихотворение - послание Пушкина в Сибирь. В стихах этих, который Абай также давно знал, как раз и говорилось о том, что Федор Иванович имел в виду, говоря «во-вторых» - именно о надеждах на светлое будущее, кои питали люди, жившие семьдесят-восемьдесят лет назад. Затем Павлов припомнил Белинского, жившего в пятидесятые годы, который был уверен, что через сто лет наши потомки попадут в счастливое, прекрасное время.

- С тех пор, как были сказаны эти слова, прошло уже целых пятьдесят лет, - продолжал Павлов. - А ныне, уже на изломе веков, общество прекрасно понимает, что светлое будущее не за горами. Иные даже пытаются, - Павлов понизил голос и наклонился к Абаю, - своими руками приблизить его. Если взглянуть глазами человеческого общества в целом, то эпоха благоденствия, прекрасное время не так уж и далеко!

- Но как же мы узнаем, что прекрасная эпоха уже началась? - не унимался Абай. - Что будет самой первой, главной новостью той эпохи, ее признаком, который станет видным всем?

Павлов глядел не мигая, словно думая: сказать или нет? Наконец, решился, еще больше понизив голос, чтобы дать почувствовать собеседнику самую секретную сторону своего откровения:

- Русский царь лишится короны. Со всеми последствиями. Соответственно: будут разрушены все ступени чиновничьих служб, изгнаны министры, генерал-губернаторы, уездные главы, даже ваши волостные правители лишатся власти. Вся прежняя жизнь подвергнется разрушению, безвозвратно уйдет в небытие.

Абай смотрел на друга с недоверием, вместе с тем, ему вдруг стало легко на душе, будто бы слова Павлова бросили какой-то огненный отблеск, внезапно обратившийся в настоящий вихрь новой жизненной силы... А Павлов меж тем продолжал:

- Вы не подумайте, что я сумасшедший. Это говорю не только я, провинциальный мечтатель Павлов. Об этом и пишется, и говорится немало. Ученые мужи видят такой ход событий, как столбовую дорогу, по которой движется страна. Поверьте, наконец, этому!

Абай, в принципе, не видел причин не верить ему. Спросил только:

- Но когда? Можно ли предположить хотя бы, что это прекрасное время наступит в жизни наших детей, или нет?

- Как раз в это и стоит верить! - воскликнул Павлов.

Такие весьма обнадеживающие слова Абай счел за подарок, полученный от сегодняшней встречи. Суть подарка была в том, что слова Павлова станут теперь путеводной нитью для его будущих размышлений, а это немало.

Разговор этот проходил за обильным столом: Абай с утра распорядился принести водки, приготовить куырдак⁸³, так любимый его гостем. Водки Абай не пил уже давно, и весь этот долгий разговор прошел еще веселее, в сопровождении неоднократно повторявшихся легких возлияний.

В завершении Абай взял домбру и спел Павлову несколько песен, которые написал в последний год, прочитал также и стихи, не положенные на музыку, переводы из Лермонтова, а также Байрона, Гете, с переводов на русский самого Лермонтова.

Было уже довольно поздно, когда Абай проводил Павлова со двора, дав ему коляску. На прощанье Абай обещал чаще видеться с Павловым на этот раз, подольше побыть в городе. Еще он намеревался, также по совету Павлова, ближе познакомиться с горожанами из различных кругов, с теми, кому так полюбились его песни... Второе, о чем настоятельно попросил Павлов, да Абай и сам горячо желал этого, - теснее сойтись с казахской молодежью, обучающейся в разных школах и медресе города.

Так закончилась первая встреча с желанным другом. Отдохнув душой, Абай теперь должен был сделать то, зачем, собственно, и приехал в город. Какитай еще раз подробно рассказал ему о беседе в доме хаджи Билеубая. Абай принял к сведению этот долгий разговор, не уставая радоваться тому, как вел себя Магаш и что он ответил людям.

Тут Какитай повторил Абаю язвительные слова, что сказал Магаш на прощанье Шубару и Азимбаю. Определенно, сын и тут оказался на высоте! Рассудительный, со своим твердым характером, честолюбивых, благородных основ человек, Магаш прекрасно понимал общество, в котором теперь ему приходилось жить, и особенно радовало отца, что сын исповедовал именно те нравственные основы, о которых Абай писал в своих назиданиях. Последнее было утешением нынешнему состоянию его души.

Однако ответ, который был обещан его сыном, так и не прозвучал: Абай оставил пока без внимания разглагольствования влиятельных казахов на сходке Среднего жуза. Бегеш и Серке послали своего человека, который пришел за ответом к Магашу и Какитаю, на что Магаш опять высказался коротко:

- Нам неизвестен ответ. Но Абай-ага сам приехал в город. Если Бегеш и Серке так горят желанием, то пусть обращаются прямо к нему самому!

Таким заявлением Магаш снимал ответственность с себя и

Какитая, что было вполне разумно.

Через день после этого случая к Абаю нагрянули гости, объявив с порога, что пришли с единственной целью: поприветствовать его. Первыми вошли Бегеш и Серке, за ними - еще несколько человек. Сразу было видно, что это были специально отобранные люди, представляющие, как было сказано на сходе, «четыре славных рода Среднего жуза». Бегеш был из рода Керей, Серке - из Уака, другие двое: Камбар - из Наймана и Сыбана, Кали - из Каракесека. Был среди гостей и Айтказы, то-быктинец, который жил в Белагаше, что в сосновом бору. Ясно, зачем его привели: он был сородичем и состоял с Абаем в дружеских отношениях.

Первым заговорил Бегеш. Не изменяя своей привычной для разговора манере, ничуть не стесняясь, что перед ним самый признанный знаток казахского языка, он принялся разливать целые потоки пустопорожнего красноречия. Для начала подольстился, по его представлению, вполне умело, как бы между прочим отметив многие достоинства Абая: образованность, недюжинный ум и огромные знания.

- Знание - источник счастья, а счастье без знания - пища неверных, - глубокомысленно начал Бегеш. - Что же будет, если народ лишится своего наставника? Разве народ хорош сам по себе? Нет, народ хорош лишь своим достойным главой. Разве выйдет из него что-то путное, не будь у него этой главы? Испортится, словно мясо на жаре, пропадет, словно мираж, изведется, словно мыльная пена. Часто ли встречаются на свете достойные люди? Не часто. Есть немало таких, которые устами луну достанут с небес, а деяниями своими ни на что не способны!

Абай по достоинству оценил красноречие Бегеша и ответил в его стиле, высказав, однако, горькую правду своей тяжелой думы:

- Ай, Бегеш, верные ты говоришь слова! Но что поделать с вечной заботой жизни человеческой? Лучше ли быть соломой пшеничной, чем зерном карамыка⁸⁴? Кем достойнее прослыть -хорошим среди плохих или плохим среди хороших?

Вопрос остался без ответа, и разговор, продолжая Бегеша, подхватил Айтказы. Давая понять, что он человек образованный, читающий даже стихи, напомнил слова из назиданий Абая: «Много ль пользы от жизни твоей, коль всю жизнь обижаешь ты тех, кого сам не достоин?» Затем, отметив, что в сегодняшней жизни у человека больше печали, нежели радости, невзначай перешел на собственные выводы. По его разумению, народ, даже плохой, остается близким, если он родной, и сама среда житейская, пусть даже и никудышная, но все же своя, - остается родной средой, и каждый должен считаться с этим...

- Абай-ага, - сказал он. - Не вы ли говорили, а я до гроба буду твердить это ваше назидание: «Каждый может ответить добром на добро, но на зло отвечает добром лишь достойный»? Вот и пришли мы к вам, именно как к достойному!

Этого Айтказы, невысокого, но крепко сбитого, широколобого человека, Абай всегда считал достаточно умным и гибким, красноречивым. Последнее свое свойство он только что и доказал. Абай пристально посмотрел в его в задумчивые, карие глаза, ясно блестящие на круглом румяном лице, и понял, что тот говорит искренне. Только не здесь следовало высказывать подобные мысли!

Не тот человек Оразбай, который может повиниться, и все они, пришедшие устроить это дело, все-таки не знают его так хорошо, как Абай. Оразбай не из тех, кто поступает бездумно, ненароком сбиваясь с пути. Он сознательно выбрал своим уделом преступление. Его имя не Оразбай, а само зло.

Повернувшись к Айтказы всем своим массивным телом, широкой грудью, Абай сказал:

- Разве не уместна мысль, только что высказанная тобой же? Говорить со злодеем, увещевать его в чем-то - все равно, как вилами писать по воде!

«Вот так всегда, - подумал Серке, радостно засмеявшись, -стоит ему рот раскрыть, как что-то славное скажет!»

Он всегда слушал Абая с удовольствием, хвалил его за глаза и в глаза, особенно после прошлогоднего чрезвычайного съезда в Аркате, где именно своими произнесенными словами Абай положил на лопатки глав собственного рода перед простым людом Уака... Сказал, продолжая улыбаться:

- Вы - словно могучее дерево, мырза Абай: каждому предоставляете свою спасительную тень! Скажу вам тайну: стоит нам промеж собой заговорить о казахах вообще, как сразу вспоминаем вас, а затем только о вас и говорим, ибо только вы достойны столь высокой чести. И все мы ждем от вас новых благородных дел, даже тоскуем, видя, что вы уже год, как молчите. Если не вы, то как мы сохраним достоинство всего Среднего жуза?

Абай не поддался на столь явную лесть.

- Благородство остается таковым, если держать его в покое. Если же его растоптать и унизить, то грош ему цена! Как сказал знаменитый Шайхи-Сагди: «Легко раскрошить рубины Бадахшана, только не склеишь их потом!»

Тут подал свой голос Кали, до сих пор молчавший - красноречивый казах из рода Каракесек, давно знакомый Абаю: он не раз беседовал с ним, сидя за одним дастарханом. Казахи и татары, жившие в городе, почтительно называли его Кали Акба-сов, причисляя к весьма образованным людям. Заговорив, он также начал со слов мудреца:

- Как сказал Фирдоуси: «Не трогай муравья, несущего зернышко». Вот и я хочу заступиться за тебя, любезный Абай, как за того трудягу муравья, что взвалил на себя всю тяжесть своего народа. Никто не посмеет винить меня за это. Придя к тебе, мы начали разговор не с пустопорожнего разглагольствования. Но рот - ворота, а слова - ветер, и мы не хотим называть неуместное уместным. Если нам хватит ума, то, расставляя по местам добро и зло, мы должны уравнять одно с другим. Собравшись вместе, мы желаем сохранить достоинство всего Среднего жуза. В этом и есть суть нашего разговора!

Эти слова показались Абаю более весомыми, нежели все предыдущее краснобайство. Он знал, какая правда и вера стоит за ними, и не стал спорить более. Пристально посмотрев на Кали, он молча кивнул, всецело соглашаясь с ним.

Тут подоспел чай, внесли белый, чистотой сверкающий самовар, большой дастархан в доме Кумаша ломился от пухлых токашей - отменных сдобных хлебцев, щедро обваленных в яйце и крепко зажаренных. Гости приступили к чаепитию в самом добром настроении...

Абай брал в руки пиалу, долго держал ее на весу, прихлебывал глоток и ставил ее обратно, и с дастархана не брал закуски. Бегеш, сидя рядом с Абаем, пододвинув к нему тарелку с тока-шем, шутливо заметил:

- Что ж это вы ничего не едите, мырза Абай? Хоть бы хлеба попробовали! Говорят же, мол, хлеб - самое святое!

Абай от души рассмеялся, подрагивая всем телом, и с прямотой, присущей ему с детства, сказал:

- Как говорится, «слов у народа не меньше, чем у сартов⁸⁵ ослов». По этой народной поговорке должно получиться, что святости больше там, где хлеба обильнее. Выходит, что больше всего святости, каковую ищут мусульмане, найдется у богатого рожью и пшеницей православного российского мужика!

Бегеш, Серке и Айтказы громко расхохотались в ответ на эти слова.

В довершение разговора Абай спросил Бегеша, кто еще участвует в благом начинании замирения, по поводу которого они тут собрались.

- О, многие люди от четырех славных родов! - с готовностью ответил Бегеш, не забыв затем перечислить роды - Ар-гын, Найман, Керей, Уак, а также назвать поименно всех присутствовавших на сходе в доме Билеубай-хаджи. Услышав, что от низинных кереев был Ракыш, Абай рассмеялся и произнес слова, достойные стать очередным его назиданием, чем люди за дастарханом, называвшие себя казахскими шешенами-ораторами, были изрядно удивлены:

- Е, говорите, и Ракыш был! Помнится, именно он и раззадоривал когда-то Оразбая, говоря: «Ибрай - враг народа». Его слова. Натравливал на меня и городских чиновников - уездного главу и судью. Теперь выходит, тот же самый волостной хочет защитить Абая! Да как быть миру прочным, если нет устойчивости в самой власти? Не ровен час, сами горы, скажем, Семей-тау и Кокен, обретя собственные ноги, отправятся в путь. Чашу клятвы готов испить: так оно и будет!

За сегодняшний день Абай произнес немало подобных шуток, поскольку был в самом веселом расположении духа. Гости, сами известные остряки, в который раз дивились его находчивости, вскормленной поэтическим даром акына.

Люди, посетившие Абая, не оставили свою затею: в последующие дни они продолжали собираться вместе, подолгу упражняясь в красноречии - то в доме Жакыпа или Сейсеке по эту сторону, то за обильным дастарханом какого-нибудь крупного торговца - по ту сторону Иртыша. Раз встречались, когда в город приехал сын Оразбая - Елеу, чтобы дать ему ответ о продвижении дела. Их разговоры доходили до многих заинтересованных людей, например, в планы замирения был уже посвящен и Самен - черный шокпар в руке Оразбая.

Абай во всех этих разговорах участия не принимал, поскольку его занимало другое: теперь он хотел больше узнать о жизни людей, их быте, пристрастиях, внимательно присмотреться к ним. Он не пропускал ни одного приглашения, часто бывал в гостях по эту и по ту сторону, в самых разных домах - от беднейших горожан до мелких торговцев-перекупщиков, которых случайно встречал на базаре.

Один из таких домов принадлежал торговцу Есбергену, к нему и отправился сегодня Абай, никого, кроме Баймагамбета на козлах повозки, не взяв с собой.

Дом Есбергена стоял на высоком кирпичном фундаменте, его хозяин был торговцем небольшого достатка, как это называлось - зависимым, то есть работал на более крупных поставщиков товара. Это был средних лет человек с коротко подстриженной бородкой, весьма приветливый и болтливый, один из многих знакомых Абаю городских середняков.

Сегодня Абай достаточно выведал у него, особенно интересуясь личными и деловыми отношениями между мелкими перекупщиками, такими, как Есберген, и крупными поставщиками -Касеном, Жакыпом, Сейсеке, хаджи Билеубаем.

В последнее время, если у какого-нибудь семипалатинского торгаша спросить, как идут его дела, он коротко, но выразительно ответит:

- Имампос!

Услышав такое, вопрошающий сочувственно вздохнет, покачает головой, и скажет в ответ:

- Ие, имампос-имампос... Настоящий аксабан!

Эти слова сейчас, когда розничная торговля переживает особо тяжелую пору, Абай часто слышал на базаре, в лавках, в караван-сарае, в лодке на переправе.

Что же это такое, «аксабан» и «имампос», что значат эти мудреные слова?

Оказывается, имампос и аксабан - это одно и то же, просто люди по-разному называют эту напасть.

Дело в том, что таких зависимых торговцев, которые существуют вывозом в степь товара на единственной арбе, запряженной единственной лошадью, насчитываются тысячи. Руки у них коротки, средства невелики, вот и приходится быть зависимыми от таких баев, как Сейсеке.

В чем суть зависимости? Сейсеке приводит Есбергена да еще человек десять-пятнадцать торговцев к городским богачам, таким как Деров, Плещеев, Михайлов-Малышев, или же к крупным татарским торговцам, владельцам собственных магазинов - Уали или Исхаку. Денег у торговцев нет, да они и не нужны на данный момент. Просто, заручившись посредничеством Сейсе-ке, они берут в магазине товар в долг, для своей последующей торговли в степи - на сто, триста, пятьсот, порой - отдельные торговцы покрупнее, - на тысячу рублей.

Далее. Если Сейсеке приведет в магазин к Исхаку с десяток и более таких Есбергенов, то Исхак даст скидку на товар - в размере восьми копеек с рубля. Правда, скидку эту получает не Есберген, а сам Сейсеке. Суть «работы» бая заключается именно в том, то он, приведя в магазин множество мелких торговцев, сам становится крупным оптовым покупателем.

Таким людям, как Сейсеке, владельцы магазинов, где продаются одежда, продукты питания, всякие необходимые в степи вещи, оказывают свое особое расположение - именно потому, что те обеспечивают им значительные заказы, которые добывают, собирая и организовывая всяческих мелких торговцев, вроде Есбергена. Этих Есбергенов большие баи заставляют работать на себя, ради пополнения своей казны, безжалостно используя их, словно прислугу, малаев.

Восемью копейками дело не заканчивается. Значительную долю своих доходов баи получают с самих Есбергенов. Выдавая им товар, они выставят еще двенадцать копеек процента. Таким образом, в конечном итоге бай имеет по двадцать копеек с каждого рубля.

Но и это еще не все. Получая через Сейсеке товар, Есберген выдает ему «белый вексель», то есть пустую долговую расписку со своей подписью. Если он не отдаст в срок деньги, скажем, за товар, полученный в январе на шесть месяцев, то Сейсеке вначале впишет в пустой вексель свои проценты из расчета по двенадцать копеек на каждый рубль. Затем, при несвоевременном возврате долга, вписывает по своему усмотрению сумму штрафа и относит белый вексель нотариусу. В случае неспособности возврата долга, у Есбергена отберут дом со всем нажитым добром.

Срок возврата долга и называется имампосом или аксабаном. Основательно порасспросив сегодня Есбергена, Абай узнал все эти подробности торговых дел в городе. Есберген также привел поговорку, вышедшую из уст мелких торгашей. Когда один у другого что-то просит, а тот не желает давать, то он отвечает: «Получишь либо в аксабан, либо - когда завоешь!»

Говорили, что все большие баи «открыли банки», иными словами, они имели свои текущие счета в государственном банке, а многочисленные мелкие торговцы, имевшие только подводу да единственную лошадь, такие как Есберген, Карипжан, То-лепбек, которых знал Абай, были зависимы от крупных баев, словно связаны по рукам и ногам. Они были словно мухи, попавшие в расставленные сети, меж тем как баев, чьи высокие двухэтажные дома с красными да зелеными крышами возвышались среди неказистых жилищ жатаков, можно было уподобить паукам. Эти пауки расставили свои сети по всей махалле, не позволяя вести торговлю отдельным людям и в городе, и в степи. Прибрав все в свои руки, они стали крупными хозяевами торговли - через сотни, тысячи зависимых от себя.

Были и другие способы, коими пользовались баи, дабы пополнить свою казну...

Мелкие торговцы, вроде Есбергена или Толепбека, имели просторные дворы в городском жатаке, куда зимой и летом прибывали караваны со степи, привозя на продажу шкуры и кожи, шерсть и войлок, расписные кошмы и просто различную мелочь, а также - живой скот. Крупные баи старались, чтобы привезенный товар не уходил на сторону, для чего также использовали самих Есбергенов. Те, стараясь угодить баю, обманывали людей караванов, хитро обирая, обвешивая при приеме товара. Так, люди со степи, спешиваясь и ночуя в доме мелкого торговца целыми караванами, тоже становились зависимыми, но теперь уже - от Есбергенов.

Торговля, на самом деле весьма крупная, была невидимой: подле домов этих баев никто не толкался, высокие ворота, калитки постоянно были накрепко и надежно закрыты. Но Абаю удалось побывать, сопровождая Есбергена, Толепбека, Карип-жана, в настоящих очагах этой торговли и вдоволь насмотреться всякого...

Сегодня за вечерним чаем, поздним ночным мясом Есберген рассказал Абаю и Баймагамбету о многих своих делах, объясняя их глубокую суть.

Как многие городские торговцы, Есберген был одет в камзол из черного сукна с короткими рукавами. Он никогда не расставался с деревянными счетами, на которых рассчитывал приход-расход, он и сейчас держал их перед собой, машинально постукивая костяшками. Запас его историй из купеческой жизни был неисчерпаем.

Абай лежал, вольно развалившись на двух больших подушках возле стола, а Баймагамбет привычно сидел на корточках, время от времени закладывая щепотку наса в ноздрю. Слушая рассказы Есбергена, он цокал языком и покачивал головой, отчего мерно болталась его густая рыжая борода. Сам Абай слушал рассказы Есбергена с интересом и удивлением, не отрывая от него неподвижного взгляда.

Есберген давно понял, что гости, хоть оба они пожилые и весьма рассудительные, мало что знают о жизни городских торговцев, и без всякого стеснения поделился с ними секретами своего ремесла, всей его подноготной, самой откровенной и горькой правдой. Зная, что Абай был истинным другом многих людей, он жаждал поплакаться ему о своих невзгодах, а их у Есбергена хватало: именно в эти дни он был в самом затруднительном положении, не зная, как вернуть баю Сейсеке долг в тысячу рублей по белому векселю.

- Ты говоришь, что у многих сейчас подобные неприятности, - сказал Абай. - Отчего это так?

- Имампос! - немедленно отозвался Есберген. - Последние дни все ходят, как в воду опущенные - Карипжан, Коныртай, То-лепбек, Кайнарбай. Весьма обеспокоены все. Только и слышно отовсюду: «Ойбай, имампос идет! Некстати он наступил в этом году!»

- Да и ты говоришь об этом с тревогой, - заметил Абай. - Как это вы все оказались в лапах этого имампоса?

- Да и я только и слышу вокруг: «Имампос-имампос!» - вставил Баймагамбет, засмеявшись. - Чье это слово такое? Никогда прежде не слышал - книжное оно, что ли?

- Я же говорил, что через этих баев мы получаем товары в магазине русского купца. Их нам давали в долг на год или на десять месяцев. А теперь - всего на восемь месяцев. Если считать с января, то долги продлили до двадцать девятого августа, а этот день приходится на какой-то русский праздник. То ли это их ораза, то ли еще что-то, но его-то и называют - «имампос»!

Тут только Абай понял происхождение этого слова и от души рассмеялся: русский праздник, по-церковному именуемый «Усекновение главы Иоанна Крестителя», в просторечии назывался «Иван постный» - вот откуда, перейдя в казахский язык, и появился «имампос».

Как говорил Есберген, все торговцы взяли товар в январе, по оптовой цене и в долг. Самое смешное в том, что продавать его приходилось тоже в долг, поскольку зимой у степняков денег нет.

На этот раз Есберген взял через Сейсеке партию чая и с огромными мучениями возил всю зиму свой чай по глубокому снегу, студеному морозу в степь, в отдаленные аулы, не имеющие связи с городом. Чай в руках Есбергена, конечно, поднимался в цене, с добавлением процентов бая Сейсеке, да и самому купцу тоже ведь надо получить какую-то прибыль, иначе что же это будет за торговля? Просто так, утопая в сугробах, отмораживая уши, возить по степи чай, чтобы только оплатить проценты бая Сейсе-ке? Вот и растет цена этого несчастного чая, значительно подлетая на местах.

Когда лето перевалило за середину, торговцы снова отправились в степь, на сей раз - собирать долги... Но и сейчас не у всех в степи можно взять долг деньгами, ибо не всегда они есть. У одного берут овцу, у другого - барашка, бычка. Этот сбор долгов, причем за уже выпитый чай, дается неимоверными трудами.

- Приходится запихнуть поглубже совесть... - с грустью отметил Есберген.

И вот теперь, приехав в город, он должен поскорее продать собранный в степи скот, чтобы выручить деньги на долг Сейсе-ке, и двадцать девятого августа, точно в день «имампоса» рассчитаться с баем, отдать долги по белому векселю и тем самым спастись от разорения.

- Спасусь - говорю я! - волнуясь, завершал свой рассказ Ес-берген. - Это если базар будет удачным, пригнанный скот окажется упитанным, не падет, не подохнет по дороге. В противном случае, если такие бакыры⁸⁶, как мы, не смогут выплатить долг или чего-то не довезут, то Сейсеке и ему подобные тут же превратят нас в рабов!

В последние дни Абай услышал немало таких рассказов из уст мелких торговцев, соседей Есбергена - Толепбека, Карип-жана, также на тризне у Кайнарбая. Со стороны казавшиеся благополучными, все эти люди были накрепко связаны путами своего дела: жалкие степные купчишки и сами были зависимыми, и других обирали, обманывали, оставаясь в глубокой кабале у своей жизни, и трудно было представить, что все это может длиться вечно.

Карипжана, похоже, измучила жизнь: он выглядел старше, чем был на самом деле, но все еще держался, не унывал и любил пропустить шутку-другую в своих нехитрых разговорах. Абай говорил с ним серьезно, с упреком: ему было ясно, что и Карипжан, как все они, выезжая в степь, торгуя в долг, стремился обхитрить, надуть кротких аульных жителей, продать подороже.

- Правильно, что ругаетесь! - весело сказал Карипжан. - У таких божьих тварей, как мы, и впрямь нет ничего божеского. В степи мы не помним о шариате. Да и караван встречая, делаем с ним то же самое, что Сейсеке и Билеубай делают с нами.

Стараемся, по возможности, уболтать степняков, чтоб отдали товар по нашим ценам.

Позднее Карипжан сотни раз передавал ответ Абая на эти слова - насмешливый и одновременно правдивый:

- В степи тоже есть воры, но они откровенно называют себя барымтачами. Вы ж говорите: «Мы всего лишь торгаши...» Вот какие, оказывается, в городе отменные манеры!

Оценив добрым смехом эту, впрочем, довольно укоризненную шутку, Карипжан принялся жаловаться на крупных торговцев: мол, это они во всем виноваты, они, пусть и посредством мелких, обманывают, обирают людей.

- Удивительно, что человек так и жаждет сотворить над другим человеком зло! - высказался по этому поводу Абай. - Даже волки грызут друг друга в самых редких случаях. Думаю, степные волки будут порой добрее вас, городских торговцев!

Обычно, надолго оставаясь в городе, Абай брал книги в библиотеке имени Гоголя, чтобы в тишине, в неподвижном затворничестве углубляться в чтение, но по вечерам он был вынужден прерывать это занятие, поскольку в доме отбоя не было от людей, желавших увидеть его, пригласить в гости.

Городские жатаки, как ни странно, еще не успели растерять одно прекрасное качество, присущее их степным сородичам: безграничную щедрость, гостеприимство. Считалось за большую честь выложить все, что есть в доме, пригласить уважаемого человека, не жалеть ничего, чтобы посидеть вместе с ним за одним дастарханом.

Так, Абаю довелось навестить дровосека Саудабая, сапожника Салмакбая, портного Сагындыка - бедных людей, существующих лишь своими мелкими ручными ремеслами.

Как выяснилось, Баймагамбет был хорошим другом многих простых горожан. Приезжая в город зимой и летом, он останавливался у них как желанный гость, за дастарханом рассказывал сказки, интересные истории, брал домбру и наигрывал песни Абая, читал его стихи, с музыкальным сопровождением и без оного. Теперь Баймагамбет стал водить и живого Абая по этим людям, с радостью показывая его им. Днем и ночью они разъезжали то по среднему жатаку, то по нижнему, устраивали долгие беседы во многих домах.

В особо гостеприимном доме Сеита в Затоне они как-то невзначай зависли на целую неделю, бесконечно разговаривая с милыми душе Абая людьми пристани, кожевенного, мехового заводов, порой покидали дом Сеита, чтобы погостить и у них - у Акшолака и Жапека, Алипбека и Исака, у всем известного весельчака Абена... Все эти дружелюбные люди были приятелями Павлова и Маркова и по очереди приглашали Абая к себе. Разумеется, по уже неизменной традиции, старые друзья - одинокая вдова Дамежан и лодочник Сеил - также приняли Абая у своих очагов.

В этом году Абай вел себя совершенно по-другому, чем раньше, когда он большей частью сидел на квартире и там, в доме Кумаша, принимал всяческих гостей - как городских жителей, так и приезжих со степи. Теперь домочадцы Кумаша чаще всего задавали ему такие вопросы:

- И где ж это вас носит? Где вы с Баймагамбетом все время ходите?

В этом году, после хорошего совета Павлова, он в первый же день отправился в гости, желая поближе познакомиться с жизнью людей.

Абай любил подолгу гулять по кривым улочкам Затона, вечерами его сопровождали Сеит и Абен. Как-то раз во время такой пешей прогулки им встретился Даулеткельды, и Абай сразу отметил своим вниманием этого незаурядного человека.

Даулеткельды был родом из многолюдной среды Байкадам-Сапак. Он прибыл в Затон недавно и сразу завоевал горячую симпатию у его жителей, так как оказался интересным рассказчиком, певцом, да и вообще - знатным весельчаком и балагуром, несмотря на то что был беден до дыр. В скором времени он стал самым желанным гостем во многих домах: одно только его появление на пороге вызывало улыбки на лицах - все, стар и млад, радостно замирали в ожидании услышать нечто интересное из его уст, увидеть нечто поразительное в его действиях. Он мог превратиться в кого угодно: стать артистом, исполнив роль какого-нибудь персонажа народного дастана, если надо -мог быть и акыном.

Его внешность невольно притягивала взгляд: прежде всего -полным отсутствием бороды, чем он сильно выделялся среди других казахов: особенно необычно он выглядел рядом с яркорыжим, здоровым грузчиком по имени Акшолак, в чей гостеприимный дом, располагавшийся поблизости, они все вместе и отправились, когда встретились вечером на улице Затона.

Красавцем Даулеткельды не был, но люди все же любовались его глазами - глубоко сидевшими в глазницах, ярко блестящими из-под крутых бровей. Эти маленькие, острые глаза были окружены веером тонких морщин, как у человека, который привык смеяться. Может быть, именно поэтому весь его неулыбчивый вид - впалые щеки, кости лица, выпирающие под кожей, серповидный нос - как бы обманывая и завлекая, грозил взрывом какого-то внезапного, беспечного и беспричинного веселья.

Обращаясь в поэта, Даулеткельды и на самом деле сочинял неплохие стихи: одну из его шуточных импровизаций Абай знал уже давно - она посвящалась матери весельчака. После вечернего чая Абай подсел к нему и обратился с необычной просьбой:

- Твои слова дошли до меня задолго до нашего знакомства. Будь ласков, поведай мне, что именно сказал ты своей матери, когда скончался тот серый жеребец?

Даулеткельды принялся за рассказ без промедления. На его лице не было и тени улыбки.

Когда-то у него, всю жизнь пребывавшего в бедности, была хорошая телка-трехлетка, от единственной коровы. В прошлом году она оказалась нестельной, о чем прослышал сосед. И вот, проследив, когда Даулеткельды повез сено в город на продажу, он обращается к его матери: «Твой сын безлошадный, а у меня есть серый жеребец. Давай-ка поменяемся! Бери серого, а мне давай свою нестельную, - все равно от нее мало толку. А я твою рогатую трехлетку пущу на согым...»

Старуха думает: обрадую сына, ведь он же пеший! - и меняет корову на жеребца. Через неделю приезжает домой Даулет-кельды, видит: телки нет, а выменянный конь еле жив от какой-то болезни и вскоре подыхает.

Измученная переживаниями, старуха заходит в дом, проходит на тор и сидит, грустно вздыхая. Даулеткельды и сам был изрядно огорчен, но, верный своей натуре, смотрит на мать исподлобья и говорит: «Надо же! Расселась тут, будто сватья!»

Зная, что сын будет упрекать ее, она сидит, не смея слова вымолвить, но при такой дерзости не сдержалась: «Апырай, что это ты мелешь, на самом деле!»

И тогда Даулеткельды, удивленно уставившись на мать, тут же сочиняет:

Ну зачем тебе стригун?

Ну твое ли это дело?

Поздно ты взялась за ум, Стать богатой захотела⁸⁷.

Услышав такие стихи, мать кричит: «Прочь, окаянный, паршивый пес!»

Тотчас хватается за кочергу, лежавшую возле очага, бросается на сына, тот убегает.

- Вот и крикнул матери, уже на бегу, - невозмутимо завершил Даулеткельды свой рассказ, - чем это не «Сегиз аяк» Абая? Это же ведь точь-в-точь, как «Сегиз аяк»!

Даулеткельды говорил все это с самым серьезным видом, и Абай оценил виртуозное мастерство рассказчика: бесстрастно передавать самые умопомрачительные вещи. Такой незаурядный балагур был под стать самому Алдару-косе!

Даулеткельды знал некий особый секрет... Бедность уже давно довлела над ним, как и над многими жителями жатаков Байкадам-Сапак, Жоламан, поселков Байгели-Шагала и Затона, где он частенько бывал и заставлял смеяться плачущих, таких же обездоленных, как и он сам. Успокаивая, утешая, придавая веры в собственные силы, смеясь даже и над самим собой, безудержным весельем боролся он с невзгодами близких людей. Это и был его секрет, сила искусства, которым он брал верх над любыми жизненными лишениями.

Заметив, что Абай слушает с улыбкой, с большим интересом, Сеит попросил Даулеткельды прочитать стихотворение, сочиненное им в Байгели-Шагала. Тот исполнил его просьбу без робости и смущения, но прежде рассказал, при каких обстоятельствах эти слова родились на свет:

- Принято, что в день айта человек должен побывать в сорока домах. Вот я и решил походить, посчитать всех бедняков жатака Байгели-Шагала. Думаю, неужели не отыщется в жата-ке сорока бедняков? Перешагиваю через высокий порог одного дома, вдруг поскользнулся и как шлепнусь наземь! Видать, там дитя обмочилось, прямо на пороге. И вот, падая, в полете, успел зацепить дверь и отворить ее. Надо сказать, что у этого жалкого дома было выбито окно, и вместо него натянут бычий пузырь. Так вот, в тот момент, когда я дверь распахнул, пузырь этот от сквозняка и хлюпнул со странным таким звуком - «ух!» Тогда же, лежа у этого порога, я и сочинил следующие стихи:

Дверь откроешь - скажет «ах», А окно ответит «ух», Коль не тверд ты на ногах, Здесь как раз испустишь дух⁸⁸.

Даулеткельды стал уже сам такой легендой среди своего круга, что рассказы о нем передавали и другие люди, причем -что подтверждает значимость Даулеткельды - рассказывали о нем в его же собственном присутствии. Так, просмеявшись над прочитанным стихотворением, Абен сам взялся поведать историю, происшедшую с Даулеткельды...

Однажды Даулеткельды пришел выразить соболезнование по поводу смерти зажиточного аксакала, имевшего немалое поголовье овец. Дело было в Байкадам-Сапака. Умерший бай был человеком особого склада: возможно, он не видел никакой разницы между людьми и скотом, посему, наверное, и построил свой зимник так, что во дворе помещения для людей чудным образом перемежались с загонами и сараями для овец.

Выразив свое соболезнование, Даулеткельды выходит наружу и видит: прискакал и скатывается с седла некий пожилой, массивный туловищем бай. Плотно зажмурив глаза, повисает на плечах Даулеткельды и орет:

«Ойбай, родненький! Ойбай, дорогой мой! Куда же ты ушел, ойбай, кормилец?»

С этими истошными воплями, не размыкая глаз, страдающий бай рвется в дом покойного. Тут Даулеткельды берет его под руки, но заводит не в дом, а в темный загон для скота, сам прячется в углу - посмотреть, что же будет. И вот, этот страждущий бай шарит вокруг себя, стукается то в одно, то в другое бревно, ищет покойника.

- Изрядное время, - закончил Абен, - вопил, ревел и мычал этот бай в загоне для скота, словно сам был скотиной, а люди во дворе так и думали: скот по умершему хозяину там скорбит!

О недавней своей проделке, по просьбе слушателей, Дау-леткельды рассказал сам.

В пору последней оразы он возвращался из города и к вечеру решил спешиться в ауле одного бая. Благочестивый хозяин предложил ему разговеться. Надо заметить, что Даулеткельды не придерживался поста, ел и пил с самого утра все, что хотел.

В том ауле были и другие гости, городские торговцы, хорошо знавшие Даулеткельды, они-то и сговорились подшутить над ним. Перед трапезой, собираясь читать намаз «яшык», окружают его и говорят: «Будь имамом!» Тот хочет отказаться, но они якобы всерьез выставляют его вперед, будто настоящего имама, а один плутоватый торговец начинает суетиться, играя роль азанши⁸⁹. Даулеткельды пожимает плечами и говорит: «Ну, раз так, то попробую...»

Принялся читать агузы, затем перешел к алхамды⁹⁰. Читал поначалу громко и четко, главное - правильно, но к концу перешел к бессмысленному, невнятному бормотанию: «Албисинэ лямге секин-аль, хисынха-альха, мемге секин-альхам, далтурду-альхамду.»

Все повторяют за ним без зазрения совести, но в итоге не выдерживают и падают от хохота на молитвенные коврики.

Эту историю Даулеткельды также рассказал с самым серьезным видом, к великому удовольствию слушателей.

Абаю так понравился этот человек, что после первой же встречи он взял его с собой, и несколько дней они вместе ходили по гостям и веселились. Даулеткельды был не просто шутником и балагуром. Он наизусть знал стихи, песни Абая, часто и много читал, исполнял их перед людьми. Самому Абаю казалось, что он впервые слышит собственные песни - так необычно, играючи, с неизменным своим серьезным видом исполнял Даулеткельды и «Игривая телом», и «Тот, кто заблудился, видит впереди простор пустой». В его устах стихи Абая, казалось, приобретали новый смысл, становились будто бы даже духовно богаче. Новый друг никогда не отказывал в просьбе рассказать что-нибудь и во всем держал себя на высоте.

Несколько раз по вечерам Абай специально встречался с детьми разного возраста, учащимися русских школ. Одну из таких детских групп субботним вечером он привез в дом Карима. В просторной кошевой повозке помещалось три-четыре человека, и Баймагамбету пришлось обернуться два раза.

Ребята были разного возраста, и с каждым Абай говорил особо, после вечернего чая расспрашивал о его классе, о домашних заданиях, о заученных стихах. Спрашивал о разных вещах и Баймагамбет.

Дети отвечали, нисколько не стесняясь и не робея, так как не раз уже виделись с Абаем у него в доме.

Девять юных джигитов, одетых в школьную форму, подпоясанные ремнями, вовсю старались ответить на вопросы взрослых. Самым старшим из них был Рахим - сын Даркембая. Ему уже исполнилось девятнадцать лет. За ним следовал Асан -четырнадцати лет. Это был внук старухи Ийс, оставшийся, как и Усен, сиротой после смерти пастуха Исы. Первое время они были питомцами Дармена: он окружил их вниманием и заботой, словно своих птенцов, затем Абай отдал их учиться в городскую русскую школу.

И Рахим, и Асан, а также двенадцатилетний Усен ходили в так называемое пятиклассное Городское училище - русскую школу по ту сторону Иртыша. Сейчас, согласно заявлению на имя степного генерал-губернатора, все трое получали стипендию. Вообще-то эта стипендия предназначалась для казахских детей, обучающихся в русских школах, и дополнительно к налогу на очаг собиралась в казахских волостях. Стипендия назначалась не каждому учащемуся, но этим, троим сиротам, повезло: они получали ее.

Четверо мальчишек носили черные костюмы с желтыми пуговицами - форму школы-интерната, открытой в слободке для детей городской бедноты. В интернате они обучались и жили. Двое из них были девятилетние сыновья рабочих Затона - Сеи-та и Абена. Они так и называли себя, если их спросить: Сеитов Аскар и Абенов Максут. Последний был большеглазый, русоволосый, с продолговатым лицом парнишка. Еще двоим, самым маленьким, исполнилось по восемь лет: внуку Дамежан - Жа-бикенову Мурату и младшему сыну лодочника Сеила - Шаке-ту. Курносые, маленького роста, одетые в единую форму, эти четверо детей смахивали на ягнят-погодок. Они еще не успели отпустить волосы, были чистыми на лицо, упитанными и румяными. Казалось, будто бы их, словно жеребят по осени, остригли в один день. Все они были веселыми, смешливыми, подвижными.

Двое же мальчишек, толстых и смуглых, значительно отличались от других как внешностью, так и одеждой, потому что происходили далеко не из бедных семей. Это были двенадцатилетние Ныгмет и Жалел Кунанбаевы, и учились они в гимназии. Сегодня они надели мундиры, предназначенные для торжественных случаев. Стоячие расшитые воротники стягивали их короткие толстые шеи, до пупков тянулись цепочки блестящих пуговиц, числом не менее десятка.

Эти дети и держали себя иначе, чем остальные. Они мало смеялись, отвечали коротко и скупо, порой бросали надменные взгляды на ребят, сидевших рядом, гордясь и своими гимназическими мундирами с белыми пуговицами, и собственно тем, что они Кунанбаевы.

Ныгмет был сыном Азимбая. Всего от трех его жен родилось одиннадцать сыновей, четверо из них - от байбише. По примеру Абая, который своих детей обучал в русской школе, Такежан и Азимбай одного ребенка из одиннадцати также удалил в город -учиться русской грамоте. Старшие дети Азимбая, женившегося довольно рано, были шестнадцати-восемнадцати лет. Среднего из четырех сыновей от той самой байбише - Ныгмета, предварительно подготовив в разных местах, вот уже второй год обучали в гимназии.

Второй Кунанбаев, Жалел, - сын Какитая. Лицом эти двое друг на друга похожи не были, но что-то общее в них все же прослеживалось: оба двенадцатилетних подростка имели не по годам суровый вид.

Широкий лоб Жалела, казалось, был специально создан для узких, как щели, глаз. Эти маленькие раскосые глазки изрядно заплыли жиром, их уголки были вздернуты, а нависшие веки закрывали ему обзор почти наполовину. Нос у мальчика маленький, зубы - мелкие и редкие, ее лицо калмыцкого типа.

Вислогубый сын Азимбая - Ныгмет пошел внешностью в мать: казалось, что его толстая нижняя губа и мохнатые брови вечно выражают надменное отвращение к кому-то. Кожа лица Ныгмета была серовато-смуглой, и это также отличало его от других, розовощеких детей. Его глаза смотрели зорко, часто кидаясь из стороны в сторону, будто бы постоянно ища повод для ссоры.

Жили оба мальчика в доме у русских, и это ощущалось сразу: за два года они значительно преуспели в русском разговорном языке.

Взяв с собой двоюродных племянников, Абай не стал уделять им особого внимания, зато много разговаривал с сыном Даркембая - юношей Рахимом. Раньше, когда Рахим только что поступил в Городское училище, Абай подшучивал над ним:

- Надо же! Ты так поздно пошел учиться, что кажешься отцом своим маленьким соклассникам!

Абай и сейчас пошутил по этому поводу:

- Ну а теперь, в третьем классе - подросли твои товарищи, те самые русские детишки, что называли тебя отцом?

Рахим хорошо знал Абая, относился к нему, как сын, поэтому свободно шутил с ним. Даже когда над этой шуткой вместе с Абаем засмеялись сидящие в доме дети, это нисколько не смутило его. Ответная шутка была под стать словам Абая:

- О чем тут говорить, Абай-ага! За три года они сами выросли на загляденье, стали настоящими джигитами. Это и спасло меня. Когда поступил в подготовительный класс, все соклассники еле достигали моего пупка. Играя с ними на перемене, я выглядел верблюжонком среди несмышленых ягнят!

Абай громко расхохотался, весьма довольный ответом парня... Затем он захотел послушать стихи на русском языке, как их прочтут Асан и Усен. Последнего он попросил прочитать наизусть стихотворение, недавно заданное учителем: это оказалась басня Крылова «Осел и Соловей».

Усен читал неважно, ошибаясь в ударениях. Абай останавливал его и мягко, по-отечески журил:

- Апырай, Усен! Я русской грамоте в тридцать лет научился, и то лучше тебя говорю. Наверное, вы с Асаном вначале хотите обучиться по-мусульмански, а уж потом взяться за русский язык?.. Хорошо, расскажи-ка лучше своими словами, что делали Осел и Соловей?

Оказалось, что Усен даже не понял многие слова этой басни, да и содержания ее толком не знал...

Усен весь покраснел от стыда. Ныгмет и Жалел презрительно засмеялись, но мальчишка так и не смог толком ответить Абаю, по какому делу встретились Осел и Соловей.

- Ойбай, Усен! - воскликнул Абай. - Тебе, как я вижу, помощь нужна. Обязательно что-нибудь для тебя сделаю!

Затем он расспросил Максута и Асана, что они заучивают в школе. Оказывается, им задавали басни Крылова «Слон и Моська», «Стрекоза и Муравей», да и «Осел и Соловей» также.

Свое обещание помощи Усену Абай, конечно же, не забыл.

На торе другой комнаты в доме Карима для детей приготовили постели. Баймагамбет лег среди них так, что Аскар и Максут оказались по обе стороны от него. Абай дал им совет:

- Ребята, вы знаете, стоит открыть рот нашему Баке, как тотчас польется сказка. Попросите-ка его рассказать!

Абай стоял в ногах постели, с любовью глядя на детей, как они ворочаются, укладываясь поудобнее, и радостью переполнялось его сердце. Когда погасили лампу, дети еще долго слушали сказки Баймагамбета, играя, смеясь и пугая друг друга в темноте.

Абай остался в своей комнате один и немедленно принялся выполнять обещание, данное Усену. Именно в эту ночь он перевел на казахский язык басню Крылова «Осел и Соловей», а утром, когда дети сели за чай, сказал Усену:

- Ты смотри в свою книжку на русском языке, а я прочту на казахском. Дети, слушайте, как встретились Осел и Соловей!

И Абай четко, внятно прочитал перевод басни, над которым трудился до зари.

Начиная с этой ночи, будучи всю зиму в городе, в первые месяцы тысяча восемьсот девяносто девятого года Абай перевел немало басен Крылова, чтобы их могли заучить Усен, Асан, Рахим и многие другие ребятишки...