Путь Абая. Книга IV

3

На этот раз Абай приехал в город по особому вызову. В середине зимы, в наступивших сумерках сани, запряженные парой лошадей, въехали во двор Кумаша. Встретив у крыльца, отряхнув снег с шубы Абая, хозяин провел его в дом, поселил его в просторную комнату на втором этаже.

О причинах своего неожиданного приезда Абай не мог ничего особенного сообщить Кумашу, кроме того, что к нему в степь пришло короткое приглашение. Сидя за чаем, Абай только и сказал:

- Кумаш, возможно, ты знаешь об этом деле даже больше, чем я. Слышал ли ты, - но мне сообщили, что городские казахи и татары собирались на какой-то сход. Говорят, обсуждали вопрос единения мусульманских народов вокруг общей религии. И решили теперь пригласить по этому поводу людей со всего края. Вот и до меня добрались. Ну, я и решил поехать.

Еще до начала чаепития Баймагамбет внес в дом большой сундук и две туго набитые дорожные сумы. Показав рукою на них, Абай сказал Кумашу:

- Ты же знаешь, - это книги. Хочу, как всегда, обменять их и увезти с собой. Сундук и коржуны наполним новыми книгами, чтобы хватило нам с Баймагамбетом на все лето! Скажу тебе честно, что это главное, за чем я и приехал в город.

Сейчас в доме Кумаша других гостей не оказалось. Хозяин был родом из Коканда, но дружил со многими казахами, не только с Абаем. Городской торговец, словно степной караванщик, встречался и имел знакомства с разными людьми. Кокандец, его жена и сын Алимкан, часто разъезжающие в степи по торговым делам, по внешнему виду и по обиходной жизни ничем не отличались от местных казахов.

Кумаш получил мусульманское образование. Он знал стихи Абая, переписывал их в сшитую книгу и хранил у себя дома. Также он был почитателем Баймагамбета-рассказчика и относился к нему тепло, как к родственнику.

Когда Баймагамбет приезжал с Абаем или один, Кумаш с превеликим удовольствием уединялся с ним и слушал его рассказы и сказки. И на этот раз, когда были занесены сундук и коржуны с книгами, Кумаш полушутливо, изысканно обратился к Баймагамбету, выражая этим свою почтительную просьбу:

- Книги из города, побывав в степи, возвращаются, я вижу, назад! Баке, думаю, ох, как много романов и повестей рассеялось по степи! А теперь - неужели они так и пройдут, туда и сюда, словно караваны, мимо человека, не умеющего даже их прочесть? Но, может быть, раскроются некоторые их страницы и заговорят вашими устами, Баке?

Абай с улыбкою смотрел на Баймагамбета, как бы говоря: спрашивают не у меня, а у тебя, что ты скажешь в ответ? Бай-магамбет весьма невозмутимо ответил, что он с дороги не чувствует усталости и, пожалуй, после чая сможет устроиться где-нибудь поудобнее да рассказать одну интересную вещицу.

- Пусть это будет данью вашему гостеприимству, - сказал он. - Ведь с завтрашнего дня мы станем, считай, хозяевами вашего аула, потому что вам не будет больше покоя, - станут

приходить слишком много людей. Не буду спорить - вы оказались правы, в самый день приезда попросив меня рассказать что-нибудь. Рассказывать есть что! Книга называется «Князь Серебряный», написал ее один большой русский эфенди. - Так начал Баймагамбет пересказ романа Алексея Толстого.

В эту ночь Абай не видел никого из посторонних людей. Ку-маш кое-что слышал о том деле, по которому приехал Абай, но ни с кем из подлинно сведущих людей еще не разговаривал об этом. Поэтому добродушный, приветливый хозяин не стал особенно распространяться, сказал лишь коротко: «Про это многие говорят, но я знаю лишь то, что слышали и вы, не больше того». И ночь была полностью отдана «роману» Баймагамбета, а городские новости были оставлены до утра.

На другой день, хорошенько выспавшись, гости проснулись поздно, чай пили уже в обеденное время. Когда чаепитие завершалось, пришли в дом первые посетители, узнавшие, что в город прибыл Абай. Явились два человека, отдать ему салем.

Один из них, высокий, дородный, с провисшим под лохматой бородою вторым подбородком, был акын Кокпай. Второй, низкорослый, коренастый, с плоским рябоватым лицом, с подстриженной бородкой, джигит по имени Альпеим являлся представителем рода Кокше. Хотя оба давно были знакомы Абаю, теперь он смотрел на них с превеликим удивлением. Пока шли они от порога до тора, Абай не отрывал от них изумленного взгляда. Прежде всего поражал их новый облик, удивляло их одеяние.

А ведь оба были казахи из его родного края! Кокпай даже был когда-то близок к Абаю, входил в его круг акынов, - но тогда он не носил татарский борик в виде горшочка, из куньего меха, с верхом из зеленого сукна. И на нем не было бешмета с прямыми подложенными плечами, сшитого татарским портным. Поверх же бешмета надет пестрый шелковый чапан, какой носят щеголеватые городские муллы. На ногах кожаные калоши-кебисы, с острыми загнутыми носами. Вошедший вместе с ним Альпе-им был тоже одет по-городскому, также в портновском изделии - наряжен как шакирд, послушник медресе. Кокпай теперь назывался халфе главной мечети, а второй тобыктинец уже несколько лет корпел над книгами в медресе при этой же мечети. Несмотря на то что Альпеиму было немало лет, Кокпай привел его в мечеть, и он стал великовозрастным шакирдом.

Кокпай, в молодости сочинявший стихи и распевавший их на айтысах, теперь, достигнув сорокалетнего возраста, назывался муллой, халфе Кокпаем, и внешне вполне соответствовал своему духовному званию.

Поздоровавшись с Абаем, халфе Кокпай, бывший акын, так и сыпал теперь словечками, вроде «Богу помолимся», «слава Всевышнему». Вызывало удивление и сочувствие, что именно в эти морозные дни он сменил обычную зимнюю одежду - теплую меховую безрукавку, крашеную дубленку и купи, верхний чапан, - на легкую пеструю одежду, в которой совершают в мечети намаз. На ногах вместо надежных саптама с войлочными голенищами - эти холодные кожаные кебисы. Посмотрев на гостей, Абай подумал: «Ну, свершилось, - Кокпай, отдавшись служению Аллаху, не только внутренне, но и внешне переменился». У великовозрастного шакирда Альпеима Абай спросил:

- Е, Альпеим, рассказывай! Что ты сейчас проходишь в медресе?

- Мырза Абай, в эти дни я читаю «Наху», - ответил бородатый школяр медресе и простодушно осклабился, ожидая похвалы.

- Вот как! Тогда тебе уже недолго осталось ждать! - посмеиваясь, воскликнул Абай. - У арабов есть присловье: «Много читавший «Фикху» становится умным, а много читавший «Наху» - дураком».

Абай произнес это присловье по-арабски и, улыбаясь, добавил:

- Айналайын, Альпеим! Не взыщи, но эти слова придумал не я, а некие арабские мудрецы. - Помолчав немного, Абай миролюбиво продолжил: - Твой отец Мукыр был сообразительный казах, он один из первых начал сеять зерно вдоль Такыра. Жа-ным, тебе бы тоже надо вернуться в родные края и заняться делом. А то что же получается? Кокпай заставил тебя и некоторых других слоняться из одной мечети в другую, таскаться с одного берега Иртыша на другой, вы ходите за Кокпаем, вьетесь вокруг него, - зачем это вам? Не завидуйте благам, которые он обрел здесь для себя, оставьте Кокпая с этими его благами, а сами возвращайтесь домой! - Так говорил Абай, и это были слова, выражавшие всю горечь разочарования учителя бывшим учеником, Кокпаем.

А тот, со свойственным ему видом человека, который готов внимать другому, понимая его душевное состояние и благожелательно относясь к нему, - молча, смиренно выслушал Абая. Но Кокпай про себя опасался, что если он попытается хоть в чем-нибудь возразить Абаю, тот сможет отхлестать его еще сильнее и, пожалуй, от беспощадных слов учителя навсегда останутся раны на сердце, как рубцы на теле от камчи. Поэтому лучше молчать, - тем и спасаться от Абая.

Но вскоре, после совместного чаепития, Кокпай должен был высказать то, с чем он, собственно, и пришел к Абаю. В разговоре выяснилось, что именно он и есть тот осведомленный человек, который знает дело, ради которого вызвали Абая в город. Оно оказалось весьма сложным, необычным, и люди, посылавшие приглашение Абаю, хорошо знали, к кому они обращаются с надеждою на поддержку. И теперь, с посещением Кокпая, начала проясняться вся суть этого дела.

Абая ждали в городе те, которых Кокпай называл представителями казахской и татарской «ученой среды», а в сущности -те же имамы, ишаны мечетей на обоих берегах города. Имамы трех мечетей - «Космечети», «Тасмечети», «Казахской мечети» и пригласили из степи Абая. Имена этих имамов: Габдулжап-пар, Габдыразак, Хисами, Жамелиддин. Также был с ними имам Сарт-мечети - Миркурбан-ахон. По прибытии Абая захотели встретиться с ним и наставники левобережных мечетей - кари Маликаждар, Ашим-ходжа, хазрет Ахметжан и многие другие халфе, кари...

Не дослушав длинный перечень имен, Абай перебил Кокпая скоропалительной шуткой:

- Е! Что же это выходит? Уж не собираются ли почтенные муллы и ходжи меня отправить в Мекку? Или же, зная, что я тот самый нерадивый мусульманин, который «не преклоняет голову в ежедневном намазе», вы все, имамы, халфе, собрались вместе и решили «наставить грешника на путь истинный», совершить богоугодное дело? Кокпай, так ли это?

Альпеим невольно рассмеялся. Кокпай же молча проглотил обидную шутку, сделал вид, что никакого каверзного вопроса не слышал, и с деловитым видом продолжал:

- Абай-ага, общество духовных лиц города очень хочет выслушать ваши советы! Настоятельно просит встречи с вами. Но не только они - встречи с вами желают многие знатные люди по этому берегу и по другому. На той стороне - богатые татары, у которых дома под зелеными крышами, лавки да магазины: бай Вали, бай Садык, байбатша Икрам, бай Исхак. И еще - сам бай-батша Шернияз! На этой стороне и на той - ждут ваших советов и богатые казахи, такие как баи Сейсеке, Касен, Жакып, хаджи Билеубай, мырза Балажан, бай Турбек. Эти достойнейшие люди и духовные лица, хазреты, - все они хотят знать ваше мнение по общему мусульманскому делу.

Так говорил Кокпай, не забывая при этом украдкой наблюдать за выражением лица Абая. Он понимал в душе, что большинство из перечисленных людей, скорее всего, ненавистно для Абая, но, исполняя их поручение, не мог не назвать их имен, особенно казахских баев. И Кокпай, уже не глядя больше на Абая, продолжал свое длинное перечисление.

Далее были названы имена «каратаяков», как звали образованных казахов, ставших толмачами, конторщиками и мелкими чиновниками в городской управе. Некоторые из них стали широко известны среди местного населения, отменно разбогатели и также завели себе кирпичные дома под зелеными крышами. Было названо Кокпаем и несколько имен казахов, которые, по его словам, учились в Петербурге, Москве или учатся там. Это были, по сведениям Кокпая, все отпрыски и потомки ханов или больших торе, отнюдь не дети простых смертных Сары-Арки. «Выходец из славного рода Суюндик... достойный потомок рода Каракесек... из младшего рода Аргын... человек из крепкого аула найманов...» - с завидной осведомленностью перечислял Кокпай, сам упиваясь собственным красноречием. Он раньше всегда воспевал в своих дастанах одних ханов да султанов, и сейчас вновь оседлал своего конька.

«Назови еще имена!» - велел Абай, когда речь зашла о тех, которые тоже были, как и он, специально приглашены в Семипалатинск для участия в обсуждении всемусульманского вопроса. И были названы: торе Жабайканов Азимкан, Сакпаев Са-кип, учившийся на юридическом в Петербурге, Баспаков Башир, учившийся на ветеринара, и «большой торе» Нуржанов Кыдыр. Среди всего обширного списка прошли имена и семипалатинских чиновников: Сарманова, Самалбека, Данияра.

Абаю любопытно было узнать, как нашли между собою общий язык мусульманское духовенство и казахи-чиновники из городских ведомств. Но по этому поводу Кокпай не стал особенно распространяться. Одно дал ясно знать - все эти значительные люди из разных кругов хотят встретиться и говорить именно с Абаем. Услышав же ответ Абая о возможной встрече, Кокпай должен был передать его Ашиму-ходже и хазрету Ахметжану.

Итак, что же это за общее дело призвало собраться вместе стольких самых разных людей? Оказалось, что это - вопрос об избрании муфтия. Все мусульмане, населяющие Россию, должны были быть объединены под общим религиозным центром, во главе которого будет стоять муфтий. «Как духовному наставнику, ему должны подчиниться все мусульмане - татары, степные ногаи, казахи, проживающие в пределах Казани, Уфы, Оренбурга, Троицка, Омска, Кызылжара и нашего Семея» - было сказано на первичном сборе. Целью создания муфтията является «собирание воедино тридцати миллионов мусульман России на основе единой веры».

К тому дню уже имелось всесветное объединение мусульман под эгидой религиозного центра Шайхул-ислам в Стамбуле. Теперь же и мусульманские сообщества, разбросанные по всей Российской империи, хотят объединиться, - с тем, чтобы потом всем вместе войти под стамбульский собор. Начало движения положили богатые верующие из местных мусульманских общин и других уалаятов, ездивших нынче в хадж на святую землю, в Мекку-Медину.

На прошедшем в Семипалатинске собрании духовных лиц и богатых казахов участвовали хаджи Габдыразак, бай Икрам, хазрет Ахметжан и хаджи Бакия. С согласия местных мусульман, они составили обращение к властям: «Мы желаем иметь своего главного духовного наставника - муфтия мусульман всей России. Пусть белый царь разрешит нам избрать нашего духовного главу, - из тех, кого возлюбят все наши верующие».

По сообщению Кокпая, белый царь вроде бы уважительно отнесся к просьбе мусульман и ответил им: пусть составят по всем мусульманским общинам приговоры, подпишут их. Пусть проведут везде разъяснительные беседы с народом, для чего им нужен единый главный наставник, - и тогда вскоре российские мусульмане будут жить со своим муфтием.

Зная об огромном влиянии Абая на самые разные племена и роды степного народа, его и решили привлечь к движению, чтобы он призывал людей к благому делу единения мусульман. На него возлагались большие надежды.

Обо всем этом поведал Абаю Кокпай, внимательно, настороженно глядя ему в лицо. Абай спокойно слушал Кокпая, тоже глядя на него с задумчивым видом. Однако на этот первый разговор Абай никак не откликнулся. По завершении рассказа Кокпая его учитель тотчас отвернулся от него и, обратившись к Баймагамбету, повелел ему: «Запрягай коней!» Затем встал и начал одеваться для выхода в верхнюю одежду.

Кокпай и Альпеим следовали за ним до самых саней, надеясь, что Абай даст им хоть какой-нибудь ответ. Но только после того, как сел в сани и удобно устроился, Абай дотронулся до Баймагамбета: попридержи, - и обратился к Кокпаю, выжидающе уставившемуся на него:

- Ждешь от меня ответа? Его не будет, пока я все не узнаю об этом деле, встретившись и переговорив с некоторыми людьми. Надо посоветоваться, подумать, взвесить. Передай своим имамам, - пусть ответ ждут не раньше, чем через три дня.

Больше не слушая Кокпая, который пытался что-то еще сказать, Абай снова дотронулся до Баймагамбета: трогай! Серый конь с белыми пежинами на ногах легко взял с места и помчал сани по заснеженной улице.

В эти дни немало людей, как и Кокпай, ходило по домам нижнего и среднего жатака, разговаривая с людьми об этом деле. Разъяснительные разговоры шли и вблизи паромной переправы, и в недалеких от слободы пригородных аулах жатаков. Читали проповеди по поводу мусульманского единения слепой кари, муэдзин Самурат, халфе Шарифжан, а также известные муллы по городским околоткам и аулам - халфе Закен, Габды-шукир... Им мало было немногочисленных прихожан мечети, они решили выходить непосредственно в массу жителей городской махаллы.

На той стороне Иртыша они посетили Затон, проповедовали среди рабочих войлочного и кожевенного заводов. На этой стороне говорили с лодочниками, с рабочими скотобойни и прочей трудовой беднотой. Внушали им: «Надо идти под муфтия, всем объединяться под крылом ислама. Надо высказывать пожелания о необходимости власти «халифа-султана» для правоверных, об их единении с Шайхул-исламом.

Когда о подобных новых разговорах портовые грузчики Сеит и Абен рассказали своим друзьям, кузнецу Савелию и мастеровому Маркову из Затона, эти русские люди ответили: «Мы, русская беднота, ничего доброго не видали от попов и ничего хорошего не ждем от них. Дождетесь ли вы от своих мулл, чтобы они устроили вам рай? Поговорить надо об этом с Павловым, он лучше разъяснит, что к чему».

Абаю также хотелось поговорить об этом с Павловым. Но найти его оказалось не так-то легко, он в эти дни был постоянно занят с рабочими. Абай встретился с ним, подождав его у самого дома, вечером. Но разговаривали они наедине в доме Кумаша, куда Абай привез Павлова.

Разговор, происходивший в эту ночь, принес немало нового для обоих. И на самом деле - до сих пор в беседах своих они почти не затрагивали тему религии. Когда-то, услышав от Абая: «Я мусульманин, преклоняющийся пред Аллахом», - Павлов деликатно обходил все разговоры на религиозную тему. Сейчас Абай советовался с Павловым, требуя от друга полной откровенности, и сам Павлов ждал от него того же. Павлов хорошо был осведомлен насчет того, как православные миссии действуют во вред мусульманам, казахам и татарам. Хорошо знал, как имперская власть подло и грубо попирает достоинство кочевого народа. Но со стороны тех русских, которых представляет сам Павлов, никаких насильственных, дурных дел не приходится ожидать степному народу, уверял он. Другое дело - отношение собратьев по духу Павлова к мусульманской религии.

- Так же, как и наши попы, ваши имамы сбивают с толку народ. И у вас, и у нас - посмотрите, что они делают. Вот, стоит белая церковь на левобережье, в слободе, недалеко от почты, рядом с пожарной каланчой. Вы знаете, что там находится? Эту церковь называют еще «миссией», и занимают ее высокие церковные чины. Сам архиепископ Акмолинский и Семипалатинский Адриан, имеющий чин, под стать по уровню с генерал-губернаторским, живет в этой миссии. А почему он поселился в бедной казахской слободке? А потому, что вознамерился «крестить казахов и татар», «переманить их с веры мусульманской в веру христианскую, православную». - Так говорил Павлов, и Абай еще немало узнал от него о тайных действиях миссии.

Возле белой церкви имеется школа. Рядом - длинное невзрачное здание сиротского приюта. Туда берут малолетних сирот, оказавшихся в городе без родительской крыши над головой. Нынче там воспитываются около тридцати казахских и татарских детишек, все они крещены.

Павлов рассказал историю одного из этих тридцати сирот. В свою очередь, ему рассказал ее почтовый чиновник Ивашкин.

Как-то поехал этот Ивашкин по почтовым делам в городишко Знаменка, Семейтауской волости, и на обратном пути увидел на безлюдной дороге плачущего мальчика-казаха лет восьмидевяти. Он был оборван, немыт, в неимоверно изношенном одеянии. Остановившись, Ивашкин расспросил мальчика и узнал, что родители его умерли, а родичи выгнали, что сироту зовут Мекеш. Он сказал, размазывая кулаком слезы на лице, что идет в город, который, он слышал, находится в этой стороне, и там можно попрошайничать и не помереть с голоду. Ивашкин привез мальчика в город и сдал в сиротский приют при миссии. Оказывается, мальчик шел от дальней волости Акбота.

Ивашкин далее рассказал, что мальчика крестили и нарекли Михаилом, а фамилию дали новую - Бутин. Итак, Мекеш-Михаил, в обиходе - Мишка, одет был во все русское, и стали его учить говорить по-русски. Он был крещен восьми лет - и крестил его архиепископ Адриан. Крестника своего обещал воспитывать сам. «Теперь ты, чадо, будешь называться православный русский человек», - торжественно возвестил он после крещения.

- Мне как-то приходилось видеть его, - говорил Павлов. -Мальчишка очень хваткий, сообразительный. Приятный такой ребенок, с черными, как смоль, глазенками, курносенький. По-русски говорит сносно, хотя и не много знает слов. Старается говорить только по-русски. Ругает казахов. Кто-то научил его материть казахских мулл! - это особенно подчеркнул Павлов. -Кто бы это мог? Так что, дорогой мой, для сироты и русский поп плох, и казахский мулла не лучше! Они только и думают, чтобы посеять вражду к инаковерующему, сделать людей разной веры врагами!.. Что ты поделаешь? Однако посмотрите, что я принес для вас, - и Павлов передал Абаю газету. Это была революционная газета, и распространялась она тайно среди рабочего люда. - Вам будет что почитать!

Газета была датирована 1 декабря 1900 года. Павлов прочитал Абаю вслух одну статью из нее.

- Вот видите, как честные люди из русского общества, сознательные рабочие обвиняют царя и русскую церковь в том, что они натравливают народы друг на друга. А если задуматься, - что можно сказать про ваши обстоятельства? И разве не такие люди, как вы или Сеит, стоят на стороне обездоленных? Муллам, и татарским, и казахским, всем этим баям, волостным, хаджам нет дела до народа и его будущего!

Продолжая разговор, начатый Павловым, Абай поведал о предательских, постыдных, темных делах немалого числа поборников ислама. Их тайные мысли и устремления были направлены к тому, чтобы когда-нибудь привести своих мусульман к массовому поклонению Стамбулу, подчиниться духовной власти Шайхул-ислама, склонить к этому всех здешних имамов.

По этим вопросам и Павлов оказался осведомлен немало. Он рассказал Абаю много интересного о современной Турции. Примеров средневековой отсталости этого оплота нынешнего ислама было приведено достаточно. С иронической усмешкой сообщил, что по официальным сведениям у султана Абдулха-мита в гареме содержится тысяча наложниц...

Первая же беседа на эту тему выявила полное совпадение взглядов двух друзей, их мысли слились в едином русле. Поворачивать мусульманский мир казахов в сторону султанского Стамбула - нельзя. Они договорились и впредь держать совет друг с другом по этому вопросу. Павлов взялся донести до казахских и татарских рабочих Семипалатинска совет Абая - хорошенько подумать над тем, подписывать или не подписывать приговоры, составленные сторонниками Шайхул-ислама и призывающие к избранию верховного муфтия российских мусульман.

Абай же назавтра отправится в город, чтобы встречаться и говорить с простыми людьми. Вместе с этим, он вступит в открытую схватку с городскими хазретами, имамами.

Через три дня народ уже сам повалил к Абаю. В дом Кума-ша приходили со всех концов города. Среди них были люди, пользующиеся большим уважением, почитаемые в народе, -их Абай удерживал возле себя подольше. Говорил он со всеми коротко, но всегда ясно и убедительно. К нему приходили два представителя от головного и среднего жатаков. Это были лодочник Сеил и Бектогай Ботанаев, человек, давно известный Абаю, казах из Актобы, которого люди радушно привечали. Выходец из малочисленного рода Кипчак, он был, однако, вхож во многие сильные роды. Бектогай был небогатым человеком, но всюду пользовался уважением за свой ум и красноречие.

На любых торжествах или в невзгодах люди из жатаков шли за советом или помощью к Сеилу или к Бектогаю. После встречи с Павловым обоих пригласил к себе Абай, его русский друг тоже знал их очень хорошо. Им, как и другим ходокам, Абай внушал ясные, убедительные понятия, которые затем они разносили по всей округе:

- От кого бы ни исходило повеление, не составляйте сами и не подписывайте приговоры, ратующие за то, чтобы казахи шли под муфтия. Мы не хотим муфтия! Казахи никогда не были фанатичным народом, мы не воспитаны в покорном, богобоязненном духе! Нам хватает нашей природной сообразительности и рассудительности, мы всегда можем отличить черное от белого. У нас собственный путь, свои законы, обычаи и традиции. Нам незачем порывать со всем этим, стремясь зажить по-новому, согласно одним лишь законам шариата. Любой народ могут просветить только знания и искусства, а шариату не по пути с ними. Нам нужно стремиться к примеру просвещенных стран, а не обращаться к рутине шариата, идти под власть муфтия. Что это даст нам? Что значит - «объединиться в вере»? В целом наш народ не воспринимает этого. Нам такое не по душе. Это не та дорога, которая ведет к знаниям и искусству, наоборот - отдаляет от них. И в верховном муфтии мы не нуждаемся, вполне хватит нам своих доморощенных мулл!

Бектогай, способный привлекать внимание людей своим красноречием, - понял всю значительность идей и понятий Абая, внимательно выслушав его. Поздно вечером он еще раз пришел к Абаю, чтобы уже наедине поговорить с ним. Человек любознательный, стремившийся узнать еще больше, чем услышал, обладавший острым духовным зрением, чутьем и слухом, Бектогай ощутил великую значимость того, что услышал от Абая. Когда он пришел к акыну, то застал у него Павлова. Абай усадил рядом Бектогая и, время от времени прерывая разговор с Павловым, с кем беседовал на русском языке, что-то записывал на больших листах бумаги, - таким образом и заполнил страниц пять-шесть.

После чая, провожая гостей из дома Кумаша, Абай протянул Бектогаю эти сложенные страницы, со словами:

- Эти бумаги прочти сам, никому другому не показывай. Прочти и запомни, прежде чем начнешь беседовать с людьми. Аллах одарил тебя незаурядным красноречием, вот и просвещай людей, доводи до них правду. И пусть «моя истина» станет «твоей собственной», - и записанные здесь мысли найдут путь к разуму людей.

Встопорщив рыжие усы, белозубо осклабившись в улыбке, Бектогай с довольным видом закивал головой.

- Это вы хорошо сказали, мырза Абай: «Моя истина пусть станет твоей». И тот казах, что сказал: «Даже плохой бий собирает вокруг себя людей» - имел в виду вот что. В законах порой бывает непроглядная тьма, люди хотят ясности. Уа, а мне больше хотелось бы сидеть возле вас и слушать - получать свою долю ваших сокровищ, чем выносить от вас и стараться вложить в чужие уши «ваши истины - мои истины», - сказал он, плутовато улыбаясь.

Бектогай говорил вот о каких сокровищах - намекал на новые стихотворения Абая, еще неведомые никому. Большой поклонник акына, Бектогай записывал их сам или с большим рвением переписывал с чужих рукописей. И, держа где-нибудь слово, он с великой радостью и пользой для себя цитировал стихи Абая... Который смотрел на него сейчас с добродушной, понимающей улыбкой. Но, в продолжение своих слов, Бектогай не забыл и о переданных ему бумагах:

- Думаю, и эти бумаги обернутся пользой для меня, придадут большую силу моим новым выступлениям. Однако вы сказали, - и я буду помнить: надо быть осторожным, эти бумаги я никому не покажу. Никто другой даже не прикоснется к ним. -С этим и ушел Бектогай.

Подобно тому, как и Бектогай с Сеилом, были и другие ходоки-напарники к Абаю, например - Сеит и Абен. Приходили одиночки - как Кали Акбасов, настроенный решительно против избрания муфтия. Не во всем соглашаясь с Абаем, он был на его стороне. Его мнение было таким: «Если подчиниться муфтию, то все наши степные дела должны быть подчинены шариату. Жизнью людей будет управлять не власть, а мечеть. Властвовать будут мусульманские судьи - кази! Это неправомерно! Ведь в таком случае сватания невест, женитьбы, споры по аменгерству - эти дела будут решаться не по обычаям и законам степи, а по шариату! И я согласен с Абаем: не надо нам идти под муфтия!»

Непонятно, странно повели себя представители многочисленного сословия средних торговцев, таких как Есберген, То-лепбек, Карипжан. Обычно они были в полной зависимости от хозяев домов с железными зелеными крышами, баев и байбаш-ты города, ибо ежегодно брали у них кредит - где-то в начале января. По поводу выбора муфтия у них должно было быть одно мнение - такое же, как у богатых баев-кредиторов, перед воротами которых всякая мелкота, вроде Есбергена, топталась смиренно, ожидая подачки.

Но вот пришел к Абаю и Есберген. Встречаясь со множеством людей на караванных дорогах, на постоялых дворах, он узнал, что у торговцев с «короткими руками», таких же, как и сам Ес-берген, составилось мнение: «не надо следовать за крупными баями, байбашты».

- Зачем нам это? - шептались они меж собой. - У баев и мулл общее мнение, но они и сидят за общим дастарханом. Мы же обязаны следовать за теми, которых большинство. У нас торговля с ними связана. И наше мнение насчет муфтия должно быть такое, как у большинства народа, а не как у баев и хазретов.

Правда, были среди мелких и средних торговцев и другие, подпадающие в разряд доверенных малаев от денежных тузов Семея. Эти доверенные и знать ничего не хотели о тех, которые намерены держаться иного мнения, чем их баи-байбашты. Ибо эти торговцы могли получать от своих благодетелей кредиты в размере от тысячи до пяти тысяч рублей. Таких, правда, было не так уж много, и они успели построить дома под тесовыми крышами - Конырбай, Кодыга и другие.

Приблизилось время, когда все мусульманское общество Семипалатинска - и правого берега, и левого, а также многочисленных аулов и поселений жатаков в округе - должно было высказать свое мнение о мусульманском единении вокруг верховного муфтия.

Но к наступлению решительного дня вдруг для хазретов, ишанов, мулл, каратаяков и городских мырз, жаждущих мусульманского сплочения, выяснилось одно неприятнейшее обстоятельство: почти не было «приговоров» от населения, желающего иметь муфтия! От многих тысяч жителей казахских и татарских махалла поступило прошений лишь с несколькими сотнями подписей! Раздосадованные, встревоженные хазреты, халфе разослали своих людей, чтобы они обошли все махаллы города и пригорода, собирали вокруг себя на базарах верующих и призывали их поддержать избрание муфтия. В мечети созывались прихожане - специально по этому вопросу. Но, к великой досаде мулл, люди почти совсем не шли туда, если не считать самых фанатичных верующих и нескольких дряхлых стариков, которые и так ежедневно обивали пороги храма божьего. Так называемый «народ махаллы», мелкие торговцы и странствующие караванщики, останавливавшиеся в городе, отнюдь не соизволили появиться в мечети.

А в многолюдных казахских махалла, в противоречие муллам, стал подниматься ропот: «Не желаем идти под муфтия! Пусть хазреты не навязывают нам свою волю!» И тогда богатые баи вместе с хазретами объявили созыв единого большого сбора правоверных мусульман. Местом схода назначили главную мечеть по эту сторону реки, которая была самой вместительной.

Абай на этот раз призывал всех идти на сход, оповестил об этом друзей, сторонников. Павлов, Сеит, Сеил, Бектогай и другие были предупреждены. Сам Абай также решил пойти в мечеть. В просторном помещении медресе поместилось несколько сотен человек. На полу были расстелены ковры, корпе. На почетном месте расположились хазреты Габдужаппар, Габдыразак, городские байбашта - Исхак, Салык, Сейсеке, хаджи Билеубай. В их ряду находились и хаджи Ашим, хазрет Ахметжан с того берега.

По обеим сторонам от почетного тора расположились ка-ратаяки в белых воротничках, некоторые были в чиновничьих мундирах с расшитыми воротниками, с позолоченными пуговицами, другие в цивильных сюртуках. Богатая казахская и татарская знать парилась в черных, зеленых и синих бархатных и суконных шубах с воротниками из горлового меха лисицы. Кое-где виднелись енотовые шубы, мехом наружу. На головах хазретов величественно покачивались чалмы.

Первое слово на этом сборе, представляющем «все мусульманское сообщество», принадлежало хазрету Ахметжану. Он постарался привести все высокие доводы в пользу идеи объединения мусульман вокруг верховного муфтия, используя в своем внушительном выступлении много арабских цитат из Корана, перемежая их казахскими крылатыми выражениями. Оратором он слыл великим, краснобаем непревзойденным.

Абай расположился где-то в средних рядах длинного учебного зала медресе, сидел в окружении своих людей, среди которых были Бектогай, Сеит, Абен, Есберген. Рядом сидели Кали, Серке и другие. Все они шепотом переговаривались между собой, терпеливо слушали ораторов и ожидали только выступления Абая.

После Ахметжана говорил татарский байбашта Исхак. За ним выступил бай Сейсеке, и хотя он, не имея высокой учености, не мог ничего сказать по-арабски, - вполне ясно выразил на казахском мнение всей верхушки собрания: «Желания наши - общие! Да исполнятся они! Эй, казахи! Мы нуждаемся в муфтии!»

Абай увидел среди восседающих на торе молодого человека знатного происхождения, по фамилии Сакпаев, который учился в Санкт-Петербурге на юриста. Рядом сидел Нуржанов, чиновник, рослый и упитанный, с внушительным, надменным выражением на своем рябоватом темном лице.

Абай слышал, что во главе самой высокой и значительной группы чиновных и образованных казахов города стоял торе Азимкан Жабайканов. Абаю часто приходилось слышать об этом человеке, но увидеть его так и не пришлось. И вот, восседали перед народом чиновные казахи - Сарманов, Данияр, Самалбек, Нуржанов... Обведя всех их внимательным взглядом, Абай так и не заметил никого, кто мог быть этим известным торе. Бектогай, хорошо знавший Азимкана, сообщил Абаю, что тот отсутствует, - уехал накануне в Петербург, выразив перед этим уверенность, что казахское общество придет к единому мнению о необходимости выбора верховного муфтия. Абая это известие несколько огорчило, ибо ему непременно хотелось встретиться и открыто сойтись в словесном поединке с этим человеком, который являлся, по всей видимости, одним из главных вдохновителей идеи подчинения всех мусульман власти муфтия.

Люди выслушали всех, кто ратовал за него. Завершил их выступления Сакип Сакпаев, будущий адвокат. Однако, несмотря на такую славную будущность, Сакпаев оказался весьма неважным оратором. Говорил он косноязычно, торопливо и небрежно пробрасывая слова, и делал при этом какие-то несуразные гримасы и движения руками: время от времени зажимал пальцами левой руки ноздри своего мясистого носа, выпучивал глаза, нелепо шевелил толстыми усами. Однако в напористости и самоуверенности ему нельзя было отказать, хотя в его скоропалительной речи не было не только связности, но и какого-нибудь внятного смысла. Говорил что попало. Похоже было, что мусульманской грамоте не обучался, с трудом, беспощадно коверкая, произносил некоторые арабские слова из обихода мулл, называл муфтия - «мупти». Но при всем том этот громоздкий, мясистый, с темным рябым лицом джигит имел весьма самодовольный вид. Раза два попытался произнести «Шайхул-ислам», однако, начав говорить, так и не смог до конца выговорить слово. У него выходило: «Шаху... шахе... ну, как его... ислам...»

После него, когда участники схода несколько поостыли и успокоились, слово взял Абай. Он сразу начал решительно, прямо и просто: «Казахам не нужно идти под власть муфтия!»

- Что это значит, когда говорят: создадим всеобщее исламское сообщество? Мол, братья-мусульмане Аравии, Индии, Египта, султанского Халифата, Шайхул-ислама из Стамбула и казахи, живущие в России, Сибири, - это самые истинные братья, потому что они братья по вере, и нет, мол, ближе родства. Но первое, что я скажу вам, казахи, - это самая настоящая ложь! Взгляните, чем люди живы? Не тем ли, что повседневно общаются друг с другом, существуют между собою в согласии, уважая друг друга? А те, которые призывают нас сблизиться с мусульманами Арабского Халифата, прежде всего хотят нас отдалить от тех, с кем мы живем в самом близком соседстве - с русскими. Разве это не понятно без всяких лишних слов? Эй, казахи, а как вы представляете свою жизнь без русского народа? Ведь жизнь - это вода, которую мы пьем, пища, которую мы едим, одежда, которую носим, и дом, в котором мы живем, это и земля, на которой мы обитаем, и воздух, которым дышим.

О чем тут думать? Ведь мы, семейские казахи, пьем воду Иртыша вместе с русскими, земля, на которой русские мужики пашут землю, сеют пшеницу, мелют муку на мельнице и дают нам хлеб - разве не наша общая? Русские в своих городах делают разные вещи, необходимые для нашей жизни, и одежда на нас, и дома, которые мы научились строить, - не приходят ли к нам с русской стороны, от их городов, от их науки и знаний? И ты, казах, хочешь отдалиться от всех этих благ жизни и прибиться к арабам Халифата? Что же, раздевайся тогда догола и скорее беги к ним! Иди, ищи себе родственников вдали! А во-вторых, -мы же народ темный, невежественный, из-за своей темноты испытавший великое множество несчастий, - откуда же нам взять свет знаний, как не с русской стороны? Нам нужно только раскрыть глаза шире на мир и с огромным желанием перенимать у русских все то, что приведет нас и наши будущие поколения к достойному месту в мире! И нам нужно спешить, спешить получать знания от лучших людей русского общества! Перенимать искусство, науки, - столько, сколько мы можем впитать! И всего этого нам не получить от муфтия, если даже мы его поставим над собой. А в-третьих, - его власти не захотят женщины наших степей! Подумайте, насколько они несчастны у нас! Но как бы им ни жилось тяжко - жизнь у женщин стран адата и шариата несравнимо тяжелее, чем у самых скорбных казахских женщин! И незачем надевать на них, помимо сегодняшней узды, еще паранджу и чадру да накидывать на ее голову темный чапан, чтобы она смотрела сквозь его щели на белый свет! Надобно нам избавляться от тьмы и невежества и гнета тяжкого прошлого, а не бежать обратно во тьму, держась за халат муфтия! Верить в то, что под его властью, среди родственников по вере, нам станет лучше - это глубокое заблуждение. И те, что толкают народ к этому, - его недобрые враги и вредители. Эй, кроткие, простодушные казахи, не верьте им, не слушайте их! Мой добрый народ, обо всем этом я и хотел тебе поведать!

Только сейчас Абай заметил, что за его спиной раздался ропот одобрения множества голосов, - людей, которые привстали со своих мест, обернувшись сияющими лицами к нему. Все это был бедный люд, одетый в невзрачную будничную одежду, - те самые простые труженики, к которым он и обратился со словами: «Мой добрый народ!» И загудели голоса:

- Барекельди, Абай! Вот это слова!

- Верно сказано: не нужен нам муфтий! И кончено на этом!

- Айналайын, Абай! Говорит, как думает простой народ!

И гул голосов был настолько внушительным, а вид вскочивших с места людей столь решительным, возбужденным, что весь знатный тор хазретов, мулл, имамов, баев и каратаяков сидел молча, словно набрав в рот воды. Никто из них не решился слова сказать в ответ Абаю. И только Сакпаев Сакип, из каратаяков, вначале несуразно замахал руками, выпалил несколько слов по-русски, а потом косноязычно залопотал:

- Это как! Это что? Говорят, вы акын, а как так можно? Вы что, совсем не понимаете?

Абай остановил Сакпаева одним лишь пренебрежительным движением руки, резким окриком одернул его:

- Это вам надо понять! Вы, каратаяки, «ученые люди», «умные люди» - для чего притащились сюда, на этот сход? Или вы все разом потеряли свой ум и ученость?

Тут грядущий адвокат вспрыгнул на корточки и, снова нелепо размахивая руками, в крик заверещал:

- Государство без религии не может! Все хорошие страны имеют эту... религию! Через религию люди улучшаются, вот! Вы посмотрите на католиков, там, на русских дворян с князьями, на их поэтов, ученых, про которых вы больше всего говорите, - это ведь они набрались всего через свою религию, а как же!

Не слушая больше «адвоката», Абай отвернулся от него, насмешливо произнеся:

- Говорится ведь: «Колокол звонит громко, потому что изнутри пуст».

И вновь Абай заговорил взволнованно:

- Да, у всех хороших стран имеется религия, но это не значит, что они достигли благополучия под руководством вождей своей религии! Наоборот - развитие в этих странах происходило в постоянных стычках светлых умов с главами строгих и жестоких религий. Вы, образованные казахи, вы-то должны знать это, - и что же вы теперь хотите внушить народу? Какую добрую помощь хотите оказать своим темным, безграмотным сородичам, господа каратаяки? Да вы же, как выясняется, становитесь сущей бедой для своего народа! А на тебя посмотреть, умник, так ты уже сейчас выглядишь плутом, а когда станешь торе, адвокатом, ох, немало людей введешь в заблуждение, собьешь с дороги своей ложью. Эй, вам лучше подальше держаться от народа! А вы, добрые казахи, держитесь подальше от таких торе, ибо все они всегда готовы любого продать и предать! Берегитесь их!

Теперь Абай говорил совершенно свободно, без напряжения и горячности, - однако властно и решительно. Люди с восторгом слушали его, потом вскочили с мест и со всех сторон кинулись к нему, чтобы пожать ему руки, при этом чуть не затоптав кучку рассевшихся пониже тора каратаяков.

- Довольно! Хватит ваших пустых слов!

- Не хотим никого слушать, кроме Абая!

С такими возгласами люди проходили мимо каратаяков и верхнего тора, где восседали имамы, муллы, баи - народ неудержимо стал уходить из мечети.

Абай понял, что одержал полную и окончательную победу. Муфтию - не бывать! Ему стало весело, и Абай, глядя на черного от гнева Сакпаева, что-то бормотавшего себе под нос, насмешливо молвил:

- Е, адвокат! По какому такому несчастному случаю ты стал заводить дружбу с имамами? Ведь если на то пошло - ты даже не можешь правильно выговорить «Шайхул-ислам». Говоришь - «какой-то там ислам». Разве это не доказывает, господин адвокат, что ты - отъявленный безбожник? Было бы вполне справедливо, если меня бы называли безбожником, а тебя - просто «кафир».

Услышав эти слова, долго, с удовольствием смеялись друзья Абая, сидевшие вокруг него, - Бектогай, Сеит, Кали и остальные.

Участники этого мусульманского схода разошлись, убедившись в полной победе Абая и в его правоте по вопросу избрания верховного муфтия. Простой люд его не захотел. Народ и в духовной жизни выбрал путь Абая. Но в итоге всего - по секретному приказу семипалатинского полицмейстера в этот же вечер был взят под стражу Федор Иванович Павлов и заключен в тюрьму.

В ту же ночь и на квартире, где остановился Абай, устроили трехчасовой серьезный обыск. В дом Кумаша нагрянули пятеро жандармов и все перевернули вверх дном. Искали что-то - по тайному доносу кого-то... Не исключено было - подозревать в том грядущего адвоката Сакпаева, а также двух-трех влиятельных городских баев. В доносе, - судя и по аресту Павлова, и обыску на квартире Абая, должно было значиться что-то вроде этого: «Абай вводит в заблуждение казахский народ. Его советчик - ссыльный русский революционер, социалист Павлов». Мол, у них могут быть какие-нибудь крамольные бумаги, листовки воззваний, написанные ими совместно.

Ничего не найдя у Павлова во время ареста, жандармский офицер надеялся по горячим следам отыскать эти бумаги в карманах просторного чапана Абая, с тем и подверг акына унизительному личному обыску. Но все было напрасно, ибо та самая искомая листовка с воззванием Абая не ходить под муфтия - в природе вещей существовала, но она была надежно спрятана Бектогаем, джигитом, умеющим хранить тайну. И так спрятана, что ее не смогли бы найти даже тысячи жандармов.