Путь Абая. Книга IV

1

Несколько лет назад Абай распорядился построить новое зимовье в Аралтобе, что намного ближе к Семипалатинску, нежели Акшокы. Верхом на ходком коне до города отсюда можно было доскакать за день, меж тем как в обратную сторону, до Акшокы, всадник укладывался также в один день, но уже довольно неспешного пути.

Места эти были весьма людными: в трех верстах размещалось стойбище Акылбая, далее, в круге до семи-восьми верст, - множество аулов жатаков, где проживали выходцы из различных родов, иными словами - «многочисленные жатаки»

Новое зимовье сделали из толстых бревен, с прекрасными просторными комнатами и большими окнами. Оно было построено специально для Айгерим, меж тем как Магаш, Нурга-ным и Дильда по-прежнему жили в Акшокы. Нынешняя зима выдалась крепкой, суровой, и Абай проводил целые дни, коротал вечера за чтением книг в доме Айгерим.

Житие на зимовье Аралтобе было таким же дружным, как и в Акшокы. Соседями стали несколько добрых молодых семей, среди них - Дармен и Макен. Тут же, по распоряжению Абая, обосновался мулла Хасен - учтивый человек с бледным светлым лицом: он обучал соседских детей и маленьких внуков Абая.

Большей частью Абай проводил время в уединении за книгами. Ему нравилось, собирая по вечерам всех, кто был в это время свободен от труда, рассказывать о прочитанном в течение дня: он делал это красиво, образно, увлекая Айгерим и аульную молодежь своим артистизмом и мастерством.

Так началась зима - тихо, спокойно: ничто не предвещало беды... С середины декабря весь Аралтобе переполнился сомнениями, тревогами и страхами.

Сначала чуткая Айгерим, затем - люди Акылбая в Талдыбу-лаке, прежние соседи Абая в Борли, и аул Ходжи, теперь расположенный по соседству, - все переполошились. Владельцы скота видели, как с каждым днем крепчают морозы, все быстрее летит и крутится снег в буранах, и хорошо знали, чем все это может кончиться.

Край этот назывался Бауыр, что значит - печень. Оправдывая свое наименование, печень первой принимала на себя удар джута: ее низины и овраги быстро заметались глубокими снежными сугробами, что и отличало Бауыр от Байгабыла, Чингиза, Жидебая, того же Акшокы, но с другой стороны - эти места были удобны для земледелия, не было здесь недостатка и в сенокосных угодьях - в чудесных низинах, поросших караганни-ком и высокой, сочной травой. Одно здесь оставалось скверным - зима, которая, хоть и не каждый год, но все же доставляла людям края, которых здесь проживало великое множество, существенные неудобства.

Образ жизни всех этих людей определялся особыми условиями самой местности. Да и переселенцы сюда стекались особенные - именно те, кто предпочитал существовать оседлым трудом на земле, поскольку весь край в целом был удобен для занятия земледелием. Зная, что зимы здесь суровые, крестьяне Бауыра всегда старались заготовить побольше сена, подготовиться к зиме. Жители зимовья Абая в Аралтобе, Акылбая -в Талдыбулаке, Ходжи - в Борли также накашивали большие запасы корма, сравнительно с казахами, обитающими, скажем, на Чингизе. Здесь труженики не упускали своей возможности и, когда лето выдавалось благодатное обилием трав, закладывали самые огромные во всей округе скирды.

Люди Бауыра знали свои секреты - как подготовиться к непредсказуемой зиме, что было самым важным для них делом, также отличающим бауырцев от остальных кочевников. С начала декабря они зорко следили за погодой, часто собирались вместе и советовались, выслушивая друг друга по поводу своих наблюдений за капризной природой.

В том случае, если безусловно ожидался джут, скотоводы отводили своих овец и коров в ближайшее зимовье Акшокы, либо в далекие Жидебай и на Чингиз. Истощенный, ослабший скот, конечно, оставляли на месте, а крепкий, способный к дальним переходам, упорно гнали перед собой и там, на месте, в глубоких ущельях, густо заросших урочищах между серыми грядами Чингиза, располагались в гораздо более надежных зимовьях. Все знали: скот можно спасти, если только позаботиться об этом пораньше, не устрашась трудностей и хлопот.

Именно такое решение в середине декабря и принял аул Ай-герим, срочно собравшись на короткую сходку для совета вместе с соседями из ближайших четырех-пяти мест. Вот что было решено в итоге: «Лето выдалось не ахти: травы накосили мало. По всему видно, что и нынешняя зима будет суровой, долгой, а если она затянется, то опасности нам не миновать. Пока скот в теле, нужно, не мешкая, гнать его в Акшокы, Жидебай, на Чингиз!»

Абай даже не стал вмешиваться в эти дела, с радостным удивлением замечая, что Айгерим прекрасно справляется с подобными хозяйственными заботами, проявляя недюжинные способности житейского ума, а уж твердости и жизненной силы ей хватало всегда. За вечерним чаем она часто хмурилась, сильно опасаясь неожиданных превратностей нынешней зимы. По утрам Абай слушал ее разговоры с аульными людьми - как она своим звонким голосом отдает распоряжения, наставляет, бранит кого-нибудь, и был доволен ее расторопностью и смекалкой.

В то же время, обдумывая предстоящий переход, Айгерим относилась с сочувствием к людям, которым надо гнать скот, и жалела животину, которой предстояли тяжкие испытания. Сопровождающих гуртовщиков из родов Мамай и Байшора она выбрала сама, призвав людей со своих родных мест. Верному соседу Наймантаю, несмотря на его надежность, рассудительность и близкое с ним родство, она придала в спутники троих джигитов по имени Торгай, Мангаз и Акжол.

Последний был моложе других, крепких скотников, поднаторевших в своем ремесле. Айгерим подозвала к себе низкорослого, рябого Акжола и собственноручно обвязала его шею шарфом, хорошенько укутав его. Строго наказала:

- Будь осторожен в пути, смотри в оба! Особенно береги от мороза руки и лицо.

В день отправки скота выдался сильный мороз, как и во все прошлые дни. Радовало только одно: не было ветра. Обычно в этих краях дули сильные студеные ветра, со свистом нагоняя порошу и делая мороз непереносимым. Недаром такие морозы назывались в народе всякими тревожными словами -«ревущий», «кричащий» и даже «лающий» мороз. Холода в Бауыре, казалось, дышали самой смертью, нагоняя на людей необоримый страх. Не далее, как два дня назад пастух по имени Тунликбай обморозил лицо, несмотря даже на то, что слыл человеком закаленным, самого крепкого здоровья. После этого случая аульные люди, особенно те, у кого не хватало теплой одежды - простые пастухи-скотники, прислуга и дети, - боялись высунуть нос на двор. Конечно, все соседи сетовали, что выступать надо именно сейчас, когда над степью творится такая напасть. В любом ауле, будь то Байгабыл или Бауыр, на всех устах звучали слова тревоги...

- Что то еще будет, коли так рано пришла зима?

- Как теперь скот вырастет, если такое лето было засушливое, трава рано пожухла, недоели они?..

Снегу в этом году выпало так много, что степь стала гладкой, как яйцо. Нигде не видно ни единого кустика. Таволга, караган-ник, чий - все скрылось из глаз, не говоря о траве, которую скот уже не в силах достать из-под снега. Вдобавок к тому ветер, беспрестанно дувший дней десять, намел высокие сугробы, а мороз, после кратковременной оттепели, прохватил их насквозь, сковал сверху прочной ледяной коркой.

- Лишь сильные жеребцы могут разломать этот наст копытами, - говорили люди, - а овцам да коровам не под силу такое!

Еще на одну общую трудность сетовали люди:

- Только и остается, что сено, запасенное во дворе! Но разве скот выдержит такое содержание? В этом краю никогда не получалось запастись сеном вдоволь, на всю зиму да для всей скотины. А по нынешней погоде - в особенности.

- Эх, надо было больше постараться! Разве по лету не поняли, что надвигается джут?

Подобные разговоры Абай и Айгерим частенько слышали из уст и молодых, и пожилых людей из окрестных аулов, что иногда останавливались в их доме. Возможно, они и навели Айге-рим на решение отогнать скот, и Абай тотчас одобрил жену. Что из всего этого выйдет - время покажет, но гурты ушли, наконец, в долгий и трудный переход.

Дорог в этой местности не было, и приходилось самим прокладывать путь по снежной целине, для чего двинулись все вместе, в один день, чтобы по очереди утаптывать дорогу скоту.

В сопровождении выступили джигиты и самые крепкие женщины, взяли с собой теплую одежду, достаточно еды. Каждый аул выдвинул вперед по нескольку саней, доверху набитых зеленым сеном, скот потянулся за ними. Огромный караван скота, растянувшись, как черная река, тронулся в сторону Байгабыла, Акшокы, Жидебая.

Айгерим, Дармен и Макен, все трое тепло укутанные, долго стояли во дворе и смотрели, не отрывая глаз, пока вереница овец и три высоких копны сена на санях не скрылись за далеким холмом...

Теперь в ауле осталось не так много скота: кое-какой овечий молодняк, старый дойный скот, несколько верблюжат одного-двух лет и жеребята-стригунки, за коих опасались - как бы не попали в какую беду на зимней дороге. Оставили также крепких домашних коней для джигитов, чтобы оседлать при надобности.

Весь оставшийся разношерстный скот не требовал ни какой-то особой заботы, ни слишком уж многих хлопот. Для подобной надобности у Айгерим хватало женщин и подростков, что жили по соседству в домах прислуги.

С отходом каравана, наряду с хозяйственными волнениями, стали стихать и разговоры на все эти хлопотные темы, изрядно отвлекавшие Абая в Аралтобе. Стала успокаиваться и Айгерим, которая весь декабрь только и говорила, что о животине и скотниках, о дорожных сборах джигитов, так беспокоилась, что и румянец на ее щеках пропал, и лицо даже пожелтело, да и сама она изрядно исхудала за эти дни... Но все кончилось: вновь из дальних комнат все чаще доносился ее переливчатый смех, и появлялась она на пороге не иначе, как в сиянии своей прежней красоты, с притягательной улыбкой, которая полностью преображала ее облик.

Теперь за трапезой Айгерим вновь стала расспрашивать супруга о книгах, что читал он, и тогда Абай, прищурившись, потирая крупными пальцами уставшие глаза, словно продолжая чтение, рассказывал, и Айгерим слышала о самых невообразимых вещах.

Поняв, что долгий рассказ уже начался, она тут же посылала мальчика или прислугу за Дарменом, Макен и муллой Хасеном. Войдя, они устраивались поудобнее и слушали удивительные истории о прекрасных, благородных людях, красивых и лицом, и телом, носящих роскошные одежды, обитающих в теплых, солнечных краях, где растут невиданные фрукты и цветы. Иные герои были смелые, отчаянные, боролись со злом и побеждали его. Эти бесстрашные люди в одиночку сражались с темными силами, превосходящими их в могуществе, грозными, коварными и жестокими врагами.

Так, после исхода гуртов скота, в зимовье наступило умиротворение, два-три дня длилась ровная, размеренная жизнь, и лишь сегодня, в самый полдень, когда Абай, сидя за круглым столом перед резной кроватью Айгерим, читал толстый французский роман в русском переводе, открылась дверь, и у порога большого дома появился гость, узнать которого поначалу было совершенно нельзя.

Едва он вошел, как Абая обдало холодом - не от того, что вслед за ним в теплый натопленный дом ввалился, в клубах морозного пара, студеный воздух, а от самого облика посетителя. Абай поежился, увидев ледяные сосульки, что тряслись на его бороде и усах, сизый иней, которым гость был покрыт весь. Чапан, сапоги, даже камча - зловеще сверкали в лучах зимнего дня, безмятежно льющихся из окна, - все на человеке запушилось от инея. А тымак, который он поспешно снял, переступая порог, был запорошен снегом даже изнутри.

Особое внимание привлекала обувь гостя: довольно поношенные сапоги-саптама с союзками из толстой сыромятной кожи, с войлочным чулком, они были также белыми от инея, однако, быстро оттаивая от печного тепла, темнели, намокая на глазах. Казалось, будто вошедший человек просто насквозь пробит морозом, дышит холодом, и в комнате от него пошла слоями леденящая дымка...

Быстро оглядев пришельца, Абай подал ему ладонью знак, чтобы тот располагался поближе к тору. Только сейчас хозяин узнал его и радушно поприветствовал. Тут друг за другом в комнату вошли Айгерим, Дармен и Макен, также здороваясь с гостем. Вскоре он чувствовал себя как дома и, разглаживая бороду и усы, чтобы разобраться со своими сосульками, принялся рассказывать, откуда он идет.

Все, конечно, узнали Абди, горожанина, верного друга, который когда-то, не раздумывая, заступился за Дармена и Макен, пролив ради их соединения собственную кровь.

- Вот, еду из города, - начал он, - едва добрался до вас по этому глубокому снегу, а в пути пришлось два раза заночевать... Конь-то у меня не слишком упитанный, а вчера был просто ревущий мороз! Еду медленно, все поглядываю на конягу, чуть что с ним не так - остановлюсь у кого-нибудь, чтобы дать ему передохнуть. Сегодня выехал от Канаев, задержался у Коп-Сакауов.

Абай смотрел на Абди дружеским взглядом: он хорошо знал, какой это честный, прямой джигит, гордый характером, хоть и происходил он из весьма бедной семьи. Такого человека надо встретить как самого дорогого гостя.

- Видать, ты сильно замерз! - воскликнул Абай и, повернувшись к своим женщинам, весело сказал им: - Айгерим, Макен! Скоро ли будет готов обед? Пока же поторопитесь с горячим чаем. Да и курту разведите, ведь человек уже не первый день едет по холоду! - отдав такое распоряжение, Абай снова посмотрел на Абди: - Давай, присаживайся, первым делом надо согреться! Лучше вытащи руки из рукавов, так будет теплее.

Айгерим и Макен тихо пошептались меж собой, решив позвать помощницу. Макен крикнула ей через дверь, и та вскоре вошла - светлолицая женщина по имени Карибжан.

Абди снял чапан, встряхнул и накинул его на плечи, согреваясь понемногу в теплой комнате, лицо его оттаивало, покрываясь румянцем. Абай принялся расспрашивать путника о дороге, разговорах в городе и городских делах вообще. Абди отвечал охотно, но больше всего его волновала одна тема, к которой он возвращался вновь и вновь - нынешняя суровая зима:

- Абай-ага, сейчас зима у каждого второго на устах! Поговаривают, мол, нынче она с самого начала взялась крепко, и с каждым днем от нее все больше людей мучается.

Абай знал, что Абди ехал мимо зимовий своего рода Уак, и спросил его, как там дела у людей. Абди рассказал, что Балта-Орак, Мукыр, Аркалык, Кушикбай, Канай - все занесено толстым слоем снега, а сугробы так высоки, что люди вынуждены держать скот во дворах. Те, у кого еще есть силы, погнали скот вдоль Иртыша, в сторону, где остался хоть какой-то корм.

- Зима не сулит ничего хорошего, мороз с каждым днем крепчает, - сказал Абди. - И люди, и скот страдают неимоверно. Я видел своими глазами...

На своем пути он встречал караваны, что направлялись в сторону города и обратно - невозможно было смотреть на людей: у одного обморожен нос, у другого - подбородок, у третьего - щеки. Лица обезображены красно-бурыми пятнами коросты.

Абай спросил, в каких еще волостях такое положение? Абди, оказывается, был хорошо осведомлен о состоянии дел в степи. Он сказал:

- Тревожные вести приходят со всех сторон, и люди всюду говорят только об одном!

Помимо Семипалатинского дуана, подобные тяготы испытывает и население соседнего с ним Карабужыра, Калбы, в стороне Усть-Каменогорска, дальних Кокпекти, Тарбагатая. То же самое происходит и к западу - в родах Акботы, Дегелен, Кара-кесек и Караоткель, на этой стороне - в Суюндик и Куандык.

Абди продолжал говорить об этом и за чаем, и позже, за трапезой, когда пришел Дармен и стал расспрашивать его о жизни в городе, так как он был сильно обеспокоен тем, как переживают джут его городские знакомые - Абен, Сеит и многие другие.

- В городе все подорожало, люди с трудом могут купить себе еду, - отметил Абди. - В иных бедных очагах нет ни хлеба, ни чая. Это все потому, что урожай нынче был плохой, на базар поступило мало зерна. Если в бедных семьях зимою и без того было голодновато, то сейчас - вовсе стало невыносимо!

Говоря все это, Абди сознавал, что он явился сейчас довольно плохим вестником. Высказав все эти нерадостные новости, он замолчал, но затем вдруг повеселел и молвил:

- А теперь о другом... Ведь порой путника ненароком просят: расскажи сначала все плохое, затем - хорошее. Вот я так и начал - говорить о напастях. Но есть и приятные вести!

Оказывается, в эти самые дни в городе проходит большой чрезвычайный съезд с участием огромного количества людей из родов шести дуанов. Собрался весь цвет общества - самые достойные люди с низин, со степи, долины и возвышенности, и вот уже целую неделю проводят время в словопрениях, всячески блистая красноречием.

- Собрались представители всех окрестных родов, - говорил Абди. - Видимо, идет война двух уездов. Оказывается, и у них люди могут калечить друг друга, все воюют, набеги устраивают, как у нас Кереи с Тобыкты и Найманами. - Абди повернулся к Абаю, взглядом давая понять, что помнит о его свидетельстве на другом чрезвычайном съезде. - Не знаю я, что стало причиной: то ли убийство человека, то ли погром аула, то ли барымта-сырымта, но нет людям покоя от споров и разбирательств. Какое-то событие явно возмутило людей, обернулось напастью для многих!

Дальнейшее Абди говорил уже с чужих слов, перечисляя дела, рассматриваемые на съезде, называя имена людей, прославивших себя как благородными, так и дурными деяниями.

Говорят, что на чрезвычайном расхваливали тех, кто способствует мирному решению споров, тех, кто умеет «примирить непримиримое», и особенно во всем Семипалатинском дуане весьма лестными словами отзываются о Магаше.

Теперь все, кто бы то ни был - с низины или со степи, - со своими спорами-раздорами идут к Магашу. Абди сам видел, когда пришел поприветствовать Магаша в дом Сулеймена, что весь двор был битком набит людьми, пришедшими поделиться своими бедами, напастями с Магашем, чтобы услышать его справедливые слова. Абди тогда обратил внимание на тымаки, чапаны, тавра на конях и сделал вывод, что все ходатаи и жалобщики - не из тобыктинцев.

- Это были люди из родов Бошан, Шакантай, Керей, Тери-станбалы, Матай, Сыбан! - перечислил он, явно пораженный и гордый тем обстоятельством, что слава Магаша дошла до столь отдаленных родов.

Абди заметил, что люди, пришедшие в надежде на защиту Магаша, в большинстве своем носили жалкие одеяния - обветшалые чапаны, старые тымаки и чекмени, да и по рассказам горожан, - те, что приходили со своими бедами и горестями к Магашу, были, как правило, бедными, обездоленными.

Абди так и не удалось повидать Магаша: поняв, насколько он занят со всеми этими просителями, он ушел со двора, чтобы не мешать, - ему хватило и той радости, которую он испытал, убедившись, насколько уважаем и почитаем Магаш в народе. Эта приятная весть обрадовала и Абая со всеми домочадцами.

Спустя два-три дня в Аралтобе появился еще один столь же редкий гость и, так же как Абди, не сразу был узнан, да и по той же причине - свирепая зима делала неузнаваемым облик людей.

Путник приехал к вечеру, когда уже темнело: сначала он долго возился во дворе - заводил сани на подветренную сторону дома, привязывал коня и аккуратно раскладывал в санях мешки с зерном, укрывая их кошмой, алашой. Сидя под яркой лампой, Абай слышал эти звуки за стеной, все гадал, не прекращая чтения, кто бы это мог быть, затем, когда дверь распахнулась, он заложил пальцем книгу и поднял голову.

Вместе с гостем в комнату вошли Дармен и мулла Хасен, все трое были в сапогах, их тусклый блеск сразу померк от влажной морозной дымки. И Абай, и Айгерим, готовившая чай, были в легкой домашней одежде, оба вздрогнули от хлынувшего в дом холода, Айгерим даже придвинулась поближе к мужу, будто желая согреться...

Холод на дворе был действительно ужасный, гость принес с собой его малую частицу, которая была, все же, слишком значительной, даже для такой большой, жарко натопленной комнаты.

Влажный пар покатился клубами по полу, окутывая новые черные сапоги путника, меж тем как лицо его было забрано инеем, будто его с головою, вместе с тымаком, окунули в воду и выставили на мороз. Единственное, что поначалу бросилось в глаза Абаю на этом, казалось, и впрямь покрытом коркой льда лице, была окладистая заиндевелая борода.

По этой-то бороде да и по голосу, хотя слова приветствия, слетевшие с окаменевших губ, прозвучали невнятно, Абай и узнал этого человека. Поначалу поздоровавшись с сомнением, почти наугад, он все больше, по мере оттаивания усов и бороды полузамерзшего человека, различал знакомые черты Альпеи-ма, пожилого шакирда, который уже полностью обозначился, когда снял свой старенький тымак из черной мерлушки с серым, выцветшим верхом, - теперь вообще казавшийся сшитым из снега и льда...

- Уай, Альпеим, неужто это ты? - обрадовался Абай и, хорошо зная обстоятельства его жизни, добавил: - Ну, как твои дела - до сих пор изучаешь наху или нашел себе более достойное занятие?

Альпеим, долгое время не в силах совладать с околевшим языком, наверное, превратившимся в твердую ледышку, - наконец с довольной улыбкою ответил:

- Оставил я свой наху, Абай-ага! И все по тому вашему совету. Теперь вернулся в родные места и на Такыре занимаюсь ремеслом моего отца. Стал, как вы сказали тогда, «настоящим человеком земли».

- Барекельди! - воскликнул довольный Абай и позже, дав гостю несколько отогреться за чаем, принялся расспрашивать его.

Ехал Альпеим из города, где был по хозяйственным хлопотам: значительную часть своего урожая размолол на мельнице, продал половину на базаре, другую - вез теперь домой в мешках, уже мукой. За вырученные деньги накупил на зиму продуктов: сахара, чая, также кое-какой одежды и прочих мелочей.

Абай был доволен Альпеимом, а сам Альпеим - тоже очень доволен собой: ведь сейчас он пожинает плоды своего труда на земле, будучи в значительном выигрыше по сравнению с голодающими кочевниками степи, которые не желают обременять себя такого рода деятельностью, как хлебопашество...

Абай и сейчас похвалил Альпеима перед своими домочадцами, отчего тот возрадовался и повеселел, с еще большей охотой отвечая на вопросы. По всему было видно, что он разумный, обходительный джигит, к тому же - весьма и весьма языкастый. Таким он раньше вовсе не представлялся.

- Все о скоте спрашивают, о нем пекутся, - заметил он, - а я вот думаю, как бы не пострадали люди!

Оказывается, он хорошо разузнал о положении аулов, расположенных ниже и выше по течению Иртыша, о чем и рассказал подробно. Люди из Шоптигак, Жоламан, Ожерке, Байгели-Шагала, Карашолак, Кенжебай, Жалпак - целыми толпами подались в город в поиске работы и пропитания.

- На базаре все подорожало, - подтверждал Альпеим слова Абди, - потому что и у торгашей скудеют запасы. У крестьян, что живут в окрестностях города, в этом году случился неурожай. Аулы, что стоят вдоль дорог, больше не принимают караваны, даже не разрешают сварить еду из собственных продуктов, так как запас дров у всех самый малый, не говоря уже о сене для чужих лошадей. А мороз все крепчает. В последние дни опять разыгрался сильнейший буран - это в окрестностях Кушикбая и Мукыра.

Слушатели поежились от слов Альпеима о морозе, чье холодное дыхание, казалось, вошло в дом вместе с ним.

Вот уже и второй человек говорил то же самое, и, так же, перейдя к хорошим вестям, принялся рассказывать о чрезвычайном съезде, проходящем в городе. Память у него была хорошая: он замечательно передавал слова людей. С удовольствием глядя на Абая и Айгерим, гость начал расхваливать Магаша:

- И от жителей города, и от участников съезда, что приходили со своими спорными делами, не раз мне приходилось слышать, что Магаш, мол, опережает всех, справедливо отличая белое от черного! Ростом неказист, говорят, лицом бледноват, но одарен крепким умом.

Абай спросил: точно ли он слышал все это своими ушами, на что Альпеим ответил весьма красноречиво:

- Я задержался в городе на два дня, как только управился со своими делами, чтобы просто побыть среди людей. Притворившись жалобщиком, пришел на чрезвычайный съезд. И вот что я там услышал...

Все домочадцы замерли, ожидая, что Альпеим непременно расскажет нечто интересное. Тот начал так:

- Как известно, из шести уездов на чрезвычайный приехали около ста биев, разместили их в пяти-шести домах. Среди них оказался и Магаш. У каракесеков есть некий проныра Кали. Сам он говорил, что однажды сидел рядом с вами, Абай-ага, и участвовал в общем разговоре.

Альпеим посмотрел на Абая, тот кивнул, давая понять, что помнит такое. Рассказчик меж тем продолжал:

- Этот Кали намного старше Магаша, и он, оказывается, пользуется немалым авторитетом. Считается одним из четырех биев Семипалатинска. И вот, я своими глазами видел, как перед Кали сели двое уаков со своими спорами. Они раньше были тамырами, всем друг с другом делились. Случилось так, что они поссорились, наверное, не выдержав взаимных просьб и обещаний. Вот и пришли к бию со своим спором.

- При чем же тут Магаш? - не вытерпел Абай.

- Да ведь он присутствовал тут же, - пояснил Альпеим, -когда Кали сначала слушал их чрезмерно долго, затем пытался примирить, прилагая немало усилий, а те упрямились. Тогда Магаш учтиво заметил: «Кали-ага, неужто так сложно найти решение этому спору? Если разрешите, то скажу я». И вправду, говорит: «Были побратимами - дарили имущество от всего сердца. Но дар сердца не долг - не возвращается! Почему бы вам не решить таким образом этот спор? Почему бы впредь нам не придерживаться подобного порядка и в других схожих случаях?» При этих словах пятнадцать биев, обвешанных пятнадцатью медными знаками, одобрительно загалдели, закивали головами. Я сам свидетель, каким находчивым был ваш сын Магаш в тот день!

Абай был настолько же польщен, насколько и удивлен. Он обратился к Дармену:

- Е, это для меня что-то новое. Неужели наш Магаш так и сказал?

- Это же слова настоящего акына! - радостно засмеялся Дармен. - Так мог сказать только он, Магаш!

Альпеим меж тем продолжал свой рассказ:

- Выслушав Магаша, бий Кали не скрыл, что сердится на джигита, который прервал его, не позволив ему высказать собственное решение. Вот и говорит Магашу с издевкой: «Голубчик, ведь ты похож на ягненка, рожденного от барана! С какой стати ты выскакиваешь вперед? Я же старше тебя». Магаш тут же шутит в ответ: «А вы не принимайте во внимание мои слова, если они ничего не стоят! Говорят же: двум ревнивцам в одном ауле не ужиться». Кали в ответ молчит, но другие бии ждут, готовые ловить каждое его слово, к тому же все они - сами скорые на язык. Вот один, сидевший поодаль, бий рода Бура, ровесник Кали, так и не дождавшись ответа, отпускает шутку в его сторону: «Еще говорят, Кали-ага, что лису в горах изловит борзая с низины. Хорошую подножку подставил вам мальчик Магаш!» Кали не знает, что ответить, и сидит молча, а Магаш, дабы старик не волновался так, утешает его: «Кали-ага, в шутке нет мести, как в сплетне - границ. Потому и не сердитесь!» Этим он опять смешит всех вокруг и смягчает обстановку. Кали же, несколько придя в себя, набрасывается на того бия, своего ровесника, что задел его: «Как на безобразном лице иногда сияют красивые глаза, так и уста глупца могут порой изрыгнуть истину.

За все двадцать дней, что мы здесь сидим, мне ни разу не пришлось услышать от тебя хоть одно дельное слово, что помогло бы залатать порванное, связать разорванное. Вот и пришлось обратиться за помощью к моему младшему брату Магашу, а ты, похоже, с нетерпением ждал этой минуты!» Таким образом Кали успешно вышел из весьма затруднительного положения и поставил подножку тому бию... Вот так мне и пришлось видеть собственными глазами, как Магаш взял верх над почтенными пожилыми биями! - закончил Альпеим свой долгий рассказ, и слова его одарили Абая безмерной радостью.

Спустя неделю в Аралтобе остановился еще один путник, который, наряду с другими городскими вестями, привез письмо от Магаша. Это был далеко не чужой Абаю человек - мулла Самарбай, который возвращался из Семипалатинска.

Высокого роста, худой, с красивыми глазами и прямым носом, с коротко подстриженными рыжими усами - Самарбай, несмотря на свою молодость, считался весьма образованным муллой. Он был выходцем из соседнего жатака рода Мамай, одним из детей-сирот, которых Абай сам отдавал в учебу лет пятнадцать-шестнадцать назад.

Вот уже три года Самарбай учил детишек в ауле Акшокы, став Магашу младшим братом. Он славился красивым почерком, страстно любил книги и вообще - был способным молодым человеком, прекрасно понимающим, что русское образование сейчас не менее ценно, чем мусульманское.

Благодаря умению слушать и понимать, Самарбай приобрел немало полезных знаний. Он хранил в памяти стихи и переводы Абая, заученные им по чтению Абиша, Магаша и Какитая. Он был замечательным рассказчиком: мог мастерски передать длинные сказки, дастаны и целые романы. Сидя в кругу людей, надолго завладевал их вниманием, воспроизводя в слове интересные события, происшедшие с ним самим.

В письме из города, что привез Самарбай, содержалась некая тяжелая тайна. Айгерим взяла из костяной шкатулки очки и подала Абаю. Она сразу заметила, как дрожат его руки, когда он читал это письмо. Позже он долго не мог прийти в себя, никак не желая воспринимать написанное, хотя эту страшную правду и ранее чувствовало его перепуганное сердце...

Подняв глаза от письма, Абай посмотрел на Самарбая поверх очков. Мулла также переменился в лице, увидев его взгляд, переполненный страхом.

Вот что писал Магаш в своем письме:

«В последнее время я чувствую, что болен. Обращался к врачам, хожу в ожидании ответа от них. Сейчас не могу бросить дела в городе и приехать в аул. Не знаю, что будет со мной дальше. Может, остаться в городе и тщательно лечиться, или же, взяв предписанные лекарства, с разрешения доктора поехать домой? Я нуждаюсь в вашем совете!»

По причине учтивости, мягкости своего характера Магаш не мог написать Абаю прямо, чтобы он приехал, но по тону и тщательно выбранным словам письма Абай понял, как он желает, чтобы сейчас отец был рядом с ним.

Сердце Абая страшно забилось, на лбу выступил холодный пот. Он встал, прошелся по комнате. Снова сел за стол, но от чая отказался.

«Неужели еще одно горе, еще одна смерть?! - думал он, совершенно потеряв покой. - Неужели завянет еще один цветок - единственная опора моя на всю оставшуюся жизнь, мое дитя? Снова рухнет отцовская надежда, едва начавшая сбываться, -последняя мечта моего измученного сердца.»

Домашние меж тем расспрашивали Самарбая о Магаше, в то время как Абай молча смотрел в его лицо, в надежде прочитать хоть какой-нибудь знак. Сдержанный, но чуткий, хорошо понимающий настроения людей, Самарбай обстоятельно отвечал на расспросы, но в то же время искал слова утешения для Абая. Гость рассказывал о том, что сейчас Магаш обрел большую известность, что он любим людьми, что заслужил от них немало слов благодарностей.

«Утешь меня!» - будто бы молча просил гостя Абай, глядя на него глазами, полными печали, и тот, лихорадочно ища новых слов, вдруг понял, о чем он должен сейчас рассказать...

Как-то раз Какитай и Самарбай остались с Магашем наедине. Весь тот день к Магашу шли люди с просьбами разрешить их споры. Магаш тогда чувствовал себя плохо и лежал в постели, но не переставал принимать посетителей. Вечером Какитай и Самарбай сели по обе стороны от него и решили дать ему совет:

- Тебе надо скорее уехать домой. Поедем завтра же! Надо избавить тебя от нескончаемого человеческого потока.

Магаш ответил:

- Чего вы мне предлагаете остерегаться? Никто не ушел от смерти, даже Темир Би. Если меч смерти над тобой занесен, то он, пожалуй, разрубит и железо!

Затем он объяснил, почему не может изменить сложившееся положение:

- Люди спрашивают: есть ли в тебе справедливость? Ведь перенял же ты что-то от своего благородного отца. Дай мне это снадобье! Каждый взывает... Кто я? Что я храню в душе, что хочу вынести на суд людей? Я должен ответить на все эти вопросы.

Другие, очень значимые слова, крепко запечатлелись в памяти Самарбая: «Чем золото лучше камня, если то и другое спрятать, засыпав песком?» Многие слова Магаша повторил Самарбай, запомнив их, словно стихи: «Как бы ни было дорого каждое мгновение жизни, каждый ее вздох, - нельзя упросить эту жизнь длиться вечно! Движение даже маленькой стрелки часов быстрее галопа самого лучшего скакуна.»

Абай подивился, какой незаурядный ум стоит за словами его дорогого сына, которые люди уже передают из уст в уста, но в то же время им овладела глубочайшая скорбь. Всю ночь Абай ворочался, в страхе просыпаясь. Наутро, быстро собравшись, он отправился в город. Баймагамбет правил санями, верный Дармен сопровождал его.

Поехали, несмотря на трескучий мороз, который стоял в степи и сегодня: только оделись потеплее, укрывшись от ветра, да в сани Абай распорядился постелить толстую кошму.

Прощаясь, он не сдержал слез, плакала и Айгерим, ее горячие слезы катились из глаз крупными каплями, тотчас замерзая на длинных ресницах. Такой облик жены, с прозрачными льдинками на светлом лице, еще долго стоял перед глазами Абая, когда сани, запряженные двумя конями, стремительно понеслись в сторону города, в вихре белой морозной пыли... Бледная, исхудавшая Айгерим, оставшаяся позади, будто бы молча говорила ему о своей безграничной любви и печали.

Не ел и не спал в этой тревожной дороге Абай. Измученный тяжелыми думами, он выглядел хуже больного. В город приехали вечером, сани развернулись во дворе дома, где жил Магаш. Тот, услышав скрип полозьев на дворе, быстро надел бешмет, тымак и выскочил наружу. Увидев перепуганного отца, он прильнул к нему, стараясь как-то успокоить его.

Абай залюбовался своим сыном, когда тот в сумерках бежал к нему навстречу через заснеженный сад Сулеймена. С первого взгляда он узнал его не сразу, поскольку Магаш, уже долго находясь в городе, сшил себе новую одежду.

Это был хрупкий юноша, прекрасно одетый и красивый лицом, хоть оно и выделялось на фоне темной одежды изрядной бледностью. Его бешмет обращал на себя внимание хорошим городским покроем, а ткань была мягкой, пуховой, сотканной из обычной нити вперемежку с верблюжьей шерстью. Ворот и рукава были темно-коричневого бархата, довольно искусной работы. Глаза сына горели в вечернем сумраке радостью и тревогой.

То, что в обличье столь изящного молодого человека к нему бежит именно его сын, Абай понял по привычно звонкому голосу, когда тот приветствовал его. Это не был голос больного человека, как думал о нем Абай: лежит, исхудав, в постели, но, напротив - он легко бежал по неглубокому снегу двора, и всем своим видом, движением казался бодрым и полным сил.

Абай, одетый довольно тепло и бывший от этого совсем уж толстым, неповоротливым, едва поместился на узкой лестнице крыльца и, обняв сына, поцеловав его в лоб, указал рукою вперед:

- Иди сначала ты, веди меня в дом!

Тут Абай и заметил впервые, что Магаш, идущий перед ним по лестнице, движется как-то неловко и вяло, словно пожилой человек, и это глубоко опечалило и насторожило его. Похоже, только что пробежав по двору, он истратил все свои силы, и действительно серьезно болен...

Абай умел подмечать даже мельчайшие обстоятельства, и тут, в этой печальной обстановке, этот дар, увы, не покинул его: нет, не нравилось Абаю теперешнее состояние сына, очень не нравилось, как он поднимается по лестнице.

Но ведь он все же ходит, не лежит, неужто отступила болезнь? Или это лишь временное облегчение? И вновь забилось отцовское сердце в тревоге.

Весь вечер Магаш старался держать себя по возможности бодро, в приподнятом настроении, весело рассказывая о чрезвычайном съезде, о событиях в городе, высказывал свои взгляды на разные явления жизни.

Магаш вовсю старался рассмешить отца, артистически изображая людей, знакомых Абаю и никогда им не виданных, приехавших на съезд из дальних мест. Милосердный, благородный и прямодушный Магаш преображался, изображая смешные или досадные сценки, разыгравшиеся на чрезвычайном: слишком уж он гневался на этих плутоватых аткаминеров, наглых кляузников, на ненасытных взяточников, у кого на уме были самые коварные намерения. И в то же время, бичуя их невежество, темноту, глупость, он жалел всех этих людей, называя их несчастными.

Магаш был в городе с начала нынешней зимы, вот уже несколько месяцев вдали от отца: Абай видел, что в нем произошли разительные перемены - он возмужал, стал даже как будто выше ростом.

Абай понимал, что именно в этой сложной обстановке, среди множества людей, участвуя в горячих словесных противостояниях, не раз размышляя над всякими явлениями и обстоятельствами, молодой джигит набрался немалого жизненного опыта. Умный, рассудительный, образованный, в меру взвешенный, Магаш, похоже, теперь вполне готов держать себя на равных с людьми, умудренными солидным жизненным опытом.

Все рассказы, которые донесли до Абая путники, ехавшие из города, были правдивы: он теперь сам убеждался, каков стал его Магаш! Но, чем больше его душа наполнялась радостью и надеждой, тем горше становились думы о здоровье Магаша. Как бы сын ни уводил разговор в сторону, в этот вечер Абай все же улучил минуту и напомнил ему о докторе. Что это за доктор, у которого лечится Магаш? Насколько он образован? Как отзываются о нем Павлов и его жена? Спросив один раз, Абай все чаще стал переводить разговор в это русло, беспрестанно переспрашивая сына о докторе: что это за человек, как он лечит его?

Магаш говорил, что сейчас он находится под наблюдением доктора Станова, человека среднего возраста, образованного, с большим опытом. Этот врач приехал в Семипалатинск недавно, и они с ним не просто познакомились, но сблизились, стали друзьями. Сам Павлов и привел его к Магашу. Станов наблюдает за Магашем с особым вниманием.

Пусть отец сам поговорит со Становым, посоветуется с Павловым и выскажет свое мнение. Магаш очень нуждается в совете Абая. Ничего такого страшного он сам не чувствует, и отцу также не о чем волноваться.

Так утешал Магаш Абая в тот первый вечер, принимая его в доме Сулеймена как дорогого гостя, но он все равно не мог успокоиться. Эта ночь для обоих была бессонной... Абай не спал, издали чутко прислушиваться к любому шороху, дыханию, редким покашливаниям Магаша за дверью. Временами отец, незаметно проваливаясь в сон, вдруг просыпался от кошмара, снова лежал с открытыми в темноте глазами, не переставая тяжко вздыхать. Магаш, также лежа без сна на высокой кровати в соседней комнате, явно чувствовал беспокойное состояние отца. Они будто вели меж собой бесконечно печальный разговор.

Ничто не может сравниться с этим бессловесным разговором двух чутких сердец. Даже в обычной, спокойной обстановке многое понятно без всяких слов - между отцом, искренне любящим своего сына, и сыном, искренне любящим своего отца. Но когда одному из них угрожает опасность, эта тонкая связь обостряется, восприятие каждого усиливается во сто крат, и в таком состоянии человек обретает особую чувствительность, которая способна наполнить его душу смертным страхом другого, самого близкого - умирающего человека...

Души этих двух людей, одаренных великой человечностью, -достойного отца и не менее достойного сына - способны были разговаривать, чувствовать друг друга в кромешной темноте зимней ночи, - по каждому движению, шороху, самому незначительному звуку. Такой немой разговор двух сердец и называется любовью.

Лежа в темноте, Магаш, по своей привычке к последовательным, самым глубоким размышлениям, все думал, как утешить отца, как отвлечь его от роковых мыслей. Даже человека незаурядного ума и огромной души, гениального по природе, можно увлечь, словно малое дитя, хотя бы чем-то и незначительным. Магашу казалось, что он сам - лекарь своего старого отца, и теперь ему надо больше думать об отце, нежели о себе. «Если что-то случится со мной, он же не выдержит, рухнет, потеряет всякую надежду, опору в жизни! Отец! Неужели он так и уйдет, словно сорвавшись в бездонную глубину, и никого не будет рядом с ним у края бездны?»

Даже думая о своей болезни, Магаш не бывал столь огорчен, как от этих мыслей об отце... На его глаза навернулись слезы, к горлу подкатил горький ком, и он заплакал. Магаш судорожно ловил воздух ртом, словно задыхаясь в этой темной комнате.

На следующий вечер, исполняя свою новую роль лекаря при отце, Магаш направил к Абаю детей. К тому времени, по совету сына, Абай сменил обстановку на более ему привычную: переехал вместе с Дарменом и Баймагамбетом в дом Кумаша, где, как всегда, царили покой и тишина. День был субботний, и к Магашу, как обычно в выходные дни, приехала ночевать учащаяся молодежь, ее-то и отправил Магаш на санях к Абаю.

Дети изрядно повзрослели. Самым старшим из них был Рахим, сын Даркембая, а несколько городских и степных детишек, которых хорошо знали и Магаш, и Абай, годились Рахиму в младшие братья: Асан, Усен, Аскар, Максут, Шакет, Мурат и другие - ныне подросшие дети бедных друзей Абая. Были и близкие сородичи - шестнадцатилетние учащиеся пятого класса гимназии - Ныгмет и Жалел Кунанбаевы.

Рахим уже окончил русскую школу и поступил в Учительскую семинарию, недавно открытую в Семипалатинске. Асан в этом году завершал обучение в Городском пятилетнем училище. Дети грузчиков и жатаков, Аскар и Мурат, тоже многому научились, получив хорошее воспитание, несколько подросли и возмужали.

В свои двенадцать-тринадцать лет эти ребята уже начали отпускать волосы, делать прически. Хорошо, по размерам сшитые мундирчики сидели на них весьма ладно. Лица их выглядели свежими, загорелыми, а руки, не знавшие тяжелого труда, были тонкими, узкими, с красивыми белыми пальцами.

Ныгмет и Жалел стали, что называется, джигитами-подростками. Считая себя выходцами из аристократической семьи, они держатся надменно и горделиво.

Угрюмый, с холодными глазами на смуглом мрачном лице, бесспорно доставшимися от Азимбая, Ныгмет вдруг весь преображался, неприятно поражая людей, едва ему приходило в голову захохотать. Вначале чуть выпячивалась, словно насмехаясь над кем-то, его нижняя ярко-красная губа, затем, сделав обратное движение, она открывала крупные белоснежные зубы. Правда, порой мальчишка забывал о своей роли вельможи и становился самым обыкновенным балагуром-пересмешником.

Больше всех внимание Абая привлекал сын Какитая - Жалел. Его жесткие, черные, как уголь, волосы, растущие торчком, словно ежовые иглы, делали огромной и без того большую голову. Также и некое сходство этих волос с коротко обрезанным конским хвостом выдавало упрямство, капризность характера. Если большой гладкий лоб Жалела свидетельствовал о недюжинном уме, то раскосые узкие глазки под угрюмыми бровями хранили особую холодность. Эти маленькие хмурые глаза были накрыты мясистыми складками, отчего казалось, что у мальчика вовсе нет ресниц, и неподвижный взгляд его жутковато напоминал змеиный. Несуразно маленький нос Жалела представлялся чужеродным на его большом, плоском лице, а редко посаженные мелкие зубы отнюдь не украшали бедолагу даже в то время, когда он весело хохотал.

Характерно, как оба гимназиста относились к Абаю. Эти двое мальчишек вообще привыкли, что в любом из домов Кунанбаевых их хвалят и носят на руках. Живя в городе и обучаясь наукам, они считали себя выше других казахов, в том числе и Абая, который по одежде ничем не отличался, скажем, от их собственного деда. Им и в голову не приходило, что степной казах может стоять на одной ноге с ними, такими образованными и умными. Кроме того, как это ясно видел Абай, они были весьма далеки от таких понятий, как «талант», «акын» и тому подобное. Особенно они не прощали Абаю его выговора: ведь он освоил руский язык довольно поздно и некоторые слова произносил неточно. Так, стоило Абаю на русском языке произнести имена поэтов, названия книг, прочитать стихи, как они тотчас выражали свое детское презрение - высокомерным взглядом или снисходительной улыбкой.

Сегодня, будучи гостями Абая, Ныгмет и Жалел вели себя по привычке, как всегда в доме у родственников. Подложив под головы большие подушки, с папиросами во рту, то на бок поворачиваясь, то на спину, нагло раскинув ноги, они шептались меж собой по-русски. Эти разговоры касались то некой гимназистки, с которой они намедни познакомились, то недавней гулянки, опять же - девушек, что были на этой гулянке, да молодой хозяйки квартиры, в которой они оба жили, и где также закатывали всякие гулянки...

Не имея никакого желания слушать Абая, Жалел и Ныгмет вскоре вообще ушли в другую комнату и там, разлегшись рядышком на постели, беспечно потягиваясь, посмеиваясь, окунулись в свои привычные разговоры о тайных похождениях.

А что же другие дети? В отличие от этих двоих, которые считали стремление к познанию пустым занятием, они тянулись к Абаю, видя в нем мудрого наставника, с особой чуткостью желая понять состояние его души. Даже самые маленькие из них - Шакет и Мурат, с огромным желанием старались быстро, исчерпывающе отвечать на каждый вопрос. Рахим и Асан знали о болезни Магаша, хорошо понимали, что сейчас испытывает его отец, и с искренним сочувствием внимали каждому грустному вздоху его. Об этом предупредил их сам Магаш, и они выполняли его назидание.

Именно поэтому Рахим и Асан, придя вечером к Абаю и усевшись за большой круглый стол дома Кумаша, завели разговор осторожно, стараясь не ранить Абая. Говорили о том, что происходило в городе.

Вначале Абай по очереди спросил Мурата, Аскара, Максута и Шакета об их семейных делах. Мурата он спросил о Сеите, Абене и Сеиле, а также о старой матери Дамежан и о его отце Жумаше - чем они нынче существуют, каким ремеслом заняты, нет ли голода в их домах, не остались ли их отцы без заработка?

Из ответов всех четверых мальчишек Абай понял, что сейчас их семьям приходится туго: во всех жатаках, во всем городе - безработица, что осложняет существование простых людей. Слушая их, Абай почувствовал, насколько ребята выросли, возмужали. Сын Сеита - Аскар даже приятно удивил Абая.

- Такого тяжелого года, как нынче, еще на моей памяти не было, - степенно сказал мальчик. - Даже самые сильные, самостоятельные мужчины, такие, как мой отец, не могут заработать денег на семью. Мать страшится, она так и говорит: если бы не твоя стипендия, то мы бы все голодали!

Этот чистый, кристально честный мальчик и мыслями, и душой был вместе с другими людьми, близко к сердцу принимал их тяготы и невзгоды. Впрочем, таковыми были все, оставшиеся с Абаем в комнате за круглым столом, в отличие от двух маленьких степных аристократов, что развалились на высокой кровати за стеной, чьи смешки и какое-то шутейное звериное ворчание доносилось до них, сидящих здесь, совершенно иных людей...

Аскар, Максут, Мурат и другие не были оторваны от своих родных очагов, они искренне проникались заботой о близких людях, прекрасно знали об их лишениях и невзгодах, глубоко понимали нужду аула.

- И впредь будьте такими, - твердо сказал Абай. - Все знайте о людях, внимайте им!

Ребята, в свою очередь, сами видели, с каким огромным желанием разговаривает с ними этот пожилой человек, со всей душой, внимательно слушает их. И они стали еще более откровенными, рассказывая о тяжестях и невзгодах, обрушившихся на город в последние дни. Рахим и Асан по очереди обстоятельно поведали Абаю об этом.

- И казахи, и татары, и русские - все говорят об одном: в этом году в городе стало совсем тяжело... - начал Рахим. - Осенью сюда приехало множество крестьян-переселенцев из внутренней России, которых отправляют в Жетысу, в Сибирь. В большинстве своем, это бедные семьи, не имеющие ни средств, ни пропитания. По дороге в Жетысу они услышали, что Семипалатинск большой город, и толпами подались к нам. А в Жетысу нынче тоже случилась засуха, как в нашей области. Люди и там остались без урожая. Не умирать же их детям с голоду! Вот эти крестьяне и заходят в каждый городской дом, пошли на поклон к баям, во все те места, где берут людей на работу. За гроши нанимаются!

Когда Рахим замолчал, тотчас подхватил Асан:

- Мне пришлось слышать, что здоровые мужики стали наниматься за черный хлеб, за разовую горячую похлебку. Что и надо баям. Дешевые рабочие руки. Оказывается, баи увольняют прежних рабочих, говоря «дорого просите», и вместо них берут этих бедных крестьян!

Теперь, осмелев, в разговор вступили Аскар, Максут и Шакет. Они стали говорить о том, что слышали от своих отцов. Аскар смущенно заметил:

- Заводы в Затоне - кожевенный и пивоваренный - увольняют прежних работников и также принимают тех, дармовых.

- Они же ведь уволили и моего отца, и Сеита-ага - тоже! - возмущено воскликнул Абенов Максут и далее, видимо, повторяя слова взрослых, сказал: - Подрядчики последовали примеру богатых байбатша!

Абай покачал головой. Эти, пусть и чужие слова, значили для него многое: оказывается, работодатели - подрядчик и управляющий в погоне за мизерными барышами не останавливались и перед тем, чтобы отказаться от услуг опытных местных грузчиков, хороших знатоков своего дела.

Вступил в разговор и Усен, который неожиданно и невозмутимо начал говорить басовитым голосом взрослого, - впрочем, он всегда старался так говорить, что свидетельствовало о его сложном недетском характере.

- Сейчас в город толпами идут не только крестьяне, - сказал он. - Идут и пешие жители слободки, бедных аулов с той стороны. Куда им теперь податься, раз нынче случился неурожай, и они остались без пропитания? Тоже задарма нанимаются к городским баям, только ради еды. А баям, вы знаете, Абай-ага, только этого и надо!

Его товарищи заулыбались, кто-то захихикал над «взрослым голосом» Усена...

Шакета и Мурата, выходцев из жатака по эту сторону, Абай сам спросил об их семьях и соседях. Слушая старших домашних, они тоже хорошо знали все новости. Внук Дамежан, Мурат, курносый мальчишка с большими черными глазами, часто слушал свою бабушку и, по-видимому, повторил ее слова:

- Городской не пойдет наниматься за хлеб и похлебку - из-за достоинства и гордости. Пусть даже дадут пятнадцать копеек в день, но он потребует: заплати за труд! А что делать голодному пришельцу, которому пойти некуда? Так и толпятся у ворот баев целыми днями всякие пешие люди из аулов Карашолак, Шопти-гак, Жоламан, обивают пороги, ищут себе работу. А городские теперь не могут подработать, в прошлый забой скота их уже не брали на бойню. Совсем тяжко приходится им!

- Е, вы только поглядите на него! - рассмеялся Усен. - Говорит, прямо, как взрослый джигит.

Остальные ребята также громко расхохотались, весело поглядывая друг на друга, иные, смущаясь Абая, прыскали в кулак, безуспешно пытались укротить свой смех. Мурат, конечно же, сразу обиделся, покраснел и выпалил с досадой:

- Чему смеетесь, разве это неправда?

Он смотрел на Абая широко раскрытыми, черными глазами, полными обиды, прося помощи. Абай понял этот проницательный взгляд и заступился за Мурата:

- Не смейтесь, он верно говорит. Ни от кого в городе я не смогу узнать про все это! Пусть Мурат рассказывает дальше.

Поведай-ка нам о своем отце - Жумаше, о соседях - Бидайбае, Жабайкане, о вдове Шарипе.

Мальчик добросовестно рассказал обо всех...

Из его последующих слов Абай узнал также и о том, что работодатели ведут себя нагло: владельцы бойни, торговцы шкурами, лавочники - все как один ругаются, издеваются, язвительно насмехаются над людьми, что приходят к ним в надежде получить работу.

«Будешь артачиться? Будешь просить повышения? Потребуешь завтра двадцать копеек в день? Раз так, то лежи себе дома, а мы другого наймем!» Так говорят с работниками Сейсеке, Билеубай-хаджи, Жакып и Хасен, тем самым и другим подают пример для подобных насмешек над людьми - джигитами, женщинами, даже крепкими мастеровыми. Сыновья и младшие братья этих баев повторяют их слова, болтают все, что приходит на ум. То же и подрядчики Отар-бай и Корабай - стоит жатаку достойно возразить, ему говорят: «Ах, он еще и обижается!» Выматерив, выгоняют его вон, что уж совсем непонятно: неужто им не нужны хорошие работники?

Все это поведал Мурат, полный взрослыми заботами. Потом заговорил младший сын Сеила - Шакет.

Лодочник Сеил, как всегда, зимой ходит без работы и вместе со своими двумя гребцами обивает пороги баев, но никто их так и не взял до сих пор, ни одного из троих. На днях Сеилу чуть повезло: подвизался колоть лед и ловить рыбу на Иртыше с бакенщиком Мешелом и еще одним русским рыбаком. Другое еще дело у него: летом запасся сухими ветками тугая на дрова и сеном, теперь излишек возит на ручных санках, стараясь продать.

По рассказам отца, Шакет хорошо знал о тяготах и невзгодах, что терпят люди и в долине, и в степи из-за нынешних крепких морозов.

- Отец говорит, что такой ужасной зимы ему не приходилось видеть лет тридцать! Один раз он отморозил пальцы на ногах.

В другой раз пришел с обмороженным подбородком и совсем белой левой щекой. Теперь все его лицо какое-то пестрое, в темных пятнах. Говорит: «В первый раз за всю жизнь так обморозил лицо! В самые лютые морозы не случалось со мной такого. Нынешняя зима - страшная!»

Когда закончил Шакет, в разговор снова вступил юный джигит Рахим. По выводам, прозвучавшим из его уст, Абай догадался, что он передает слова Абена, который, в свою очередь, услышал их, наверное, от Павлова:

- Если есть в городе угроза голода, если все это происходит по вине переселенцев, то почему они-то покинули свои дома? Почему тронулись из родных мест черным, как сель, потоком, будто единое племя? Похоже, и в России нынешний год выдался тяжелым. Ходят слухи о грядущем голоде. Говорят, что голодные безземельные крестьяне могут стать возмутителями спокойствия, и сам белый царь боится их. Вот и стали переселять крестьян из срединной России в наши края, где много земли, но мало людей!

Слова, произнесенные юношей Рахимом, дали Абаю повод для размышления, а вопрос, им затронутый, Абай и сам был бы не прочь поставить. В самом деле, разве правильно связывать тяжелую жизнь города только с появлением переселенцев, с нынешним неурожаем?

Рахим показал себя смышленым молодым джигитом. Он думал о других людях, а это главное... Абай слушал его с огромным вниманием, одобрительно кивая головой.

- Верно говоришь, Рахимжан, со знанием дела!..

Абай хотел было добавить еще несколько добрых слов, но тут вдруг объявился Жалел. Оказывается, двое гимназистов Кунанбаевых, которые посмеивались и скабрезничали за стеной, ненароком замолчав, услышали сказанное Рахимом. Жалел, хохоча, соскочил с постели и быстро вошел в комнату. Теперь он стоял, отвернув полы длинного мундира, засунув руки в карманы штанов, и глядел на Рахима свысока, как в переносном, так и в буквальном смысле. Его косые глазки, заплывшие мясистыми веками, так и сверлили сидящего на стуле Рахима. На чисто русском языке он с упреком стал выговаривать ему:

- Неужели ты думаешь, что царь, государство так уж и боятся крестьян, которые только вчера были рабами? Они что, первый день терпят скотское существование, эти крестьяне? Разве первый раз они видят такой голод? Если не знаешь, не разбираешься толком, то не болтай чушь, а лучше попридержи свой язык!

Рахим стал было возражать, говоря по-казахски, но Жалел махнул в его сторону рукой:

- Довольно, и слушать тебя не желаю!

Абая возмутило такое поведение, и он сказал строго и вместе тем ласково:

- Нет, Жалел, ты неправ. Причины переселения крестьян -сложный и обширный вопрос, а вот о том, что государство может опасаться народных волнений, Рахим правильно говорит. И почему бы царю не беспокоиться, если его народ испытывает неимоверные тяготы, вынужден голодать? Голубчик Жалел, оказывается, это ты поверхностно понимаешь все обстоятельства!

Увидев, что Абай от него отвернулся, Жалел вышел из комнаты, так и не найдя, что сказать, лишь мрачно, с холодной неприязнью глянул на него...

Вечером, уложив ребят спать, Абай, Дармен и Баймагамбет перешли в другую комнату и сами стали готовиться ко сну. Абай не хотел в эту ночь оставаться один, и друзья понимали это, расположившись тут же на полу. Дармен и Баймагамбет раздевались, устраивали свои постели. Абай лежал навзничь, на высокой деревянной кровати, он заговорил, как бы сам с собой:

- Давно уже стал замечать. Что-то мне не нравится этот Жалел, сын Какитая. Стоило ли давать ему образование? Что, разве нет у него других детей, более способных к русской грамоте?

Дармен весь вечер говорил мало, все больше наблюдал за детьми. Он видел, что и Абай занят тем же самым. Юный Жалел ему явно был не по душе. Дармен хорошо знал ответ на вопрос Абая и охотно заговорил об этом:

- Абай-ага, если этот сын никудышный, то откуда другим быть лучше? Ну, вот, есть у него сын по имени Дархан. Какитай показывает его Магашу еще в колыбели и спрашивает: «Как ты думаешь, хорошим он человеком вырастет?» А Магаш возьми да и пошути: «Разве у хорошего человека может быть такой толстый лоб? На целый палец толще, чем бывает у хороших!» Затем Магаш приводит высказывание одного русского писателя, тот говорил про своего героя что-то вроде того: «Лоб его совести покрыт медным щитом». Медный лоб, то есть... После чего Какитай убоялся, наверное, да и отдал учиться не Дарха-на, а этого самого Жалела. Хоть у него точно такой же медный лоб, поди...

Абай слушал Дармена с улыбкой, затем заметил:

- В шутке Магаша, как видим, была доля правды. Жалел и Дархан - потомки Кунанбая, и у них, должно быть, общие не только лбы. Боюсь, выйдет из этого самого Жалела настоящий злодей, а в лучшем случае - просто никудышный человек. Бывает, что учеба, познания перерождают характер. Было бы чудом, если бы так случилось с Жалелом. В противном случае, завязнет в этой своей меднолобой напасти - станет мырзой в степном ауле, чванливым и наглым! - закончил Абай, тем самым дав ответ на свой собственный вопрос.

Дармен и Баймагамбет, не любившие Жалела за его высокомерие, надменность, неумеренные приступы внезапного буйства и особенно - за его поганый язык, полный отборной и пошлой матерщины, дружно рассмеялись.