Расколы и припевы

Глава 1

Куинн

— Похороны в субботу.

Я кивнула.

— Я знаю, ты занята, но если бы ты смогла прийти, твой отец… Я знаю, он был бы признателен за поддержку.

За дверью моей гримерки раздался глухой рев. Раздались аплодисменты и крики. Пол вибрировал от топота ног. Должно быть, последнее выступление на разогреве, потому что толпа бесновалась. Стадион бесновался, когда на сцену выходили «Хаш Нот».

— Куинн, ты здесь?

Я прочистила горло, смаргивая навернувшиеся слезы.

— Я здесь. Прости.

— Ты приедешь?

За девять лет моя мать ни разу не просила меня вернуться в Монтану. Не на Рождество. Не на дни рождения. Не на свадьбы. Неужели ей было так же трудно задавать этот вопрос, как мне — ответить?

— Да, — выдавил я из себя. — Я буду там. Завтра.

В трубке прозвучало ее облегчение.

— Спасибо.

— Конечно. Мне нужно идти. — Я повесила трубку, не дожидаясь, пока она попрощается, затем встала с дивана и подошла к зеркалу, чтобы убедиться, что мои слезы не размазали подводку и тушь для ресниц.

В дверь постучали кулаком.

— Куинн, пять минут.

Слава богу. Мне нужно было убраться к чертовой матери из этой комнаты и забыть об этом телефонном звонке.

Я допила остатки водки с тоником и нанесла еще один слой красной помады, затем оглядела комнату в поисках барабанных палочек. Они были со мной почти везде — Джонас дразнил меня, что они служат мне защитой, — и раньше я клала их на стол. Вот только сейчас на нем не было ничего, кроме тарелки с недоеденной едой. На диване палочек тоже не было. Единственный раз, когда я выходила из гримерки, это когда ходила за коктейлем и сэндвичем.

Кто, черт возьми, вломился в мою гримерку и забрал их? Я подошла к двери и распахнула ее, позволяя ярости разогнать боль в моем сердце.

— Где мои палочки? — крикнула я в коридор. — Тот, кто их забрал, будет уволен.

Невысокий лысеющий мужчина появился из-за двери, за которой он стоял. Он был новичком в команде, его наняли всего две недели назад. Его щеки раскраснелись, когда он протянул руку с моими палочками в своей потной ладони.

— О, э-э… вот.

Я вырвала их у него из рук.

— Почему ты был в моей гримерке?

Его лицо побледнело.

Ага. Уволен.

Я не допускала мужчин в свою гримерку. Среди команды был широко известен тот факт, что, если вы не входите в очень короткий список исключений, в мою гримерку не допускаются люди с пенисом.

Это правило существовало не всегда, но после череды неприятных событий оно стало обязательным.

Однажды я вернулась в свою гримерную и обнаружила мужчину в центре комнаты, в джинсах и белых трусах, собранных на лодыжках, пока он демонстрировал мне свой стручок. Как-то раз я пришла и обнаружила двух женщин, целующихся на моем диване — они приняли мою гримерку за гримерную Никсона.

Последней каплей стало то, что случилось три года назад. Я промокла до нитки после концерта и отчаянно пыталась избавиться от пропотевшей одежды. После часовой игры на барабанах при ярком освещении с меня обычно прямо лилось. Я сняла джинсы и майку, оставшись в одних трусиках и лифчике, и потянулась за сумкой, которую брала с собой на каждое шоу. Когда я открыла сумку, чтобы достать запасную одежду, то обнаружила, что она вся в сперме.

Так что больше никаких мужчин — низеньких, высоких, лысых или волосатых.

— П-простите, — пробормотал Коротышка. — Я подумал, что подержу их для вас.

Следом за ним по коридору промчался мой тур-менеджер Итан, с широко раскрытыми глазами, бормоча извинения. Итан был миротворцем, но он не спасет Коротышку.

В некотором смысле, я была рада, что этот парень пробрался в мою гримерку и взял мои палочки. Мне нужна была цель, куда-то направить бушующее горе, прежде чем оно поставит меня на колени, и у этого придурка на лбу была мишень.

Мне почти стало его жаль.

— Ты хотел подержать их для меня? — Я помахала рукой, держащей палочки Зилджиана (прим. ред.: Барабанные палочки Зилджиан — это барабанные палочки, которые производит компания Зилджиан. Она предлагает широкий ассортимент палочек для разных жанров музыки: джаза, рока, поп-музыки и классической музыки). Команда суетилась вокруг нас, держась подальше, готовясь сменить конфигурацию сцены. — Ты тоже собирался подержать «Уорика» (прим. ред.: Уорик — немецкая компания по производству музыкальных инструментов, в частности бас-гитар) Джонаса? Или «Фэндер» (прим. ред.: Фэндер — американская компания, производящая электрические и акустические гитары) Никсона? В этом сегодня заключается твоя работа? Держать вещи для группы?

— Я, э-э-э…

— Пошел ты, урод. — Я ткнула его палочками в нос. — Убирайся нахрен с глаз моих долой, пока я не использовала твою голову в качестве ловушки.

— Куинн. — Итан подошел ко мне и обнял за плечи. Он слегка сжал меня, затем развернул и подтолкнул в раздевалку. — Почему бы тебе не закончить подготовку?

За своей спиной я услышала, как Коротышка пробормотал:

— Сука.

То есть женщина является сукой, потому что не спускает с рук мужчине дерьмовое поведение? Если бы на моем месте был парень, Коротышка, во-первых, не осмелился бы войти в раздевалку.

— Он уволен, Итан, — бросила я через плечо.

— Я позабочусь об этом.

Я пинком закрыла дверь и глубоко вздохнула.

Черт возьми, почему наш тур заканчивается? Почему сегодняшний вечер последний? Что мне действительно было нужно, так это плотный график поездок и концертов, чтобы поездка в Монтану на похороны была невозможна.

Вот только на этот раз не было никаких оправданий. Этого прощания было не избежать, и в глубине души я знала, что возненавижу себя, если попытаюсь.

Каким-то образом я найду в себе мужество.

Слезы подступили снова, и я крепко зажмурилась. Почему я не выпила еще водки?

После концерта в Бостоне я планировала вернуться домой в Сиэтл и писать музыку. Летний тур закончился, и у нас не было никаких планов на ближайший месяц. Только теперь вместо Вашингтона я полечу в Монтану.

К Нэн.

Моя любимая бабушка, с которой я разговаривала в понедельник, умерла прошлой ночью во сне.

— Тук. Тук. — Дверь приоткрылась, и Итан просунул голову внутрь. — Ты готова?

— Готова. — Я сжала свои палочки в руке, черпая силу в гладком дереве. Затем я последовала за ним и пробралась сквозь толпу людей.

Аплодисменты толпы становились громче с каждым шагом к сцене. Никсон и Джонас уже ждали. Никс подпрыгивал на ногах и разминал шею. Джонас что-то шептал на ухо своей невесте Кире, заставляя ее смеяться.

— Ты в порядке? — спросил Итан, провожая меня к ним.

— Планы на завтра изменились. Я не собираюсь в Сиэтл. Ты можешь организовать мою поездку в Бозмен, штат Монтана?

— Эм… конечно. — Он кивнул, и замешательство отразилось на его лице.

За все годы, что Итан был нашим тур-менеджером, ему ни разу не приходилось устраивать мне в перерывах между концертами поездку в дом моего детства. Потому что с тех пор, как я уехала оттуда в восемнадцать лет, я ни разу не возвращалась.

— Я хочу уехать завтра ранним утром.

— Куинн, ты…

Я подняла руку.

— Не сейчас.

— Вот и она. — Никсон улыбнулся, когда я приблизилась, его волнение было ощутимым. Как и я, он жил ради этих шоу. Он жил ради кайфа и адреналина. Он жил, чтобы оставить все это на сцене и позволить публике увлечь нас на следующий час.

Джонас тоже улыбнулся, но улыбка погасла, когда он увидел мое лицо.

— Ты в порядке?

Там, где Итан был миротворцем, а Никсон — артистом, Джонас был наблюдателем. По умолчанию он был назначен лидером. Когда мы с Никсоном не хотели что-то решать, например, произносить речь в честь вручения «Грэмми» или нанимать нового клавишника, Джонас был рядом и всегда готов был вмешаться.

Возможно, мы слишком полагались на него. Возможно, причина, по которой в последнее время было так трудно писать новую музыку, заключалась в том, что я больше не была уверена в своей роли.

Барабанщица? Автор? Женщина?

Сука?

Чертов голос Коротышки не выходил у меня из головы.

— Какой-то парень из команды зашел в мою гримерку и взял мои палочки. Он «держал их» для меня.

Пусть лучше думают, что я расстроилась из-за этого. Итан не станет задавать вопросов о моей завтрашней поездке, но Джонас и Никсон станут.

— Он уволен. — Джонас посмотрел на Итана, который поднял руку.

— Все уже сделано.

— Удачи вам, ребята. — Кира еще раз поцеловала Джонаса и помахала Никсону. Она была немного менее дружелюбна по отношению ко мне — моя вина, а не ее, — но она улыбнулась.

Я не очень-то приняла ее, когда она сошлась с Джонасом. Я была настороже, и не просто так. Его вкусы в отношении женщин до Киры вызывали отвращение.

— Спасибо, Кира. — Я одарила ее самой теплой улыбкой, на которую была способна, прежде чем они с Итаном ускользнули, чтобы посмотреть шоу.

Джонас протянул мне одну руку, а Никсону — другую. Взявшись за руки, мы встали плечом к плечу в круг.

Это был ритуал, который мы начали выполнять много лет назад. Я не могла точно вспомнить, когда и как это началось, но теперь это было то, чего нам не хватало. Это было так же важно для выступления, как моя ударная установка и их гитары. Мы стояли рядом, закрыв глаза и не произнося ни слова, слившись на мгновение, прежде чем выйти на сцену.

Затем Джонас сжал мою руку, давая понять, что пора.

Поехали!

Я отпустила их руки и, расправив плечи и крепко сжав палочки, прошла мимо них на темную сцену. Меня захлестнули радостные возгласы. Скандирование «Хаш Нот», «Хаш Нот», «Хаш нот» проникло в мои кости. Я направилась прямо к своему инструменту, села на табурет и поставила ногу на бас-барабан.

Бум.

Толпа обезумела.

Никсон вышел на сцену, и тысячи камер засверкали огнями.

Бум.

Джонас шагнул к микрофону.

— Привет, Бостон!

Крики были оглушительными.

Бум.

А потом мы дали волю чувствам.

Ритм моих барабанов поглотил меня. Я погрузилась в музыку и позволила ей заглушить боль. Я играла так, словно мое сердце не было разбито, и притворялась, что женщина, которая поддерживала меня издалека последние девять лет, хлопает в первом ряду.

Сегодня вечером я была барабанщицей, отмеченной наградами. Золотые палочки.

Завтра я буду Куинн Монтгомери.

Завтра у меня не будет другого выбора, кроме как отправиться домой.

— Что ты здесь делаешь?

Никсон пожал плечами со своего места в нашем самолете. Его глаза были скрыты солнечными очками, и на нем была та же одежда, в которую он переоделся после вчерашнего шоу.

— Слышал, ты собираешься в путешествие. Подумал, что я присоединюсь.

— Ты вообще еще не ложился? — Я подошла к его креслу и сняла очки с его лица, и вид его остекленевших глаз заставил меня съежиться. — Никс…

— Тихо. — Он взял у меня из рук солнцезащитные очки и снова надел их на лицо. — После дневного сна.

Я нахмурилась и плюхнулась на сиденье напротив. Его вечеринки выходили из-под контроля.

Официантка вышла из кухни с бокалом «Кровавой Мэри».

— Вот, пожалуйста, Никс.

Уже называет его по имени? Эта девушка не теряла времени даром.

— Я хочу апельсиновый сок, — сделала заказ я, привлекая ее внимание. — И стакан воды, безо льда. И чашку кофе.

— Я могу предложить вам что-нибудь еще? — спросила она, адресуя свой вопрос Никсону, а не мне.

Он с усмешкой отмахнулся от нее.

— Даже не думай тащить ее в спальню, — сказала я, когда она отошла за пределы слышимости. — Она, наверное, уже продырявила презерватив.

Никсон усмехнулся.

— Ты такая циничная сегодня утром.

— Полезная, но никак не циничная. Подумай о том, скольких шлюх я отпугнула своим колючим отношением. Подумай о том, сколько «случайных» беременностей я помогла тебе избежать. Мог бы и спасибо сказать.

Он рассмеялся, потягивая свой напиток.

— Итак, куда мы летим?

— Я полагаю, Итан сказал тебе, раз ты сидишь здесь.

— Хорошо, давай я перефразирую. Почему мы летим в Монтану? Ты никогда не бываешь дома.

Я смотрела в окно, наблюдая, как наземная команда жестикулирует нашим пилотам.

— Нэн умерла.

Произнесение этих слов было подобно удару молота в мою грудь, и каждая капля моих сил ушла на то, чтобы сдержать слезы.

— Черт. — Никсон протянул руку через проход, и его пальцы сомкнулись на моем предплечье. — Мне жаль, Куинн. Мне очень, очень жаль. Почему ты ничего не сказала? Мы могли бы отменить вчерашнее шоу.

— Мне это было нужно. — Никс, как никто другой, понял бы необходимость спрятаться где-нибудь на час, чтобы избежать реальности.

— Что я могу сделать?

— Не трахайся со стюардессой, пока не высадишь меня.

Он усмехнулся.

— Будет сделано. Что-нибудь еще?

— Помоги мне написать песню для нее. Для Нэн, — прошептала я.

— Принято. — Он сжал мою руку, затем опустил, когда служащая вернулась с моими напитками. Она поставила их на столик, оставив нас расслабляться в роскошных кожаных креслах, пока пилот возвращался, чтобы поприветствовать нас и подтвердить расписание.

Когда он скрылся в кабине пилотов, я надела наушники и закрыла глаза, прислушиваясь к тишине, пока мы готовились к вылету. Никсон воспринял это как сигнал, что я не хочу разговаривать, и поглубже устроился в своем кресле. Он захрапел еще до того, как мы поднялись в воздух и взмыли над облаками.

А я летела домой, страшась возвращения, которое откладывала почти десять лет.

В последний раз я видела Нэн или кого-либо из членов моей семьи девять лет назад. Я ушла из дома в восемнадцать, готовая вырваться на свободу и осуществить свои мечты. Первый год был самым трудным, но потом я нашла Джонаса и Никсона, и наша группа стала моей временной семьей. С каждым годом мне становилось все легче и легче держаться подальше от Монтаны. Было все легче избегать прошлого.

Вот только этот легкий выход из положения оказался еще и путем труса. Я упустила шанс попрощаться с Нэн.

Она больше не будет звонить мне по понедельникам. На мой день рождения по почте больше не будут приходить открытки с двадцатидолларовой купюрой. Нэн не будет больше хвастаться на занятиях по аквааэробике, что ее знаменитая внучка выиграла приз зрительских симпатий, а потом звонить мне и рассказывать, чем именно она похвасталась.

На глаза навернулись слезы, когда в окно хлынул солнечный свет. Я сморгнула их, чтобы не расплакаться, пока стюардесса следила за нами, ожидая, когда Никсон проснется. Я включила музыку и сделала звук таким громким, что было почти больно. Затем я притопнула ногой, подбирая темп. Мои пальцы забарабанили по подлокотникам кресла.

Я погрузилась в ритм, как и прошлой ночью, только это был чужой ритм.

В тот момент мой собственный талант казался хрупким, как стекло, которое может разбиться, если я ударю по нему слишком сильно. Я ходила на цыпочках вокруг своего таланта, избегая его, потому что в последнее время сомневалась в своей способности создать что-то новое.

Этот творческий барьер давил на меня.

Углубляющаяся любовь Никсона к кокаину, алкоголю и любым другим веществам, которые он вводил в свой организм, в последнее время также препятствовала его творческому росту.

Наш лейбл несколько месяцев уговаривал нас приступить к работе над следующим альбомом. Джонас улетел домой в Мэн, чтобы написать новые тексты. Поскольку в прошлом году он встретил Киру — свою музу, — большинство его последних песен были более расплывчатыми, чем те, что мы записывали на предыдущих альбомах. Мы с Никсоном оба наложили вето на пару его проектов, но некоторые из них имели большой потенциал.

Если бы мы могли подобрать к ним подходящую мелодию.

Вот тут-то мы с Никсоном и вступали в игру. У Джонаса был дар слова. Мы с Никсоном мастерски владели нотами.

В последних текстах песен Джонаса требовалось добавить в мелодию должную долю любви. Им нужен был намек на тоску, чтобы они были интересными, и нотка рок-н-ролла. Объяснить, чего я хотела слышать в каждой песне, было просто. Связать воедино что-то осязаемое оказалось непростой задачей.

Все было намного проще, когда он писал только о сексе.

Теперь, когда в нашем расписании появился перерыв, мне не терпелось вернуться домой, в Сиэтл, где я могла бы запереться в своей квартире и сидеть за пианино, пока из этого что-нибудь не выйдет.

Но сначала я проведу неделю в Монтане, чтобы попрощаться.

Я терпеть не могла прощаний, поэтому избегала их.

Не в этот раз.

С каждым часом узел в моем животе сжимался все сильнее. Когда пилот объявил, что мы начинаем снижение, я вскочила со своего места, побежала в ванную, и меня вырвало.

— Ты в порядке? — спросил Никсон, протягивая мне жвачку, когда я вышла и заняла свое место.

— Да, спасибо.

— Уверена?

— Просто нервничаю.

Черт возьми, я так не нервничала с первых дней существования «Хаш Нот». После долгих лет практики я больше не нервничала перед выступлениями. Кроме того, моменты на сцене были лучшей частью моей жизни. Выступая перед тысячами людей вживую или выступая перед миллионами людей на телевидении, мои руки никогда не дрожали. Мой желудок был тверд, как скала.

Но это? Возвращение домой к моей семье. Возвращение домой на похороны. Возвращение домой к нему.

Я была в ужасе.

Рука Никсона снова сомкнулась на моем предплечье, и он не отпускал ее, пока самолет не коснулся земли.

— Я не хочу здесь находиться, — призналась я, когда мы выруливали на взлетно-посадочную полосу.

— Хочешь, чтобы я остался? — Его глаза, прояснившиеся после сна, были полны нежности.

Он останется, если я скажу «да». Он будет несчастен и скучать, но он останется. Часть меня хотела использовать его как буфер между мной и моей семьей, но его присутствие и известность только усложнят ситуацию.

Мое лицо было не так узнаваемо на улице, как его, и я не привлеку и половины его внимания, потому что не была одним из тех парней. Я не была ведущей на сцене, не пела в микрофон, играя на гитаре. Три года назад Никсон был признан самым сексуальным мужчиной из ныне живущих по версии журнала «Пипл». В этом году самым сексуальным мужчиной был Джонас.

Последнее, что нам было нужно на этой неделе, — это падающие в обморок поклонники, жаждущие автографов.

Я хотела попасть в Монтану и уехать оттуда без особой суеты. Я была здесь, чтобы засвидетельствовать свое почтение Нэн, а потом собиралась домой.

Одна.

— Нет, но спасибо. — Самолет остановился, и пилот вышел, чтобы открыть дверь, пока я собирала свои вещи. — Куда ты полетишь? Домой в Сиэтл?

— Нет. Я вижу себя где-то в тропиках. Гавайи совсем рядом.

— Пожалуйста, не пей так много «Грязных бананов» (прим. ред.: Грязный банан — это сливочный и сладкий коктейль, приготовленный из смеси рома, кофейного ликёра, бананового ликёра и небольшого количества сливок. Обычно его подают со льдом, чтобы добиться однородной и нежной текстуры, напоминающей молочный коктейль.), что забудешь заехать за мной. В следующий понедельник. Мне записать?

— Нет, но тебе лучше убедиться, что Итан внес это в свой календарь.

— Я так и сделаю. — Я рассмеялась, наклоняясь, чтобы поцеловать его в заросшую щетиной щеку. — Спасибо, что полетел со мной.

— Пожалуйста.

— Ты хороший парень, Никс.

Он приложил палец к губам.

— Не говори об этом никому. Женщин легче затащить в постель, когда они думают, что ты плохой мальчик.

— А еще ты свинья. — Я нахмурилась, когда подошла стюардесса и, хлопая ресницами, протянула Никсону коктейль. Когда он вообще успел заказать этот напиток? Может, мне стоит уговорить его остаться со мной и заставить его не пить в течение недели. — Не сходи с ума. С тобой все будет в порядке?

— Я рок-звезда, детка. — Он одарил меня дьявольской улыбкой, которую приберегал для своих поклонников и женщин. Это была сценическая улыбка, скрывавшая его демонов. — Я чертовски крут.

Вранье. Он был далек от «чертовски крут», но я не была уверена, как ему помочь. Не тогда, когда он был на задании забыться в сексе, выпивке и наркотиках, как он делал каждое лето.

— Еще раз спасибо. — Я помахала рукой. — Приятного полета со стюардессой.

— Приятно провести время дома.

От его прощальных слов у меня внутри все сжалось. Я закинула рюкзак на плечо и направилась к двери. У подножия трапа самолета меня ждал мой чемодан с пилотом.

Я кивнула на прощание, достала из сумки солнцезащитные очки и надела их, прежде чем пересечь взлетно-посадочную полосу. Путь от частной взлетно-посадочной полосы до терминала был отмечен желтыми стрелками на темно-сером асфальте.

Солнце припекало мне плечи, когда я накинула капюшон своей черной куртки на свои светлые волосы. Это был лучший способ не быть узнанной, а при том настроении, в котором я была, не будет ничего хорошего, если меня сегодня заметит поклонник.

Летний ветерок обдувал мое лицо, принося чистый горный воздух к моему носу. Мы провели слишком много дней, дыша переработанным воздухом в автобусах, самолетах и отелях. Возможно, я променяла свое деревенское воспитание на жизнь в городе и предпочла бы ее как таковую, но этот свежий, чистый воздух был непревзойденным.

Монтана обладала совершенно уникальным запахом гор и величия.

Я слишком рано добралась до выхода из терминала и вошла в кондиционированный воздух. Итан арендовал для меня машину и забронировал номер в отеле, и как только я зарегистрируюсь в своем номере, я планирую принять долгий горячий душ. Затем я распакую вещи и выполню процедуру заезда в отель, которую совершенствовала годами.

Мои туалетные принадлежности обычно были разложены рядом с раковиной в ванной. Одежду я раскладывала по ящикам и убирала чемодан в шкаф. Затем я искала телеканал на иностранном языке. Я не говорила на иностранном языке, но мне нравилось, чтобы фоновый шум заглушал любые звуки из коридора.

Этому трюку я научилась в Берлине во время нашего первого европейского турне. В те дни я не могла заснуть в гостиничном номере без того, чтобы по телевизору не показывали какую-нибудь драму на испанском, французском или немецком языках.

Если было достаточно громко, я могла плакать, не опасаясь, что кто-нибудь услышит.

Я заметила стойку проката автомобилей, но прежде чем я смогла направить свои стопы в том направлении, мое внимание привлекло знакомое лицо.

Мир расплылся.

В вестибюле аэропорта стоял парень, которого я оставила позади.

Грэм Хейс.

Только он больше не был мальчиком. Он вырос в мужчину. Красивого, захватывающего дух мужчину, которому место на обложке «Пипл» рядом с Джонасом и Никсом.

Он стоял неподвижно, не сводя с меня глаз. С тех пор как я уехала, аэропорт перестроили, но место, где он стоял, было почти таким же, как девять лет назад, когда я его оставила. Он стоял у подножия лестницы и смотрел мне вслед.

Я бы не стала обманывать себя, думая, что он ждал здесь моего возвращения.

Что, черт возьми, здесь делал Грэм? Я еще не была готова встретиться с ним лицом к лицу. Я еще не была готова встретиться ни с кем из них, но особенно с Грэмом.

Он отвел взгляд и начал идти. Его шаги были легкими и уверенными, когда он направился в мою сторону. Его квадратную челюсть скрывала хорошо подстриженная борода, оттенок которой соответствовал его каштановым волосам. Они были длиннее, чем в подростковом возрасте. Сексуальнее. Мужчина, которым он стал, превосходил все то, что я себе представляла во время многих одиноких ночей в отелях.

Я сглотнула, когда он приблизился. Мое сердце бешено заколотилось.

Это не входило в мои планы. Предполагалось, что я возьму арендованную машину, поеду в отель и соберусь с силами. Мне нужно было время собраться, черт возьми, и подготовиться.

Длинные ноги Грэма в темных джинсах сокращали расстояние между нами. Стук его ботинок по полу отдавался в такт с ударами моего сердца.

Прежде чем я успела подготовиться, он встал передо мной.

— Куинн, — его голос был ровным и глубоким, ниже, чем я помнила. Обычно он произносил мое имя с улыбкой, но на его лице не было и намека на улыбку.

— Привет, Грэм.

На нем была футболка «Хейз-Монтгомери Констракшн». Два года назад мама подарила мне такую же на Рождество.

Он был из рода Хейзов.

Мой брат Уокер был из рода Монтгомери.

Черный хлопок обтягивал его широкую грудь. Я много ночей провела, прижимаясь ухом к этой груди, но тогда она не была такой мускулистой. Однако обещала, что станет такой.

Такой и стала.

Казалось, все в Грэме изменилось, даже его золотисто-карие глаза. Яркий цвет был таким же, как в моих снах, но теперь они были холоднее. Отдаленнее. Перемена, которую я не могла списать на время.

Нет, это была моя вина.

— Пошли. — Он вырвал ручку моего чемодана из моей руки.

— Я арендовала машину. — Я указала на пункт проката, но Грэм повернулся и направился к дверям. — Грэм, у меня есть машина.

— Отмени бронь, — бросил он через плечо. — Твоя мама попросила меня заехать за тобой.

— Хорошо, — проворчала я, доставая телефон из кармана. Писать Итану, не отставая от темпа Грэма, было сложно, и я подняла голову как раз вовремя, чтобы не врезаться в стену.

О, черт. Это была не просто стена. На стене висел плакат «Хаш Нот», и в центре него была я. Мои волосы были откинуты назад, когда я стучала по барабанам. Джонас пел в микрофон, а Никсон наигрывал на гитаре.

Это был постер, который наш лейбл сделал для промо-тура в прошлом году, и в аэропорту его украсили баннером, прикрепленным сверху.

Добро пожаловать в Бозмен.

Дом Куинн Монтгомери, барабанщицы группы «Хаш Нот», удостоенной премии «Грэмми».

Грэм остановился и оглянулся, вероятно, удивляясь, почему я так долго не показываюсь. Когда он заметил плакат, то бросил на него такой взгляд, что мог бы испепелить бумагу, если бы она не была защищена стеклом. Затем он направился к двери, ускоряя шаг.

Я побежала трусцой, чтобы не отстать, но была слишком далеко, чтобы помешать ему забросить мой чемодан в кузов грузовика — бросок, нанесший гораздо больше вреда, чем когда-либо персонал авиакомпании.

— Садись. — Он указал подбородком на пассажирскую дверь.

— Хорошо. — Я прикусила язык.

Поскольку я так и не забрала арендованную машину, я решила пережить эту поездку до отеля. Грэм был расстроен, и я решила не обращать на это внимания. Десять минут, максимум пятнадцать, и мы разойдемся в разные стороны. На этой неделе я была здесь из-за Нэн, и, если я устрою ссору с Грэмом, это расстроило бы ее.

Поэтому я забралась в его грузовик и сделала глубокий вдох.

Меня окружил запах Грэма. Когда он был мальчиком, от него пахло свежестью и чистотой. Он все еще был там, знакомый и душераздирающий, но с пряным оттенком мускуса, одеколона и мужчины. Этот пьянящий запах не собирался облегчать поездку в отель.

Прежде чем я успела пристегнуть ремень безопасности, Грэм уже был за рулем и отъезжал от тротуара.

Я сглотнула и решила продолжить разговор.

— Итак, эм… как у тебя дела?

В ответ его челюсть дернулась, но, к счастью, тишину нарушило радио.

И мы, на «Сириус ИксЭм» (прим. ред.: Сириус ИксЭм — американская радиовещательная компания, которая предоставляет услуги спутникового радио и онлайн-радио в США), продолжаем песней «Сладость» группы «Хаш Нот». Песня, которая была на первом месте в нашем ча…

Грэм ткнул пальцем в кнопку выключения.

Я отвернулась к окну.

Ага, Грэм не просто расстроен. Он в ярости. Очевидно, что девять лет разлуки не оставили обо мне приятных воспоминаний.

— У меня забронирован номер в отеле «Хилтон Гарден». Если ты не против, подвезти меня…

— Ты отправляешься домой.

Верно. Конец обсуждения. Грэм оказал услугу моей матери, поскольку в воскресенье утром моя семья была занята. Его послали за мной, прежде чем я успела скрыться в своем отеле.

Возможно, мне не следовало так спешить с отъездом с Восточного побережья.

Поездка через Бозмен была напряженной. Я не отрывала взгляда от новых зданий на улице. За прошедшие годы город пережил бурный рост. Там, где когда-то были открытые поля, теперь были офисные комплексы, торговые центры и рестораны.

Только когда мы подъехали к центру города, улицы стали более знакомыми, и я смогла предвидеть повороты Грэма. Когда мы добрались до района, где прошло мое детство, я восхитилась домами. Они всегда были такими маленькими?

Затем мы припарковались перед домом моих родителей. Моим домом.

Наконец-то хоть что-то осталось неизменным. Синяя обшивка, белая отделка, черные ставни и мамина красная герань, посаженная в бочку из-под виски у входной двери.

— Спасибо, что подвез меня, — сказала я Грэму, рискнув взглянуть в его сторону. — Прямо как в старые добрые времена.

Он всегда настаивал на том, чтобы подвозить меня к моему дому, хотя жил по соседству.

Тогда он улыбался и целовал меня на прощание.

Но это было тогда.

До того, как я разбила его сердце.

До того, как он разбил мое.