Расколы и припевы

Глава 7

Куинн

— Как ты держишься? — cпросил Джонас, как только я ответила на его звонок.

— Хорошо. — Я нарисовала круг на одеяле, сидя на кровати и скрестив ноги. — Как дела? Как Кира и Виви?

— Они хорошо. Я в порядке. Но я беспокоился о тебе. Почему ты не рассказала мне о своей бабушке перед шоу?

— Я просто… — я вздохнула. — Я не хотела, чтобы это стало чем-то большим. Мне нужно было поиграть и забыться на часок.

— Понимаю. — Для Джонаса музыка тоже была отдушиной. — Хочешь, я приеду на похороны?

— Нет, все в порядке. — Хотя я и не возражала бы против друга, я понятия не имела, как моя семья отреагирует на визит одного из моих друзей, когда им было так трудно привыкнуть к моему присутствию. — Но все равно, спасибо.

— Передумаешь, дай мне знать. Я появлюсь там в мгновение ока.

— Ладно. Харви писал тебе на этой неделе? — Потому что не проходило и дня, чтобы этот человек не приставал ко мне.

— Кажется, что каждый чертов час, — проворчал Джонас. — Он что-то говорил о том, что собирается навестить нас.

— О-о-о. — Личные визиты Харви обычно означали, что он будет убеждать нас где-нибудь отсидеться, пока альбом не будет закончен. Мне не хотелось этого делать, потому что я просто хотела вернуться домой.

— Он хочет услышать что-то новое об альбоме, а я не могу ему этого дать, поэтому он расстроен, что расстраивает и меня, что заставляет Итана паниковать, Никса нервничать, а тебя…

— Злиться. — Я стиснула зубы. — Мы только что закончили тур.

— Знаю. Именно это я ему и сказал. Но мы всегда опережали его на целый альбом или, по крайней мере, были близки к этому. Он не хочет, чтобы мы теряли темп.

Наша философия заключалась в том, чтобы добиться своего, и сделать это со всей силой. Кто знал, как долго продлится эта поездка? Поскольку ни у Джонаса, ни у Никсона, ни у меня не было никаких неотложных дел, ожидающих нас в Сиэтле, почему бы не воспользоваться моментом, пока мы были в ударе, не собрать толпу и не заработать на этом кучу денег?

Но перемены были уже на горизонте. Жесткий график, которого мы придерживались последние пять лет, был непригоден для жизни. Мы были в разъездах чаще, чем дома, и это просто не могло сработать. Джонасу нужно было время, чтобы побыть с Кирой и их дочерью.

Мы меняли даты концертов на последнем этапе нашего тура, чтобы дать ему время побыть со своей семьей. Я не знала, как будет выглядеть расписание следующего тура. У нас был месяц отпуска, но что дальше?

Самым страшным было то, что… мне было все равно.

В последнее время что-то внутри меня изменилось, я была опустошена. Утомлена. Одинока.

Никто не хотел слушать музыку, написанную унылой женщиной, в том числе и она сама.

— Ты что-нибудь написал? — спросила я.

— У меня есть три песни, над которыми я работаю. Они почти закончены, но я пока не совсем готов отправить их тебе и Никсу. А как насчет тебя?

— В прошлом месяце я написала кое-что более оригинальное, чем обычно, но мне это нравится. И, также, как и у тебя, она почти закончена. И еще, я кое-что переделала на этой неделе, но еще слишком рано. Мне нужно… — Я закрыла глаза. — Я не знаю, что мне нужно.

— Пространство. Время.

— Да. Я устала, Джонас.

Возможно, я не осознавала, насколько сильно устала, пока не приехала сюда и не замедлилась. Не было ни гастрольного автобуса, ни концертной группы. Не было генеральных репетиций или пресс-конференций. Здесь было время только сидеть и желать, чтобы зазвучала музыка.

Так почему бы так не сделать?

— У меня никогда раньше не было подобных проблем, — призналась я.

— Хочешь совет?

— Конечно, — пробормотала я. Некоторое время назад Джонас пережил трудный период и вышел из него блестяще, написав несколько наших самых популярных песен. В том числе «Сладость».

— Не беспокойся об этом на этой неделе. Будь рядом со своей семьей. Удели немного времени себе. Отойди от этого.

— Легче сказать, чем сделать. — В некотором смысле, я жаждала этого стресса. Потому что, если буду беспокоиться об альбоме, мне не придется признавать пустоту в своей груди, которая была там долгое-долгое время. Пустоту, которую слава, успех и деньги никогда не смогут заполнить.

До моих ушей донесся смех снаружи, и я встала с кровати, пройдя через комнату к окну.

Мама включила разбрызгиватель на лужайке. Сегодня было жарко, температура, по прогнозам, поднимется до восьмидесяти градусов (прим. ред.: примерно 27С), и дети были одеты в купальные костюмы, даже малыш Брэдли. Малыши с визгом бежали сквозь водяные брызги.

Колин был лидером, а Эван следовал сразу за ним.

Это были мини-Грэм и мини-Уокер.

— Спасибо, что позвонил, — сказала я Джонасу. — Я дам тебе знать, когда вернусь в Сиэтл.

— Если ты передумаешь и захочешь, чтобы я приехал в субботу, только скажи.

— Скажу. Пока. — Я повесила трубку и отложила ее в сторону, не сводя глаз с детей.

Их яркие улыбки были заразительны. Я смеялась, стоя за стеклом, когда Майя, взвизгнув, перепрыгнула через разбрызгиватель. На ней были надувные нарукавники, ненужные, но очаровательные, и с ее светлых кудряшек стекала вода по спине.

Я проследила взглядом за Колином, когда он перепрыгнул следующим.

Он был настоящим мальчишкой. Ужинать с ним вчера вечером было в высшей степени забавно.

В тот момент я не заметила, как заблестели глаза Эйлин Хейз, когда она предложила мне сходить в пиццерию. Оглядываясь назад, я понимаю это сейчас, но мне не терпелось поскорее выбраться из дома. Все, что угодно, лишь бы избежать соседей.

За последние несколько дней мама и папа получили множество запеканок и блюд с крышками от прихожан церкви. Визиты начинались в пять и продолжались примерно до восьми. Люди из церкви заходили, чтобы принести еду и выразить свое почтение Нэн, а затем собирались в гостиной и болтали. Некоторые лица я знала. Другие были новыми, и папа не горел желанием представлять меня, поэтому я пряталась в этой комнате.

Когда Эйлин предложила мне пиццу в «У Одри», я ухватилась за этот шанс, особенно когда она сказала, что до пиццерии можно дойти пешком.

Эта женщина была мошенницей.

Хотя вчерашний ужин с Грэмом и его сыном прошел на удивление… без особых усилий. Не из-за Грэма — он почти не произнес ни слова, — а из-за Колина.

Черт возьми, этот парень мог говорить без умолку.

Не было ни минуты неловкого молчания, потому что не было никакого молчания. Мы ели гавайскую пиццу и говорили на любые темы, которые приходили Колину в голову. Когда мы закончили, я предложила заплатить, но Грэм нахмурился и отказался от двадцатидолларовой купюры. Он не помахал мне, когда я уходила. Но Колин крепко обнял меня на прощание.

Я не проводила много времени с детьми с тех пор, как в семнадцать лет перестала быть няней. Возможно, я неплохо ладила с детьми. Возможно, проявился мамин талант к воспитанию детей. Или, может быть, с Колином просто было проще общаться.

Мама расстелила на траве одеяло и присела рядом с ребенком, поправляя ему на голове солнцезащитную шапочку. Майя подбежала к ней и схватила за руку, пытаясь втащить ее в воду, но мама жестом велела ей бежать с мальчиками.

Майя надулась и отвернулась.

Наверное, ей надоело, что все говорят ей играть с мальчиками. Мне знакомо это чувство.

Меня охватил импульс, и, прежде чем я успела передумать, я подбежала к своему чемодану и вытащила купальник. Я путешествовала с ним на случай, если во время тура мне захочется поплавать в отеле. Это случалось редко, потому что я не хотела, чтобы меня окружали фанаты, но, когда мои мышцы особенно болели, и я уставала, я рисковала и нежилась в джакузи.

Я надела его и завязала шнурок на шее, а затем вышла на улицу, чтобы Майя была не единственной девушкой.

Я целый час бегала под струей воды с Колином, моим племянником, и племянницей. Мы смеялись. Мы кричали. Мы играли. И когда я вошла в дом, чтобы одеться, на моем лице сияла беззаботная улыбка. В глубине души у меня было спокойно на душе, потому что впервые с тех пор, как я сошла с трапа нашего самолета, я почувствовала себя частью этой семьи.

После моего отъезда жизнь вернется в нормальное русло. Мой отец вернется к заботам о своей пастве. Моя мать будет занята, помогая моим брату и сестре с их детьми, пока не вернется в школу и не станет учить новый класс детей. Она будет звонить, когда у нее будет время. Я — отправлять смс, когда вспомню. Уокер говорить, как сильно он хотел прийти на концерт «Хаш Нот», но никак не смог найти подходящее время. Бруклин продолжит обижалась годами.

А Грэм либо продолжит ненавидеть меня, либо совсем забудет.

Но, может быть, эти дети будут вспоминать обо мне с улыбкой.

Они будут помнить тот день, когда их тетя Куинн играла с разбрызгивателем.

И на данный момент этого было достаточно.

— Привет, Куинн.

— О. — Мои шаги замедлились, когда я вошла в святилище. — Привет, папа.

Я ожидала, что здесь будет темно и пусто, как и в другие дни на этой неделе, когда я приходила репетировать с Грэмом. Но над головой горели люминесцентные лампы, и папа сидел за кафедрой в очках для чтения, надетых на нос.

Здесь он выглядел старше, чем дома. В ярком освещении комнаты в его песочно-каштановых волосах виднелись седые пряди. Он все еще был широкоплечим и высоким, как Уокер, но с возрастом в его теле появилась какая-то мягкость.

Какой это был день? Четверг. Он, должно быть, все еще читает свои проповеди по четвергам после обеда.

— Я встречаюсь с Грэмом, чтобы порепетировать, но мы можем найти другое место.

— Все нормально. — Он махнул мне рукой, чтобы я шла вперед. — Я заканчиваю.

Пока он делал пометки в своем ежедневнике, я прокралась к алтарю. Мы еще не оставались наедине. Мама постоянно была где-то рядом.

— Не хочешь присесть? — Он снял очки и жестом указал на первый ряд, присоединяясь ко мне на деревянной скамье. — Я слышал, как вы вчера пели.

Я знала, что нам следовало остановиться на традиционной песне. Черт возьми, Грэм. Мне нравился «Факел», и от того, как мы исполнили его вчера, у меня мурашки побежали по коже. Но это был не папин стиль, и я должна была ожидать, что он устроит мне засаду.

— И что?

— Это было мило.

Я искоса взглянула на него. Мило? Это что, новая интерпретация слова «дикий»?

— Спасибо.

— «О, благодать» мне тоже нравилась.

И именно сейчас он скажет мне, что гимн будет более уместен по сравнению с рок-песней. Упрямство, которое он передал мне, вспыхнуло с новой силой.

— Мы исполним «Факел».

Власть, которую папа имел над тем, какую музыку я играла и что пела, исчезла. Чем больше он протестовал, тем больше я упиралась.

— Прихожане…

— Мне плевать на твоих прихожан, — огрызнулась я.

Он вздохнул.

— Я всего лишь…

— Мы можем не делать этого? — Я встала со скамьи. — Не сегодня. Не на этой неделе. Мы поссорились девять лет назад, и я сомневаюсь, что что-то изменилось. Так что давай не будем ссориться.

Он долго смотрел на меня, и я почувствовала, что у него на языке вертится аргумент, но затем он кивнул.

— Хорошо.

Я снова села на свое место, стараясь успокоить сердцебиение, пока оно не перестало стучать у меня в ушах. Пока мы сидели бок о бок, тишина становилась все более неловкой. Нам с папой не о чем было говорить.

Он мог поговорить с кем угодно, с незнакомцем, с другом, это не имело значения. У папы был талант завязывать разговор, который никогда не казался фальшивым или вынужденным.

Я видела, как он очаровал продавщицу в продуктовом магазине за то время, что ушло на покупку двух галлонов молока и коробки пакетов для мусора. Я видела, как он часами сидел и молился с мужчиной, у жены которого только что обнаружили рак.

У него был дар.

Со всеми, кроме собственной дочери.

Так было не всегда. Он не всегда придирался ко мне. Когда я была маленькой, наши отношения были замечательными. Я обожала его.

Ссоры начались, когда я начала вырабатывать свои собственные идеалы, свои желания и мечты. И никогда не останавливалась.

Сначала это была моя одежда. Когда я не была в школе, я носила джинсы с низкой посадкой и кофточки на тонких бретельках. Однажды летним воскресеньем я оделась и отправилась в церковь, совершенно не думая о своем наряде. Это было мило, я загорела, и было жарко. Когда в тот день папа вернулся домой, он сказал мне, что если я не могу одеться в церковь более прилично, чтобы не выглядывали бретельки лифчика и трусики, то я могу остаться дома.

Я не оставалась дома. Даже зимой я ходила в церковь в майке и отмораживала задницу на скамье.

Помимо одежды, меня привлекала музыка. В моей школьной группе был один парень, у которого был старший брат. У них была гаражная группа, и им понадобился новый барабанщик, когда их покинул группу, поэтому они пригласили меня присоединиться. Я играла с ними несколько месяцев, и это никогда не было проблемой, потому что мои родители думали, что там только ребята моего возраста. Пока мой одноклассник не ушел из группы, и я не осталась единственной участницей младше двадцати двух лет. И единственной женщиной.

Папа запретил мне участвовать.

Я сказала всем, кроме Грэма, что уйду.

Но я этого не сделала.

За два дня до моего отъезда в колледж папа поймал меня, когда я прокрадывался в дом в два часа ночи. Я была на домашней вечеринке, играла с группой. Это был наш прощальный концерт.

Папа и мама были в ярости и отказались везти меня в Сиэтл.

Я пригрозила, что все равно уеду.

Папа пообещал отречься от меня.

Два дня спустя Грэм отвез меня в аэропорт, и я потратила все деньги, которые заработала, играя в той группе, на билет в один конец.

— Как долго ты планируешь здесь пробыть? — спросил папа, возвращая мои мысли к церкви.

— Уже хочешь избавиться от меня?

— Нет. Вовсе нет.

— Я уезжаю в понедельник.

Он кивнул.

— Значит… скоро.

Это облегчение в его голосе? Или сожаление? Мой взгляд упал на рояль с его блестящей вишневой отделкой. Мне многого стоило вырваться на свободу. Мой дом. Мои брат и сестра. Мои родители. Мой парень. Но моя жизнь была бы несчастной, если бы я осталась в папином доме. Он, вероятно, больше всего на свете хотел бы, чтобы моя музыкальная карьера достигла своего пика в качестве учителя музыки, который каждое воскресенье выступал с его хором.

В нашей семье существовало негласное правило. За закрытыми дверями играйте то, что хотите. Слушайте то, что хотите. Будьте тем, кем хотите. Но на публике поддерживайте свой имидж.

Когда я решила, что рок-музыка и барабаны мне больше по душе, чем орган и евангелия, я запятнала его имидж. Я была дочерью-бунтаркой, а он — пастором, который не смог сдержать меня.

Мы были настоящей версией «Свободных» (прим. ред.: Свободные — это американский музыкальный художественный фильм 1984 года, режиссёра Герберта Росса. Сюжет: Рен МакКормак переезжает из мегаполиса в тихий провинциальный городок, в котором запрещены рок-музыка и танцы. Заручившись поддержкой своего приятеля и юной возлюбленной, герой решает изменить старомодные порядки, установленные преподобным отцом Муром, и заставить благочестивых горожан «тряхнуть стариной»).

Слушал ли папа вообще музыку «Хаш Нот»? Ему нравился рок-н-ролл. Его грузовик был настроен на классическую радиостанцию по радио.

Вот только не имело значения, что думал папа.

Важно было только то, что другие подумают о папе.

У меня было восемь миллионов подписчиков в Инстаграме, но папин имидж был под большим вниманием, чем мой.

Дверь позади нас открылась, и мы оба обернулись, чтобы увидеть, как Грэм идет по проходу.

— Привет, Грэм. — Папа встал, улыбнулся и пожал Грэму руку. — Как сегодня было на работе?

— Жарко. — Он усмехнулся. Его волосы были влажными на концах, и даже на расстоянии фута от меня я чувствовала запах свежего мыла. — А как у тебя дела?

— У меня все… хорошо. — Папины плечи опустились, и он повернулся, чтобы посмотреть на меня. — Я не буду вам мешать. Что касается песни, то она мне очень понравилась.

Ему понравилась «О, благодать». Я стиснула зубы. Услышит ли он меня когда-нибудь? Примет ли он меня когда-нибудь?

Не говоря ни слова, я встала и направилась к сцене, игнорируя все, что папа сказал Грэму перед тем, как покинуть святилище.

— Я чему-то помешал? — спросил Грэм, присаживаясь на скамью рядом со мной.

— Как обычно, — пробормотала я. — Он просто обеспокоен тем, что его прихожане могут обвинить его в греховных поступках дочери.

— Я не думаю, что дело в этом. Все изменилось.

— Изменилось? — Я фыркнула. — Ничего не изменилось. Этот человек не разговаривал со мной девять лет, если не считать поздравительных открыток по почте. Затем он хочет поговорить по душам, чтобы убедить меня сыграть одобренную им песню на похоронах моей бабушки. Не дай бог, я поставлю его в неловкое положение.

Если бы это не было одной из недвусмысленных просьб Нэн, бьюсь об заклад, папа не пригласил бы меня играть. Но он не пойдет против нее. Он будет следовать ее инструкциям слово в слово и терпеть все три минуты моего пения. Тогда ему останется только дождаться понедельника, когда я уеду.

— Он не стесняется тебя, Куинн.

— Не надо, — рявкнула я. — Не защищай его.

— Я не… — Грэм покачал головой. — Я всегда был на твоей стороне.

— Да?

Если он был на моей стороне, почему он отвез меня в аэропорт и оставил там?

В глубине души я уже знала ответ.

Грэм остался здесь, ожидая, когда я вернусь домой, потому что он никогда не верил, что я смогу осуществить свои мечты. Он остался, потому что думал, что я вернусь.

Он не верил в меня.

Как и мой отец.

— Мы можем просто сделать это? — Я положила руки на пианино, не дожидаясь его согласия, и заиграла первые ноты.

Песня была не так хороша, как вчера. В моем голосе зазвучали гневные нотки. Разочарование и нетерпение отразились на лице Грэма. Но мы добрались до конца песни, и не было никаких заиканий из-за текста или гармонизации.

— Достаточно хорошо. — Я встала и ушла со сцены.

Я выложу все это в субботу. Я ничего не буду скрывать, когда буду петь для Нэн. Но я больше не могла репетировать с Грэмом. Это было слишком… тяжело. Мне было больно находиться в окружении его аромата и чувствовать тепло, исходящее от его кожи. Все, чего я хотела, — это уткнуться в его объятия и затеряться в них. После каждой ссоры с папой я находила утешение в Грэме.

Моя сила воли слабела, и, если я еще немного посижу рядом с ним, я сдамся. Я буду умолять его обнять меня, но знаю, что он этого не сделает.

— Подожди. — Грэм окликнул меня, когда я была на полпути к алтарю. — Я хочу тебя кое о чем спросить.

В спешке убегая, я не заметила, как он последовал за мной, но он был в трех футах от меня, когда я обернулась и свирепо посмотрела на него.

— Что?

Мой тон его не смутил. Пожалуй, это смягчило его завораживающий взгляд.

— Почему ты не поешь?

— Я пела только что. — Я махнула рукой в сторону пианино.

— Я не это имел в виду. Почему ты не поешь в своей группе?

— Это не моя работа. Я играю на барабанах.

Он скрестил руки на груди, и рукава футболки натянулись на его мощных бицепсах. Он широко расставил свои сильные ноги, стоя, как дуб, крепкий и непоколебимый. Не шелохнется, пока не получит желаемый ответ.

Я повторила его позу и вздернула подбородок. Это было не его дело. Моя группа его не касалась. Я совершила ошибку, включив ему песню Никсона на манер «Джингл Белз», мне следовало держать эту часть моей жизни — настоящее и будущее — подальше от прошлого.

— Куинн, — предупредил он своим рокочущим голосом.

Почему я не пою?

Из-за тебя.

Я жила ради музыки. Она была такой же частью меня, как мое сердце, легкие и кровь. Мне нужно было, чтобы барабанный бой пронесся по моим венам. Мне нужно было достичь крещендо и освободиться в кульминационный момент. Музыка заставляла меня чувствовать себя живой.

Но пение всегда было связано с Грэмом. Когда я пела, он всегда был в толпе. Когда я впервые выступала в церкви в детстве, я очень нервничала. Я смогла продержаться до конца только потому, что смотрела на него в первом ряду. Он повторял слова одними губами вместе со мной, от начала до конца.

Когда я пела, это было для Грэма.

Он придавал мне смелости. Мой голос всегда принадлежал мальчику, которого я любила. В субботу я могла петь для Нэн, потому что он будет там, рядом со мной.

Как я скажу ему об этом? Как я могла признаться, что я известная музыкантша, которая боится петь, потому что его лица не было видно в толпе? Это открыло бы слишком многое. Он бы понял, что и по сей день он для меня слишком много значит.

Поэтому я развернулась и направилась к двери.

Оставив его и его вопрос позади.