Расколы и припевы

Глава 3

Куинн

Я проснулась с жуткой головной болью и солнечными лучами, бьющими в лицо.

Скорее всего, последнее было причиной первого. Я предпочитала просыпаться в кромешной тьме и дать себе привыкнуть, прежде чем выходить на свет. Бывали времена, когда я принимала душ в темноте в своем пентхаусе, полагаясь на свои ощущения и мышечную память, потому что солнечный свет, казалось, запускал эти утренние «раскалывания голов».

Но из-за шума, доносящегося снизу, и яркого света, льющегося в окно, мне не удастся перевернуться на другой бок и проспать до полудня. Когда мои родители делали ремонт в моей бывшей спальне, они заменили не только кровать. Плотные шторы, которые были у меня в подростковом возрасте, исчезли, и на их месте висели легкие, как паутинка, шторы.

Почему я не настояла на отеле?

Потому что когда-то я была частью этой семьи, а теперь стала чужаком. Итак, я буду неделю бороться с утренними головными болями, потому что в тот момент не хотела раскачивать лодку. Моей целью было пережить похороны Нэн, провести немного времени с родителями, а затем убраться к черту из Монтаны.

Я соскользнула с кровати и побрела в ванную, которую когда-то делила с Бруклин и Уокером. Душ не помог от головной боли, и я морщилась, суша волосы феном. В моей обычной густой подводке для глаз и тенях не было необходимости, так как я не планировала выходить из дома, поэтому я нанесла легкий макияж. Возможно, если я буду больше похожа на подростковую версию Куинн, чем на Куинн из «Хаш Нот», моя семья успокоится.

Каким-то чудом я пережила вчерашний обед, но не была уверена, хватит ли у меня сил высидеть еще один.

Ужин прошел чуть менее болезненно, просто потому, что за обеденным столом напротив меня были только мама и папа. Папа раз пятнадцать открывал рот, собираясь что-то сказать, но тут же закрывал его. Мама несколько минут пыталась вести светскую беседу, прежде чем сдаться.

За ужином мы почти не разговаривали, и я, извинившись, ушла пораньше, чтобы улечься спать, списав свой внезапный приступ притворной зевоты на перелет и смену времени. Маме, казалось, было грустно видеть, как я поднимаюсь по лестнице. Или она почувствовала облегчение?

Избегать. Таков был мой план на эту неделю. Я буду держаться подальше от всех, не провоцируя никаких конфликтов или обсуждений прошлого, а затем вернусь к своей жизни.

Надев джинсы и простую черную футболку, я проглотила три таблетки «Адвила», запив их большим количеством воды, и собралась с духом, чтобы спуститься вниз.

— Доброе утро, — сказала я, объявляя о своем появлении на кухне.

— Доброе утро. — Мама суетилась вокруг, доставая разноцветные пластиковые миски для хлопьев, совсем как в те времена, когда мы были детьми. Только теперь в ее светлых волосах появились седые пряди. Когда она улыбалась, вокруг ее голубых глаз появлялись морщинки. — Как спалось?

— Отлично, — солгала я, делая счастливое лицо, несмотря на пульсирующую боль в висках. Кофе. Мне нужен был кофеин.

— Разве эта кровать не чудесная? — спросила она.

— Очень. — Я кивнула, соглашаясь.

Эта была лучше, чем кровать, на которой я спала в детстве. Она была мягкой. Одеяла теплыми и тяжелыми. Но было странно спать в своей старой комнате в двуспальной кровати. Я просыпалась несколько раз, не совсем понимая, где нахожусь.

Когда я путешествовала, такого не случалось. Возможно, мне требовалась минута, чтобы вспомнить, в каком городе я нахожусь или куда мы направляемся дальше, но я всегда знала, что нахожусь в кровати отеля и могу спокойно спать.

Прошлой ночью в моей голове пронеслось слишком много воспоминаний, и, несмотря на уютную постель, я не смогла расслабиться.

— Хочешь кофе? — Мама кивнула на полный кофейник в углу кухни, наливая апельсиновый сок в три маленькие чашечки. Это для нас?

— Да, пожалуйста. Я сама налью. — Кофейные кружки стояли в том же шкафу, где и всегда. Все на кухне казалось таким же, как и прежде. Эта привычная обстановка успокаивала.

Может быть, именно поэтому я не спала. Моя комната перестала быть моей комнатой. Теперь это была гостевая.

Я была гостьей.

— Будешь? — спросила я, наполнив кружку до краев.

— Нет, спасибо. Мы с твоим отцом отказались от кофеина несколько лет назад. Но я подумала, что тебе захочется, и поэтому купила.

— Спасибо, но тебе не обязательно было это делать. Я могу ходить за кофе каждое утро.

— Это не проблема. — Она долго смотрела на меня. Она делала это и во время ужина, как будто боялась, что меня на самом деле здесь нет. Или, может быть, что я снова уйду и не вернусь.

Ее опасения были оправданы.

Хотя, честно говоря, не то чтобы они прилагали усилия, чтобы навестить меня.

До Сиэтла от Бозмена был долгий день езды, но перелет был легким. Я бесчисленное количество раз предлагала им слетать туда и купить VIP-билеты на одно из наших шоу. Но всегда находилось оправдание. В церкви всегда что-то происходило, и это заставляло их быть занятыми. Отцу приходилось проповедовать по воскресеньям. Он не мог побывать на рок-концерте в субботу вечером.

Мужчина не взял отпуск даже в воскресенье после смерти матери.

— Где папа? — спросила я, усаживаясь на стул в столовой. На столе стояли три пластиковые зеленые тарелки, в каждой из которых были кукурузные хлопья.

— Он уже ушел. Сегодня рано утром у них было мужское занятие по изучению Библии.

Слава богу. Я вздохнула, уткнувшись в чашку с кофе. Будет намного легче провести утро только с мамой.

Если папа был в церкви, он, вероятно, останется там на весь день. Может быть, мы с мамой могли бы прогуляться и осмотреть окрестности. Было бы здорово провести день с ней. В последний раз мы были одни во время нашей поездки в Сиэтл, когда она отвезла меня посетить кампус колледжа.

День, проведенный с ней, может помочь мне вспомнить, как это было раньше, до того, как горькая обида заставила меня уйти, а неловкость поселилась в каждом телефонном звонке и сообщении.

— Что все это значит? — спросила я, махнув рукой на тарелки. Если папы нет, почему их три? — Завтрак?

— Да. Дети скоро придут.

— Дети?

— Твои племянница и племянник. — Она нахмурилась, но это быстро прошло. Очевидно, я была не единственной, кто не хотел раскачивать лодку. — Я присматриваю за ними летом. Это избавляет Бруклин и Уокера от необходимости отдавать их в круглогодичный детский сад и летние лагеря. К тому же, это дает мне возможность побыть с ними во время летних каникул.

— Ааа. — Нам придется найти другой день, чтобы наверстать упущенное. Если у меня будет время до отъезда.

Мама была учительницей начальных классов в той же начальной школе, в которой мы учились, в трех кварталах отсюда. Церковь отца была всего в одном квартале от дома.

Все мое детство прошло в этом тихом районе. За исключением походов в продуктовый магазин, мы редко покидали наше безопасное убежище. Все, что нам было нужно, находилось здесь, в нескольких минутах ходьбы.

Даже Грэм.

Я выбросила его имя из головы, не желая зацикливаться на том, каким холодным он был вчера, или на том факте, что у него есть сын. Снова и снова прокручивая в голове события прошлого вечера, я поняла, что с меня хватит.

Нэн рассказывала мне об этом мальчике. Колин. Но знать о его существовании и увидеть мини Грэма воочию — это совершенно разные ощущения. Колин стал доказательством того, что Грэм не заставил себя долго ждать и нашел мне замену в кузове своего грузовика. Я, с другой стороны, ждала три года, прежде чем начать ходить на свидания, если можно назвать свиданиями два ужина и паршивый секс с руководителем моего лейбла.

С тех пор я не особо интересовалась мужчинами. Они отвлекали и требовали энергии, которой у меня просто не было, по крайней мере, когда я полностью отдавалась музыке.

В последнее время Нэн донимала меня просьбами начать знакомиться. Каждую неделю это был один и тот же вопрос. Уже нашла мужчину, который сможет за тобой угнаться? Я смеялась, говорила ей «нет», и она меняла тему, обычно рассказывая мне о сплетнях, ходивших в ее клубе по игре в «Канасту» (прим. ред. Канаста — это карточная игра, зародившаяся в начале XX века в Южной Америке, предположительно в Уругвае).

Она была единственным человеком в моей семье, который регулярно поддерживал связь. Единственным из домашних, кто, казалось, скучал по мне.

— Нэн обычно звонила мне по понедельникам, — сказала я маме, поигрывая пластиковой ложкой, лежавшей рядом с моей кофейной кружкой. — Каждый понедельник. Ты знала об этом?

Возможно, это и было основной причиной моей головной боли. Сердечной боли. Сегодня Нэн не позвонит. Впервые за девять лет я не услышу ее голос в понедельник.

— Знала. — Мама села напротив меня. — Она отчитывалась передо мной каждую неделю и рассказывала, как у тебя дела.

— Ты могла бы мне сама позвонить, — огрызнулась я, мгновенно пожалев о своем тоне.

— Прости, Куинн.

— Нет, все в порядке. — Телефон работал в обе стороны. — У меня болит голова, и это делает меня раздражительной.

— Я думала о том, чтобы позвонить тебе. Часто. — Ее плечи опустились. — По правде говоря, я, кажется, забыла, как с тобой разговаривать, когда ты ушла. После ссоры и всего остального… Я не знала, что сказать.

Во время ссоры она много чего сказала. Папа тоже.

На следующий день после того, как я улетела в Сиэтл, ей потребовалось три недели, чтобы позвонить мне. Мы перешли от ежедневных разговоров к молчанию в течение трех мучительных, тяжелых недель. Женщина, которая была моим кумиром, та, что провожала меня в школу и забирала из нее, которая каждое утро готовила мне хлопья и играла со мной по вечерам, позволила мне сбежать в колледж, даже не сказав, что я могу на нее положиться.

Ее молчание послужило сигналом. Это разбило мне сердце.

Если бы не Нэн, я, возможно, возненавидела бы маму. Но Нэн, она умела преодолевать разрыв. Она никогда не принимала чью-либо сторону. Она никогда не говорила о ссоре и о том дне, когда я ушла. Она просто спросила обо мне и о том, как я осваиваюсь в колледже. Она позаботилась о том, чтобы у меня было все необходимое и наличные на случай, если у меня будут проблемы. Позже, когда я поняла, что колледж мне не подходит, и нашла работу в баре, она смеялась над моими историями о пьяных посетителях. Она была вне себя от радости, когда Джонас, Никсон и я основали нашу группу.

Год за годом телефонные звонки Нэн по понедельникам заставляли гнев и обиду, которые я испытывала к своей семье, постепенно угасать.

Теперь ее не стало. Ее не было рядом, чтобы сплотить нас.

Когда я уеду в этот раз, был реальный шанс, что мы все расстанемся навсегда.

Над столом повисла неловкая атмосфера, которая подавляла любые попытки завязать разговор. Я потягивала кофе, а мама сидела напротив меня, наблюдая, но стараясь не пялиться. Тиканье настенных часов становилось все громче и громче по мере того, как тянулись минуты, пока входная дверь не распахнулась и по коридору не застучали маленькие ножки.

Слава Иисусу, дети были здесь, чтобы спасти меня.

— Нана!

Нана. Они называли ее Наной. Это было так похоже на Нэн, что у меня сжалось сердце. Нэн использовала свое имя как титул. Даже папа, по ее настоянию, называл свою маму Нэн.

Дети подбежали, но замедлили шаг, когда заметили меня за столом. Они направились к маме, опасаясь незнакомки, стоявшей у их тарелок с хлопьями.

Я встала и улыбнулась.

— Доброе утро.

Они не улыбнулись в ответ.

— Привет, мам. — Уокер вошел в кухню, неся в каждой руке по рюкзачку, один из которых был украшен розовыми принцессами, а другой — красными и синими мультяшными щенками. — Куинн.

— Привет, Уокер. — Я улыбнулась.

Он не улыбнулся в ответ.

— Их купальники принесут сюда на занятия в два часа. У Минди встреча, которая может затянуться, это ничего?

— Хорошо. — Мама взяла рюкзаки и поставила их у стены. — Мы будем здесь.

— Спасибо. — Уокер поцеловал ее в щеку, затем помог своим детям сесть на их места, целуя их, пока мама наливала молоко в их миски.

Эван и Майя.

Они были так похожи на Уокера, с его серо-голубыми глазами. У обоих были светлые волосы, на несколько тонов светлее, чем его рыжеватые кудри. Уокер был единственным, у кого в нашей семье были вьющиеся волосы. Никто из нас не знал, откуда у него такие кудри, но, будучи девочками-подростками, мы с Бруклин обе завидовали его кудрям, дразня его, что они были потрачены впустую на мальчишку.

Он сделал их полезными. На Уокера обращали внимание все девчонки в нашей школе, особенно когда он стоял рядом с Грэмом. Несмотря на разницу в два года, они были лучшими друзьями и питали подростковые фантазии.

Моя фантазия стала реальностью в тот день, когда Грэм пригласил меня на свидание, несмотря на неодобрение Уокера по поводу того, что его лучший друг запал на его сестру. Но в конце концов он справился с этим. Уокер был единственным в этом доме, кто ни разу не сказал нам с Грэмом, что мы слишком молоды, чтобы познать любовь.

В то время как мы с Грэмом встречались долгие годы, Уокер был плейбоем, который водил за нос одну девушку за другой. Но потом он поступил в колледж и встретил Минди на последнем курсе. «По уши влюбился» — так Нэн описала это во время одного из наших телефонных разговоров.

И теперь у его детей были такие же красивые волосы, как у него.

Мои пальцы так и чесались прикоснуться к мягким прядям, но Эван и Майя, вероятно, убежали бы с криком «Опасный незнакомец», если бы я подошла слишком близко.

— Что? — спросил Уокер, переводя взгляд с меня на своих детей.

— У них твои волосы.

— Да, — отрезал он. — У них целая жизнь.

Которую я пропустила. Невысказанное напоминание повисло в воздухе.

— Мне пора на работу, — сказал он. — Будьте добры к Нане, ребята. Люблю вас.

— Пока, папочка. — Майя радостно помахала рукой, когда ее старший брат, уплетая хлопья, попрощался с молоком, стекавшим по его подбородку.

Я присела на островок, наблюдая, как дети завтракают, а мама хлопочет над ними, пока не появилась Бруклин.

— Привет, Бруки, э-э… Бруклин, — сказала я, когда она передала малыша Брэдли маме.

Она не ответила на мое приветствие, разговаривая и глядя только на маму.

— Он уже поел, но на ногах с половины шестого. Вероятно, ему нужно будет подольше поспать в обед.

— Нет проблем. — Мама поцеловала его в пухлую щечку.

— Увидимся вечером. — Бруклин поцеловала сына на прощание и направилась к двери.

— Хорошего дня, — сказала я ей в спину.

Она продолжила идти.

Мило. Я была злодейкой, верно? Я крепко сжала губы, чтобы не напоминать ей, что я много раз звонила, чтобы поздороваться, но все мои голосовые сообщения оставались без ответа.

Мама ворковала с ребенком, покачивая его у себя на бедре. Едят ли кукурузные хлопья шестимесячные малыши? Этот казался слишком маленьким, но на столе стояла три тарелки.

— Когда приедет Колин? — спросил Эван у мамы.

Как будто Эван вызвал его своим вопросом, дверь снова распахнулась, и до нас донеслись бегущие шаги.

Мой желудок сжался, когда в поле зрения появилась знакомая копна каштановых волос. Будет трудно избегать Грэма, если мама каждый день этой недели будет присматривать за его сыном.

— Привет, Эван. — Колин бросил свой рюкзак на пол рядом с остальными, прежде чем его взгляд упал на меня. — Куинн!

Я сглотнула и помахала рукой.

— Привет.

Боже мой, он был похож на Грэма. Он был так похож на мальчика, с которым я дружила в семь лет. Потом влюбилась в двенадцать. А потом полюбила в шестнадцать.

Грэм прошел по коридору, и мое бешено колотящееся сердце подскочило к горлу. Почему он должен был так хорошо выглядеть? Почему у него не могло вырасти пивное брюшко или большой нос за последние девять лет? Его белая футболка обтягивала широкие плечи, а рукава туго обтягивали мускулистые бицепсы. Выцветшие джинсы обтягивали сильные бедра и доходили до потертых рабочих ботинок.

Когда он заметил меня, его челюсть сжалась, а теплые глаза превратились в лед.

Какого хрена? Что дало ему право так чертовски злиться? Он ясно изложил свою позицию много лет назад. Он стоял рядом с моими родителями после ссоры.

Он не верил в меня.

Если кто и мог злиться, так это я.

Потому что, возможно, это я должна была уйти, но он бросил меня, когда я больше всего в нем нуждалась.

— Спасибо, что присмотришь за Колином на этой неделе, Руби, — сказал он хриплым, низким и таким раздражающе сексуальным голосом.

Будь проклят он и его привлекательность.

Мама взъерошила волосы Колина, когда он сел за стол и принялся за хлопья.

— С удовольствием. На самом деле с ним все гораздо проще. Они с Эваном будут развлекаться друг друга.

— Позвони мне, если возникнут какие-то проблемы. Я буду здесь около четырех.

— Мы будем здесь. — Мама кивнула.

— Увидимся, приятель. — Грэм наклонился, чтобы поцеловать Колина в макушку.

— Пока, папа.

Затем Грэм ушел, даже не удостоив меня взглядом, как будто меня вообще не было в комнате.

Ему нужно подождать всего неделю, и меня здесь не будет.

Избегать. Семь дней. Теперь, когда я знала, что Колин будет приходить каждое утро, я не буду ложиться спать допоздна или поищу другое место, где можно было бы посидеть. В радиусе десяти кварталов от дома должна была быть кофейня.

Дети, казалось, проглотили хлопья и через несколько минут повскакивали со своих стульев, умоляя выйти поиграть на улицу.

— Мальчики, не забудьте взять с собой Майю, — сказала им мама, открывая раздвижную стеклянную дверь, чтобы они могли вылететь наружу. — Что ж, а я думаю, мы будем мыть посуду.

— Хочешь, я подержу его?

— О, э-э… все в порядке. — Она отнесла малыша к баунсеру (прим. ред.: баунсер — это мягкий шезлонг с функцией вибрации, которое можно приводить в действие покачиванием) в углу. — Мы позволим ему попрыгать вокруг.

— Ладно. — Я притворилась, что меня это не задело. Бруклин говорила маме, что меня ни при каких обстоятельствах нельзя подпускать к ее ребенку? Действительно ли я была таким монстром?

Возможно, тот рабочий сцены был прав. Возможно, я была сукой. Может быть, мама и Бруклин боялись, что я окажу влияние на невинных детей.

— Могу я помочь? — спросила я, когда мама открыла посудомоечную машину.

— Нет, все нормально. Мы просто поиграем и повеселимся, пока у детей не начнутся уроки плавания.

Снаружи раздавался громкий детский смех. Колин и Эван гонялись друг за другом по игровому домику, а Майя сидела на качелях, болтая ногами.

Боже мой, Колин был похож на Грэма. У них были одинаковые черты лица. Тот же смех. Нэн не сказала мне, насколько сын похож на отца.

Именно Нэн позвонила мне и сообщила, что у Грэма родился ребенок. Мальчик. Все, включая ее саму, держали беременность в секрете. Когда она позвонила, у меня был билет на самолет, чтобы прилететь домой и удивить всех визитом на выходные. Я копила деньги несколько месяцев.

Потом она позвонила, и как только мы повесили трубки, я разорвала эти билеты пополам.

И я провела последние семь лет, притворяясь, что этого телефонного звонка не было. Что Грэм не сделал ребенка другой женщине.

Прекрасного, милого ребенка, который мог бы быть моим в другой жизни.

Моя головная боль вернулась с удвоенной силой, когда я смотрела на них через стекло. Кофеин и обезболивающие подействовали, но мысль о неловком дне с мамой, в окружении крошечного клона Грэма, была невыносима.

— Мам, можно я одолжу твою машину? — спросила я, отворачиваясь от детей.

— Да, конечно. Зачем?

За тем, что я задыхаюсь.

— Я просто хотела немного покататься по городу. Посмотреть, что изменилось.

— Ну, я, э-э… мне нужна машина…

— Все в порядке. — Я махнула рукой, уже проходя через комнату. — Забей. Я просто прогуляюсь.

— Куинн…

Она заговорила, но я уже мчалась наверх, чтобы достать из кошелька немного наличных и солнцезащитные очки. Я достала из чемодана черную толстовку с капюшоном и надела свои любимые кеды. Я сунула барабанные палочки в задний карман и ушла.

Как только за мной закрылась дверь, я с облегчением выдохнула. С каждым шагом, удалявшим меня от дома, напряжение в плечах спадало, и через несколько кварталов боль в голове почти утихла. Я побрела в центр города, неторопливо прогуливаясь по Мэйн-стрит. Только два или три магазина времен моей юности все еще работали. Большинство из них были заменены и отремонтированы, и в них появились модные магазины, ориентированные на туристов, которые приезжали в Бозмен каждый сезон.

Мой родной город уже не был таким суровым, каким был когда-то. В его необычной атмосфере чувствовалась чопорность, вероятно, обусловленная влиянием внешних денег. Но все равно это был дом, мирный и очаровательный.

Воздух был прохладным и бодрящим, еще не так жарко в этот ранний июньский день. Я позволила солнечному свету согревать меня, пока шла по одной стороне улицы, затем по другой, медленно осматриваясь, пока не прошло несколько часов, и я не направилась домой.

По дороге в моем кармане зазвонил телефон, и я вытащила его, чтобы просмотреть сообщение от Харви.

Прогресс?

— Нет, Харви. Никакого прогресса. — Я забила на сообщение, не ответив.

Я любила нашего продюсера Харви, но в последнее время он сводил меня с ума своими постоянными проверками.

Как только я вернусь домой, я запрусь в своей спальне и попытаюсь написать что-нибудь, что угодно, чтобы задобрить его до конца недели. Мне не нужен был его стресс в дополнение к моему собственному.

Тротуары были пусты, и я напевала себе под нос мелодию, подстраивая ее ритм под свои шаги. Это было грубо, и у меня получилось всего несколько нот, но это было начало. Пока мама будет на занятиях по плаванию с детьми, я надеялась, что смогу поиграть на пианино.

Я напевала ее снова и снова, заучивая наизусть к тому времени, как добралась до дома.

— Эй? — позвала я, но ответа не последовало, и я побрела на кухню.

Мама оставила мне записку на острове.

Ушли в парк поиграть перед плаванием. Вернемся к половине четвертого.

Я вздохнула и подошла к пианино в гостиной, радуясь уединению. Пианино «Ямаха» было чистым, но казалось одиноким. Оно больше не занимало центральное место в гостиной, его отодвинули в дальний угол, чтобы освободить место для телевизора побольше. На высокой черной спинке были прикреплены фотографии. Сиденье, которое задвигалось под клавиши, казалось, пряталось там с тех пор, как я ушла. Неужели никто больше не играл на нем?

Я села и подняла крышку, проведя кончиками пальцев по гладкой поверхности из слоновой кости. Дрожь пробежала у меня по спине. Здесь было волшебство. Это была музыка. Она танцевала в моих руках, когда я положила их на клавиши и медленно нажала на них, чтобы сыграть до мажор.

В аккорде чувствовалась резкость. Небольшая заминка, напомнившая мне о бесчисленных часах практики. У этого пианино не было ровного звучания моего концертного рояля, но мне понравилось, что оно придает нотам характер и пикантность.

Мелодия соответствовала моему настроению, и я погрузилась в нее, наигрывая песню за песней. Я закрыла глаза, когда мелодии наполнили дом и поглотили мой разум.

Я предпочитала старые, знакомые песни, которые написала с Джонасом и Никсоном в первые дни. Тогда у нас было столько свободы и веселья, что я играла песни, которые так и не попали на альбом. Песни, которые лейбл счел неподходящими для нашего бренда. Они были грубыми, необузданными и веселыми. Они напомнили мне о более простых временах. О легком смехе и грандиозных мечтах.

Я настолько погрузилась в музыку, что не осознавала, что у меня есть слушатели, пока за моей спиной кто-то не откашлялся.

Я резко обернулась, задыхаясь, и увидела лицо своего отца.

— Ой. П-привет.

— Это было… — Выражение его лица стало напряженным, совсем чуть-чуть, но я видела этот взгляд достаточно, чтобы заметить осуждение.

— Что «это было»? — Громко. Сурово. Шумно. Это были его любимые слова для описания моей музыки.

— Это было, э-э… по-другому.

Справедливо. Он не ошибся.

Папа подошел к дивану и сел, его плечи опустились вперед, как будто он больше не мог удерживать на них вес.

Часы рядом с ним показывали, что было почти четыре. Я играла несколько часов.

— Мама, наверное, задерживается с урока по плаванью, да?

— Уверен, она скоро придет.

— Как дела? — спросила я.

Он поднял голову и грустно улыбнулся мне.

— Я бы хотел, чтобы твоя бабушка была здесь и помогла мне с этим справиться.

Со мной. Он хотел, чтобы ему было легче со мной. Нэн всегда была нашим посредником, задолго до того, как я переехала в Сиэтл.

— Я бы тоже хотела, чтобы она была здесь, — призналась я. Очень, очень сильно.

— Сегодня я встречался с ее адвокатом и ознакомился с ее завещанием.

— Один? — Если мама присматривала за детьми, то кто был с папой?

— Уокер и Бруклин пошли со мной, — сказал он. — Я зашел узнать, здесь ли ты, но…

Я была на прогулке, а он не удосужился позвонить.

В течение девяти лет моя бабушка звонила мне каждую неделю, иногда по нескольку раз в неделю. После этих первых трех недель моя мать нашла способ набрать мой номер, нарушив свое молчание.

Но мой отец не разговаривал со мной девять лет. Пока я вчера не вошла в его дом, я не слышала его голоса.

И все потому, что я отказалась от его клетки.

Боже, чего бы я только не сделала за ударную установку для своих палочек. Я хотела часами выбивать из себя гнев и фрустрацию. Потому что единственное, что могло бы облегчить мою обиду на отца, — это телефонный разговор с Нэн.

Во входную дверь постучали костяшками пальцев, прежде чем она открылась и Грэм вошел внутрь.

— Я зашел забрать Колина.

— Они еще не вернулись. — Папа пригласил Грэма в гостиную. — Заходи.

Как будто мне и без того было мало эмоциональных потрясений, я еще должна мириться с Грэмом. Я уставилась в пол, не желая видеть, как его взгляд прожигает мой профиль.

— Я рад, что вы оба здесь, — сказал папа. — Я как раз говорил Куинн, что сегодня я просмотрел последние пожелания Нэн. Она прописала некоторые особенности службы и попросила, чтобы вы выступили.

У меня в горле образовался комок.

— Она хотела, чтобы я сыграла что-то особенное?

— Нет, э-э… извини. Не только ты. Вы оба. Она бы хотела, чтобы вы выступили оба.

— Что? — Я перевела взгляд на Грэма, прислонившегося к стене.

Его рубашка была влажной от пота, а джинсы перепачканы опилками. Если просьба и задела его, он ничем этого не выдал.

— Без проблем.

Без проблем? Это была огромная, черт возьми, проблема. Как я должна была играть на похоронах моей бабушки рядом с Грэмом? Мне одной то было бы достаточно тяжело.

Теперь избегать Грэма в течение недели будет почти невозможно.

И почему у меня было чувство, что именно этого Нэн и добивалась.