Расколы и припевы

Глава 6

Грэм

— Привет, Куинн! — Колин отчаянно махал рукой, пробегая по проходу между скамьями.

Она была на сцене, за пианино, и ее глаза расширились, когда она увидела его.

Это был трусливый поступок — привести своего ребенка на нашу репетицию. Но, черт возьми, я не мог сидеть рядом с ней в пустой комнате. С Колином у меня не возникнет соблазна задавать ей личные вопросы. Ее жизнь меня не касалась, и вмешательство в нее могло привести только к неприятностям.

Вчерашний день доказал это. Я задавал вопросы. Я впитывал каждое слово из ее ответов. И часть меня смягчилась по отношению к ней. Я отпустил часть своего негодования, и когда она прикоснулась ко мне, я почти сдался.

Ее губы, мягкие и розовые, были такими соблазнительными. Ее кольцо в носу было бесстыдно сексуальным. А прикосновение ее руки к моей коже было волнующим. Я чуть не сошел с ума, поддавшись этому магнетическому притяжению.

Куинн не заслужила моих слов, я придурок. Нам обоим будет лучше, если она будет ненавидеть меня.

Кроме того, у нее явно что-то было с ее лучшим другом Никсоном. У меня не было никакого желания бороться за ее внимание. Моя жизнь и так была достаточно сложной. Мне нужно было вести свой бизнес и растить сына. Драмы с участием рок-звезд в мои планы не входили.

— Папа сказал, что вы, ребята, исполняете церковный гимн. — Колин плюхнулся на скамейку рядом с Куинн. Его пальцы тут же легли на клавиши, и он заиграл «Чёпстикс» (прим. ред.: Чёпстикс — это простой, широко известный вальс для фортепиано).

Около полугода назад мы начали брать с Руби уроки игры на фортепиано, но они ему не нравились, не то что игра на барабанах, так что я не настаивал. Когда он спросил меня, не мог бы он вместо этого поиграть в футбол, я согласился. Руби сказала, что, если он когда-нибудь захотел научиться играть на фортепиано, она будет счастлива научить его. Но я сидел в первом ряду и знал о катастрофе, которая может случиться, когда ты навязываешь один вид искусства тому, кто увлечен другим.

Брэдли настаивал на том, чтобы Куинн придерживалась определенного имиджа, играла определенную музыку, и это стало причиной ее отъезда из города. Я ни за что на свете не рискну разрушить отношения с сыном из-за такой мелочи.

— Почему вы не играете песню «Хаш Нот»? — спросил ее Колин.

— Эм… это сложно.

— Почему? — Он будет задавать этот вопрос снова и снова, пока не получит реальный ответ.

— У Нэн здесь будет много друзей из церкви. Не думаю, что большинству из них нравится музыка «Хаш Нот».

— Это да. — Колин пожал плечами. — Они довольно старые. И у здесь нет Никсона или Джонаса. Но папа умеет петь.

Куинн подняла глаза, умоляя меня вмешаться. Но мой сын был прав.

Нэн хотела бы услышать песню «Хаш Нот».

— Мы могли бы взять песню «Хаш Нот» и спеть ее в акустическом исполнении.

— Нет. — Она нахмурилась. — Давай просто продолжим репетировать «О, благодать»

Я поднялся на сцену, оттолкнув Колина со своего места.

— Найди скамью, приятель.

— Ладно. — Он спрыгнул со сцены и прошаркал к нашим обычным воскресным местам. Обычно он сидел прямо перед Нэн, и, садясь, он оглянулся через плечо, окидывая место долгим взглядом.

Была среда. Прошла почти неделя с тех пор, как она скончалась. До сих пор он почти не расспрашивал меня о ее смерти. Мы не говорили о похоронах, потому что… ну, никто об этом не говорил.

Уокер с головой ушел в проект «Бриджер», работая так усердно, что мне приходилось заставлять себя не отставать, пока мы оформляли спальню и ванную комнату. Мои родители избегали темы похорон, потому что Руби избегала темы похорон. Когда я завез к ней Колина этим утром, она вела себя так, словно сегодня был самый обычный день, а не тот, когда она будет согласовывать детали с флористом и поставщиком провизии.

Но в церкви было невозможно игнорировать смерть Нэн.

В субботу мы наденем в черное и отдадим дань уважения. Мы попрощаемся с женщиной, которую не скоро забудут. Женщиной, которую мой сын будет помнить долгие годы.

Если бы все, что я мог сделать, чтобы отплатить ей за любовь, которую она дарила нам с Колином, — это убедить ее внучку сыграть в субботу песню «Хаш Нот», я сделаю все, что в моих силах. Вчера я сдался без боя.

Но не сегодня.

— «Факел». — Я положил руки на клавиши. — Хочешь, чтобы я разобрался с этим, или ты сама сыграешь, раз уж написала эту песню?

Куинн сверкнула глазами.

— Я не хочу…

— Значит играю я. В какой тональности? — Си-бемоль. Я знал песню и мог сыграть мелодию даже во сне, но я намеренно испортил начальные ноты, провоцируя Куинн взять верх. Может быть, ей нужно было немного огня и толчка. Я взял подряд три неверных аккорда. — Ой.

— Подвинься. — Она убрала мои руки с клавиш и ткнула меня локтем, чтобы я подвинулся на скамейке. — Ты знаешь текст или мне записать его для тебя?

— Я справлюсь сам. — Я слышал эту песню миллион раз, но ни за что не признался бы в том, что она есть у меня в телефоне.

Это была единственная песня «Хаш Нот», которую я когда-либо покупал, потому что это была единственная песня, которая, несомненно, принадлежала Куинн. Слова написал Джонас, но она была там, в ритме бас-барабана и малого барабана. Она присутствовала в мелодии, даже если не играла на гитаре и не пела вокальные партии.

Долгими ночами, когда я был измотан, но не мог уснуть, — ночами, когда мне было трудно сдерживать гнев и я скучал по ее лицу, — я слушал эту песню и вспоминал те дни, когда она была моим другом.

Именно этого мне всегда не хватало больше всего. Ее дружбы.

Люди говорили нам, что мы слишком молоды, чтобы познать настоящую любовь. Я верил им, когда был подростком. Какая-то часть меня верит им и сейчас. Действительно ли возможно найти свою вторую половинку в шестнадцать лет?

Было ли это на самом деле, или мы только думали, что это было на самом деле, я не был уверен. Но в «Факел» безошибочно угадывались искренние эмоции. Эта песня была написана женщиной, чье сердце было разбито любовью.

Разбитое мной.

Боль в этой песне звучала отчетливо.

Я был раздавлен, потому что Куинн бросила меня.

Возможно, она была уничтожена, потому что в некотором смысле я тоже бросил ее.

Куинн сыграла вступительные ноты, сменив быстрый ритм на что-то более медленное и нежное. По моим предплечьям побежали мурашки. Пульс участился. Когда Куинн начала петь, в моих легких едва хватало воздуха.

Я хотел присоединиться к ней, но все, что я мог сделать, это сидеть и смотреть, как она поет, обращаясь к стропилам.

Ты — тьма. Но был светом.

В твоем голосе была надежда. В твоих глазах — страх.

Ты — факел.

Ты здесь, чтобы испепелить мою душу.

Последняя нота эхом разнеслась по комнате, затихая, пока единственным звуком не стало биение моего сердца. Что я мог сказать? Это было прекрасно? Это было чертовски мучительно? Ей не нужно было, чтобы я пел эту песню для Нэн. И, по правде говоря, я не был уверен, что у меня хватит сил спеть с Куинн.

Две маленькие ладошки начали хлопать.

Я перевел взгляд на Колина, который стоял на скамье медового цвета и хлопал с широкой улыбкой на лице. Эта улыбка была шире, чем любая другая, которую я видел на этой неделе, с тех пор как умерла Нэн.

Я прочистил горло.

— Это было… хорошо. Давай повторим. На этот раз я присоединюсь, потому что понял, что ты хочешь.

Я не был уверен, как, но я найду в себе силы пережить эту песню. Ради Колина. Потому что, если я буду петь рядом с одним из его кумиров, возможно, суббота не будет такой тяжелой.

— Хорошо. — Пальцы Куинн были словно приклеены к клавишам, как будто теперь, когда она дотронулась до них, она боялась отпустить их.

Она пела вступление, а я молчал, потому что в одиночку звучала более эффектно. Затем, когда она заиграла первый припев, я начал подпевать ей, стараясь не заглушать ее голос, а просто усилить его своим собственным.

Наши вокальные партии слились, прижавшись друг к другу, как старые любовники. Поначалу они были робкими, испытывающими и дразнящими. Но когда нить контроля оборвалась, мы взялись за дело с полной отдачей.

Я уже и забыл, как естественно было петь с Куинн. Я забыл, как хорошо мы звучали вместе. Теперь все было по-другому. Мой голос стал ниже и проникновеннее. Ее голос не был таким невинным и неуверенным. Зрелость изменила нас обоих, но эти различия делали нашу работу еще интереснее. В этом было что-то динамичное, страстное и уверенное, чего не было в нашей юности.

Мой взгляд был прикован к ее губам. К губам, которые с совершенством и грацией произносили каждый слог. Пальцы Куинн двигались по пианино в плавном танце, и ее взгляд встретился с моим.

Где-то в комнате за мной наблюдал мой сын. Я всегда был сосредоточен на нем, но в остальном весь остальной мир исчезал.

Куинн притягивала меня, окутывая своей музыкой, и реальность исчезала.

Это всегда было нашим увлечением. Подростками мы ездили по городу с опущенными стеклами и включенным радио. Она колотила руками по приборной панели, играя на невидимом барабане, а мы подпевали любой радиостанции, которую она выбирала.

Пение и музыка были частью всей моей жизни. Каждое второе воскресенье я был солистом церковного оркестра. Один или два раза в месяц я играл в группе друга в одном из наших любимых местных баров. Это было забавное хобби, но оно не привлекало меня так, как Куинн.

Она была в своей стихии, и я слепо следовал за ней от начала до конца.

Я наклонился ближе, и ее рука коснулась моей. На ее щеках появился румянец, когда она продолжила играть, а в ее голубых глазах бушевала буря. Между нами словно потрескивало электричество.

Когда-то мы были любовниками, но это выходило за рамки любых подростковых фантазий. Это было чувственно. Плотски. Я хотел, чтобы ее голос звучал в моей спальне, нашептывая мне на ухо непристойности, а ее светлые волосы падали на мою обнаженную грудь. Я хотел, чтобы эти пальцы щекотали и терзали мой живот, как будто касались клавиш пианино.

Ушел в прошлое тот похотливый подросток, который всегда старался изо всех сил, чтобы его девушке было хорошо. Теперь я был мужчиной, и я не просто хотел, чтобы Куинн было хорошо, я хотел услышать ее крик.

Песня закончилась. Она сыграла последний аккорд, пока я смотрел на ее губы. Округлости ее грудей вздымались при каждом вдохе. Туман вокруг нас не рассеялся, и, даже моргнув, я не смог сфокусировать взгляд.

Пока мой сын снова не начал хлопать.

Я отвел взгляд и встал со скамейки у пианино, чтобы провести рукой по волосам. Что. За. Черт.

Что я делал?

— Это. Звучало. Потрясающе! — Колин издал радостный вопль и спрыгнул со скамьи. Он подбежал к сцене, обошел меня и занял мое место рядом с Куинн. — Вы действительно хорошая певица. Почему вы не поете с группой?

— О, я… — Куинн выдавила улыбку. — Джонас такой хороший певец, тебе не кажется?

Моему сыну, казалось, было все равно, что она уклонилась от ответа на его вопрос, но я внимательно изучал ее лицо. Это был тот же вопрос, что и вчера. Почему она не пела?

Я открыл рот, чтобы повторить вопрос Колина, но передумал. Разве это мое дело, как они решили управлять своей группой? Нет. Вчера я уже достаточно увлекся этим и больше не собирался вмешиваться.

Это была не моя проблема.

— Я думаю, мы должны сделать это в субботу, — сказал я.

— Ладно. — Куинн знала, что это было хорошо, и знала, что Нэн оценила бы это. — Может, нам еще порепетировать?

— Завтра. — Я ни за что не переживу еще один раунд сегодня. Я помахал Колину, подзывая его. — Пошли.

— Я голоден. — Он похлопал себя по животу и подошел, задержавшись, чтобы оглянуться на Куинн. — Как вы думаете, кто поет лучше: папа или Джонас?

— Колин…

— Твой папа. — Куинн одарила его искренней улыбкой и вниманием. Она избегала моего взгляда. — Не говори Джонасу, что я это сказала, ладно?

— Круто. — Колин просиял, а затем посмотрел на меня с нескрываемой гордостью. Мое сердце сильно забилось. Ничто не сравнится с гордостью на лице твоего ребенка, когда он смотрит на тебя. — Пока, Куинн.

— Пока, Колин.

Я положил руку на его волосы, взъерошив их, и повел его к двери. Мои ноги двигались по прямой, плечи были расправлены, я боролся с желанием оглянуться.

Куинн не оглядывалась.

Так что и я не оглянусь.

После похорон она уедет. И я сомневался, что она оглянется тогда.

— Какую пиццу нам заказать? — Я перечитала меню в «У Одри», моей любимой пиццерии в Бозмене.

— Пепперони? — Колин положил локти на стол, а колени уперлись в сиденье.

Когда мы вернулись домой после церковной репетиции, он буквально отскакивал от стен, и даже часовая игра в мяч во дворе не смягчила его. Руби сказала мне, что он весь день был взвинчен.

Мама пригласила нас сегодня на ужин, но я знал, что он будет слишком взвинчен, чтобы сидеть за столом и слушать, как к нему приходят взрослые. Кроме того, я не хотел находиться по соседству с Куинн. Поэтому вместо этого мы пошли в кафе и собираемся съесть пиццу.

Большую часть времени я готовил дома, предпочитая экономить. Но на этой неделе я не успел сходить в продуктовый магазин, и были моменты, когда мне просто не хотелось сидеть взаперти на кухне. В любом случае, на этой неделе наш обычный рацион был отменен.

— Я люблю пепперони. — Я закрыл свое меню.

— А можно нам еще хлебные палочки?

— Конечно. — Я улыбнулся, когда он сделал большой глоток лимонада. — Ну, как прошел заплыв?

— Куинн! — Колин вскочил со своего места и бросился к двери, лавируя между столиками, пока не наткнулся на ее ноги.

— Черт, — проворчал я в свое пиво. Это была одна из злых шуток судьбы? Она что, собиралась побывать везде на этой неделе? Краем глаза я заметил, как мой сын схватил ее за руку и потащил к нашему столику.

Она помахала рукой.

— Привет.

— Привет.

— Я и не думала, что вы будете здесь. Я видела твою маму, и она сказала, что это хорошая пиццерия.

Ааа. Не судьба, а моя мама.

Я не сомневался, что в ту же минуту, как я повесил трубку, она отправилась в дом Монтгомери и предложила Куинн зайти в «У Одри», прежде чем она уедет из города.

— Не хотите сесть с нами? — Колин запрыгнул в кабинку и подвинулся к окну, чтобы освободить место.

— Я как раз собиралась взять заказ на вынос, — ответила Куинн, в то время как я сказал:

— Она занята, приятель.

— Пожалуйста? — Колин сложил руки вместе и взмолился. — Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста.

Шесть раз подряд. Парень был в отчаянии.

Я подавил стон и указал на свободное пространство.

— Присоединяйся к нам.

— Ты уверен?

Нет.

— Да.

Колин сжал кулаки, когда Куинн скользнула на свободное место рядом с ним и появилась официантка.

— Ребята, вы готовы сделать заказ?

— Мы возьмем большую гавайскую пиццу и хлебные палочки.

— Нет, пепперони, — поправил Колин.

— Куинн не любит пепперони. — Я протянул официантке наше меню. — Спасибо.

— Ты помнишь, — прошептала Куинн.

— Откуда ты это знаешь, папа? — спросил Колин.

— Помнишь, я говорил тебе, что мы с Куинн были соседями?

— О, да, — протянул он, затем перевел взгляд на Куинн. — Что еще из еды вам не нравятся?

Клубника. Сахарный горошек. И самый злостный нарушитель…

— Бекон, — ответила она.

— Что? — У Колина отвисла челюсть. — Вы не любите бекон?

— Нет. Я странная, да? И ты можешь обращаться ко мне на «ты».

— Очень странная. — Он хихикнул. — Я не люблю струнный сыр (прим. ред.: струнный сыр — это волокнистый сыр, который формуется в длинные нити и его можно разделять на части).

— Но тебе нравятся другие сыры, например, те, что кладут в пиццу.

— Да. — Он выпил свой лимонад, медленно придвигаясь ближе к Куинн. Капля конденсата, упавшая с его чашки, упала ей на руку, и она просто смахнула ее. — У тебя есть домашние животные?

— Никаких домашних животных. Я редко бываю дома, поэтому, думаю, если бы в моем доме жила собака или кот им было бы одиноко.

— Я хочу собаку. — Большие карие глаза Колина устремились на меня.

— Не раньше, чем тебе исполнится восемь.

Такова была сделка, к которой мы пришли. Когда ему исполнится восемь, он сможет завести собаку, и будет шанс, что он сможет разделить ответственность за щенка.

— Ты можешь так? — Мой сын отставил чашку и начал круговыми движениями поглаживать свой живот, одновременно постукивая себя по макушке. Он работал над этим несколько месяцев, потому что Нэн еще в детстве сказала ему, что Куинн может это делать. Нэн клялась, что именно в этот момент она поняла, что Куинн станет отличным барабанщиком.

А все, что могла сделать Куинн, Колин хотел уметь делать.

— Хм. Я не знаю. — Куинн подняла руки, похлопывая себя по животу и голове. — Так?

— Нет. — Он рассмеялся. — Вот так.

— О, да. Точно. — Она поправила движение, и его глаза загорелись.

— У тебя получается!

— Хорошо, что ты показала мне, как это делается. Кажется, я забыла.

— Ты научишь меня играть на барабанах? — спросил Колин, глядя на палочки, которые Куинн засунула в свою сумочку.

— Нет, — ответил я, в то же время Куинн сказала:

— Конечно.

Конечно, Колин услышал только ее согласие.

— Да!

Этому никогда не суждено было случиться, но я не скажу ему об этом сегодня.

Я сделал еще глоток пива, затем перевел взгляд на окно и проезжающие по улице машины. Наблюдая, как Колин смеется и улыбается женщине… Было бы прекрасно, если бы это был кто-нибудь другой.

Кто угодно, только не Куинн.

Меньше всего я хотел, чтобы он пострадал, когда она уйдет. И не сомневайтесь, она уйдет.

Мне следовало заказать пепперони. Она могла бы извиниться и уйти.

Это была всего лишь пицца, но я жалел, что помню ее любимую. Я жалел, что забыл, как один уголок ее рта приподнимался выше другого, когда она смеялась. Я хотел, чтобы она перестала разговаривать с моим сыном. Она узнавала о моем сыне то, чего не знала его собственная мать.

Он не мог влюбиться в нее. Я этого не допущу.

Но если я выгоню ее из этой кабинки, он обидится на меня. Эта неделя была достаточно тяжелой, и я не хотел отнимать у него этот момент.

Уокер сказал мне, что она уезжает в понедельник. Нам нужно было продержаться еще несколько дней, и она уедет.

Я просто молился, чтобы она не осталась.

Ради Колина.

И ради себя.