Ребята с улицы Никольской

VIII

На другой день я тоже ничего не сказал ни Герте, ни Глебу, ни Борису о Бугримове и Альберте Яковлевиче. Произошли события, оттеснившие на задний план все увиденное в ресторане.

В понедельник в школе до начала уроков председатель форпоста Сергей Гущин созвал в актовом зале пионеров и коротко рассказал о вчерашнем сборе нашего отряда. Тут же, не дожидаясь общешкольного собрания и выборов санкома, мы назначили временные санитарные посты, поручив им следить за чистотой здания. Это было как раз вовремя. Погода неожиданно переменилась. С утра хлестал холодный дождь, на улицах образовалась непролазная грязь. К сожалению, нашлись среди нас несознательные ученики, явившиеся в классы в грязной обуви.

— Заставьте нерях помыть ботинки, — говорил Сергей Гущин. — Откажутся — информируйте меня.

— И чтобы никакой жожки, — крикнул Глеб. — Понятно или нет?

— С жожкой уже решено, — ответил Гущин. — Заклеймим позором ребят, играющих в антисанитарные игры. Пионеры, показывайте пример!

В числе санитаров оказалась и Герта. После первого урока, ни с кем не посоветовавшись, она спустилась в подвал под лестницу, где обычно собиралась компания Левки Гринева. Там всегда шла самая отчаянная игра в жожку.

И на этот раз Левка с папироской в зубах лихо «гонял» какого-то ученика из третьей группы.

— Чего тебе надо? — накинулся он на Герту.

— Хочу передать решение форпоста, — спокойно ответила Герта: — Кончайте жожку и курение!

— Уходи туда, откуда пришла! — цыкнул на нее Левка и повернулся к друзьям: — Робя, продолжаем…

Но Герта ловко вырвала у него жожку и, перепрыгивая через две ступеньки, побежала вверх. Левка выругался, бросил папироску и помчался за Гертой. Поймав девочку уже на площадке, он схватил ее за косы. Герта вскрикнула.

— Ага! — обрадовался Левка. — Больно? Отдай жожку!

— Не отдам!

— Врешь, отдашь! — нагло засмеялся Левка и стал накручивать Гертины косы на руку. — Проси пощады!

Вдруг на лестничной площадке показался Глеб. В одну секунду он подскочил к Левке и, позабыв, что тот его сильнее, размахнувшись, ударил обидчика в скулу. Левка выпустил Гертины косы и завизжал. Глеб ударил его второй раз, третий.

— Караул! — завопил Левка и, прикрывшись рукой, побежал по коридору.

Левкина компания оцепенела.

— Но-но! — сказал кто-то из них нерешительно.

— Что? — угрожающе повернулся к нему Глеб.

— Ничего-ничего! — отступая назад, испуганно ответил парень.

На урок Левка не пришел. А по расписанию у нас была география, которую вела наш групповод[13] Галина Михайловна, белокурая женщина средних лет с серыми глазами. Конечно, Галина Михайловна сразу обнаружила пустое место — Левкино.

— Дежурный, — спросила она, — где Гринев? Ведь я видела его.

Из-за парты поднялась худенькая Эля Филиппова и растерянно посмотрела по сторонам.

— Не знаю, Галина Михайловна… Я… Гринева тоже видела.

— Дорогая Филиппова, — Галина Михайловна сверкнула стальным взглядом (когда групповод сердилась, то обычно прибавляла к фамилиям учащихся эпитеты), — ты дежурная, ты должна знать.

— У Гринева, поди, брюхо заболело! — сострил кто-то на последней парте.

— Перестаньте говорить глупости! — вспыхнула Галина Михайловна. — В перемену староста и дежурный выяснят и сообщат. А теперь вспомним предыдущую тему и приступим к новой.

Рассказывала Галина Михайловна всегда увлекательно, и мы не заметили, как прошел урок. Даже и звонка не услышали. Но в класс заглянул заведующий школой Александр Егорович.

— Галина Михайловна! Прошу ко мне в кабинет вместе с Плавинской, Пиньжаковым и Сизых.

Мы уже знали о столкновении Глеба и Левки и сразу догадались, что Левка пожаловался. Только почему Александр Егорович упомянул и мою фамилию?

Кабинет заведующего помещался в бывшей ризнице. Когда мы вошли, там уже сидели Левка и Ганна Авдеевна. При нашем появлении Левка сразу захныкал.

«Эх, — подумал я, — ябеда ты разнесчастная!»

— Успокойся, Левушка, успокойся, — ласково сказала Ганна Авдеевна и тряхнула огромными позолоченными серьгами. — Правда будет на твоей стороне.

Александр Егорович пригладил остатки волос на лысине, сел за письменный стол, а нам указал на узкую скамейку напротив окна. Галина Михайловна устроилась рядом.

— Это безобразие, граждане работники просвещения, — затараторила Ганна Авдеевна, когда Александр Егорович повернулся к ней. — Отъявленное безобразие! Я вынуждена забрать сына из вашей школы и написать о бандитах и бандитках, которые здесь учатся, самому народному комиссару просвещения… Разрешите, гражданин заведующий, рассказать групповоду, что я рассказывала вам? — И, не дожидаясь ответа, Левкина мать, тряхнув второй раз серьгами, обрушилась на Галину Михайловну.

По ее словам, получалось, что Герта и Глеб напали в перемену на «бедного Леву», отняли у него кусочек меха и жестоко избили мальчика. «Бедный мальчик» без пальто прибежал домой, лег на ковер и целых десять минут рыдал, как младенчик. Главная вина падает, конечно, на девчонку Плавинскую, собравшую вокруг себя бандитствующих мальчишек.

— Вы еще не знаете, гражданка групповод, — простирая вперед длани, вопила Левкина мать, — что Плавинская водит мальчишек к ксендзу Владиславу.

— Дорогая и любимая родительница! — взорвалась Галина Михайловна.

— Зря серчаете, гражданка групповод! — перебила ее, опять потряхивая серьгами, Ганна Авдеевна. — Плохо учеников-то своих знаете!

— Я на той неделе выследил, — радостно объявил Левка (он давно уже не хныкал, а с интересом прислушивался к разговору), — Сизых и Плавинскую, как они к ксендзу бегали. А еще пионерские галстуки носят!

— Пионерам, получается, все можно! — снова взвизгнула Ганна Авдеевна. — Хочешь, борись с религией и песни антирелигиозные распевай. Хочешь, с ксендзом дружбу води, хочешь, бей мальчика лишь за то, что он кусочком меха забавляется. Все, все напишу народному комиссару просвещения!

Теперь мне стали понятны Левкины ужимки и ухмылки, которые он строил при встрече со мной. Вот оно что! Шпионил, значит, когда мы с Гертой ходили к ксендзу за Евгением Анатольевичем! До поры до времени молчал, сейчас надумал высказаться, чтобы не отвечать за издевательство над Гертой.

— Гражданка Юркова! — прервал Александр Егорович Левкину мать. — Ваше право писать жалобы народному комиссару просвещения, но давайте сначала выслушаем Плавинскую и Пиньжакова.

— Что их слушать! Издеваются над бедным мальчиком!

— Я долго слушал, гражданка Юркова, и вашего сына, и вас. Будет несправедливо, если мы лишим слова Пиньжакова и Плавинскую. Генриетта, как было дело?

Сначала Герта, а после и Глеб рассказали, как обстояло дело. Левкина мать, пока они говорили, возмущенно пожимала плечами и отпускала всякие замечания вроде: «по себе людей не судят», «нечего верить нахальной девчонке», «ложь!», «клевета на Леву».

— Вот видите, гражданка Юркова, — сказал Александр Егорович, выслушав Герту и Глеба, — чья первоначальная вина. Хотя я и Пиньжакова не защищаю: он превысил свои полномочия.

— Меня это не касается! — надменно заявила Ганна Авдеевна. — Важно то, что Леву избили, а Лева пальцем никого не тронул.

— Левка таскал Герту за косы! — воскликнул Глеб.

— И меня мальчишки в детстве таскали за косы, — ответила Левкина мать. — И, как видишь, жива. А ты хулиган! Я еще с твоим отцом разговаривать буду. Примите меры, гражданин заведующий, оградите хороших детей от плохих! Не сделаете — заберу сына из вашей бандитской школы. Пошли, Лева! И напоминаю вам, граждане работники народного просвещения, как бы у вас Плавинская всех мальчишек в католичество не обратила! Лева, ты от Плавинской подальше держись!

И, опять тряхнув серьгами, Ганна Авдеевна, даже не попрощавшись, величественно поплыла из кабинета. Левка, оглядываясь то на заведующего, то на Галину Михайловну, засеменил вслед за матерью.

— Учти, Гринев, — спокойно сказал Александр Егорович, поглаживая лысину, — не будет тебя сегодня на уроках, запишем прогул и попадет твоя фамилия на черную доску прогульщиков. И на общешкольной линейке объявим.

— Не пугайте, гражданин заведующий! — ответила Ганна Авдеевна.

Но, мне показалось, голос ее при этом прозвучал не совсем уверенно. Видимо, черная доска и общешкольная линейка подействовали.

Как только за Левкой и его матерью захлопнулась дверь, Галина Михайловна поднялась со своего места.

— Дорогие и любимые ученики! Компрометируете вы меня на всю школу! Что это за история, Александр Егорович, с ксендзом?

— Я сам узнал про ксендза лишь от Юрковой, — пожал плечами заведующий. — Зачем ты, Сизых, был у ксендза?

— Герту провожал, — смущенно сказал я. — Защищать хотел на улице от Гринева. Вдруг Гринев нападет…

— Я, Глеб, понимаю твой порыв, — Александр Егорович, встав из-за стола, подсел к нам на скамейку: — Ты заступился за девочку, за товарища. Но, может, мы наведем в школе порядок и без применения физической силы?

— Получается, — с горечью усмехнулся Глеб, — что тебя могут бить, а ты…

— Нет, — ответил Александр Егорович. — Так не получается. Разве пионерский форпост терпит в школе прогулы, нарушение дисциплины? Санитарные посты сразу мобилизовали всех на борьбу за чистоту. Мы воюем с недостатками, не остаемся к ним равнодушными. За Герту ты правильно ударил Гринева! Говорю тебе по-мужски.

— Александр Егорович! — испугалась Галина Михайловна. — Чему вы учите учеников! Вы же педагог?

— Да, Галина Михайловна, педагог! Глеб поступил так, как подсказывала обстановка. Но не думай, Глеб, что я целиком оправдываю твои действия: Гринев — трус, ты сам в этом убедился, можно было и остановиться.

— Можно, Александр Егорович, можно, — согласился Глеб. — Но не стерпел я.

— Вот то-то, что не стерпел! А Гринева сейчас по-настоящему и пробрать нельзя: как-никак он жертва твоих кулаков. А ты, Георгий, — тут заведующий тронул меня за плечо, — о чем думал, когда ходил в дом ксендза? Вы же с Гертой даете повод для дурных разговоров. Слышали, надеюсь, как фантазировала Юркова?

Когда Левкина мать только заговорила «о дружбе с ксендзом», мне сразу стало ясно, что я зря не послушал тогда Герты. Теперь Ганна Авдеевна разнесет по всей Никольской улице сплетню: Плавинская обращает мальчишек в католичество. А сплетничать Левкина мать умела классически!

Для Глеба мой визит к ксендзу был, конечно, новостью. Он удивленно посматривал то на меня, то на Герту, то на Александра Егоровича. Ни я, ни Герта ничего об этом ни ему, ни Борису не сказали — постеснялись. Действительно, нелепо: два пионера в красных галстуках явились к католическому священнику. А нынче все выплыло наружу. Целых тридцать минут — всю большую перемену — мы просидели у заведующего в кабинете, отняли столько времени и у него, и у нашего групповода. Я чувствовал, как Александр Егорович старается раскрыть нам глаза на истинную сущность служителей культа, хотя мы и раньше знали многое из того, что он сказал сейчас. И мне просто стало неудобно за свой глупый поступок.

— Придется, Галина Михайловна, серьезно заняться антирелигиозной пропагандой, — сказал Александр Егорович, когда зазвенел звонок, извещая о конце перемены. — Путаница еще у многих учеников, недопонимание этого вопроса.

— Мало наши дорогие и любимые ученики антирелигиозной литературы читают, — сердито буркнула Галина Михайловна. — Но я сама завтра такие книги в класс принесу!..

Оказалось, что Левка никуда не сбежал, а сидел за своей партой.

— Католики пожаловали! — захихикали его друзья, увидя нас.

— Сизых! — крикнул Левка, опасливо кося глаза на Глеба. — Тебе папа римский индульгенцию прислал, все земные грехи прощает, даже в пионерах разрешает состоять.

Глеб повернулся в мою сторону:

— Видишь?

Но я ничего не успел ответить, в класс вошла преподавательница естествознания Руфина Алексеевна, держа в руках клетку с белыми мышами. Шум моментально смолк: мыши заинтересовали учеников больше, чем Левкины выдумки.

После занятий пионеры собрались в актовом зале и пропесочили меня как положено. Герте досталось меньше. В конце концов, как высказался Глеб, она была не шибко виновата, зашла к ксендзу за своим дедушкой. Правда, Петя Петрин насмешливо процедил:

— Могла бы деда просто вызвать на улицу. До чего же все-таки девчонки тугодумки!

По дороге домой Глеб и Борис продолжали возмущаться моим поступком, и я из-за этого опять забыл рассказать им про Бугримова и Альберта Яковлевича.