Реинкарнация архимага 5

Глава 10 Полиглот?

Должен заметить, что весна в России — далеко не лучшее время для поездок, даже верхом.

Жирный чернозём Поволжья и глинистые осыпи на берегах рек и ручьёв пропитаны влагой. Конь идёт, как по скользкому льду. Про пролётку, а уж тем более, карету, можно забыть на добрую пару месяцев.

А у меня движуха! Так-то я дядюшке много наобещал, когда никто не предполагал, что у нас под боком такое чудо, как Аномалия окажется. Но обещания никто не отменял, как и те мои вложения, которые я тогда успел сделать, рассчитывая на изрядный коммерческий успех.

Понимаю, что со стороны как-то глупо выглядит — когда ты имеешь персональный допуск к межмировым секретам, заниматься такой обыденностью, как артефакты для сельского хозяйства.

Но что делать. Деньги нужны, и много, а диковинки из-под Купола… они оказались слишком заметны.

Так что без двух-трёх поездок в месяц в то же Петровское, а то и вовсе в Саратов, мне никак не обойтись, не рискуя стать банкротом.

Васильков старательный у нас. Уже под две сотни бойцов набрал. Что характерно — всем им нужно жалованье, обмундирование, оружие и еда. А за чей счёт банкет, я вас спрашиваю⁉

На этот банальный вопрос можно не отвечать, ответ я и сам знаю. К сожалению.

Как-то так вышло, что у меня вроде все при деле, но торт не получается. Каждый своим занят, пусть и успешно. Дядя в восторге от рассады. Цех артефактов ежедневно рапортует о всё более высоких результатах. Полугрюмов сообщает, что у него для рассылки всё подготовлено — от транспорта и до артели упаковщиков, но вопрос-то почти на месте стоит.

Да, покупают, но вовсе не в тех количествах. Мне нужны сотни и тысячи заказов в месяц, а не десятки!

Пора подключать Гиляя в качестве рекламного агента. Да, буду платить, благо это не так дорого, а что поделать? Склад полон, а продажи пока отстают! Чересчур я понадеялся на первоначальный спрос, когда клиенты в очередь стояли. Отдал команду на резкое увеличение тиража, и столкнулся с переполнением склада.

Ситуация была досадной, но не безвыходной. Мы создали уникальный продукт, опередили спрос, и теперь этот спрос нужно было подстёгивать. Реклама — да. Но не та, что кричит с забора. Нужно было что-то точечное, убедительное, создающее моду. Что-то такое, что заставит каждого помещика в губернии бояться отстать от соседа.

Я вызвал к себе в Петровское Гиляровского. Он явился, пахнущий типографской краской и весенней грязью, с вечно горящими глазами.

— Володя, ситуация аховая, — прямо с порога начал я, указывая ему на стул. — Артефакты для повышения урожая лежат на складе мёртвым грузом. Продажи есть, но это капля в море. Нужно разжечь пожар. Но нет, не криком, а намёком. Создать ажиотаж среди тех, от кого зависит мнение.

Гиляй уселся, потирая руки — он обожал сложные задачи, из тех, что на грани.

— Понимаю. Рекламные объявления в газетах — это для лавочников. Нашим клиентам нужно что-то… тоньше. Слух. Пример. Доказательство. У вас же есть демонстрационный участок у профессора?

— Есть. Десять гектаров под овощами. И поля в Петровском, где уже стоят столбы. Но, там ещё даже рассада не высажена.

— Отлично! — глаза журналиста засверкали. — Значит, будет на что посмотреть через месяц-полтора. А пока… нужно создать интригу. Я предлагаю не рекламу, а… серию «научно-популярных» заметок. В стиле тех статей профессора. Их у меня точно купят. Не про ваши артефакты. Про современные методы земледелия. Про успехи зарубежной агрономии. Про химизацию. И между строк — намёк, что в Саратовской губернии, силами «прогрессивных помещиков и учёных», начат уникальный эксперимент по применению «новых энергетических методов стимуляции роста». Без названия и производителя. Без цены. Только намёк на сенсационные предварительные результаты. Якобы урожай ожидается втрое от обычного. Чтобы все спрашивали: «А что это за методы? Где их взять?»

— И что дальше?

— Дальше — вторая серия. Репортажи с полей. Но не с ваших. С полей обычных помещиков, которые уже купили артефакты и… допустим, остались довольны. Нужно найти двух-трёх таких, кто согласится на интервью и даст себя сфотографировать на фоне небывалых всходов. Имя, фамилия, уезд. Чтобы все знали — это не сказка. Это уже работает у соседа.

— А если таких ещё нет? Всходы-то только показаться должны.

— Значит, первые заметки выйдут через две-три недели. Как раз к появлению первой зелени. А пока я займусь «зарубежным обзором». Благо, в редакции есть парижские и лондонские газеты. Переведу, приукрашу… Главное — создать в головах картину неизбежности: будущее за наукой на земле. За культурой земледелия. Кто отстанет — разорится.

План был хорош. Он переводил продажи из плоскости «купи полезную штуку» в плоскость «вступи в клуб прогрессивных и успешных, или опоздаешь». Это работало.

— Согласен, — кивнул я. — Делай. Бюджет выделю. Но есть одно условие: ни одного прямого указания на меня, на форт или на происхождение артефактов. Только «передовая наука» и «отечественные разработки». И чтобы ни одна заметка не прошла мимо цензоров. Ты с ними теперь, я слышал, на короткой ноге?

Гиляровский самодовольно ухмыльнулся.

— После тех очерков про восстановление деревень? Да я им теперь как родной! Они сами просят «чего-нибудь светлого и прогрессивного». А я им — про науку на службе у родины. Им только того и надо. Сегодня вечером на именины пригласили к их заместителю, если что. Но он, похоже, сам ко мне присматривается, — хохотнул журналист, — Дочь у него на выданье.

Отпустив Гиляя, я взялся за вторую часть проблемы: прямые продажи. Полугрюмов был хорошим управляющим, но далеко не блестящим коммерсантом-стратегом. Уверенным исполнителем. Ему нужна была чёткая инструкция.

Я написал распоряжение: разделить клиентов на три категории. Первая — крупные землевладельцы, те, у кого от тысячи десятин и больше. Для них — персональные предложения, расчёт эффективности, скидка при оптовом заказе. Вторая — середняки, от ста до тысячи десятин. Для них — готовые комплекты «на уезд», с доставкой и установкой под ключ. Третья — мелкие, кто купит один-два столба. Для них — продажа через сеть агентов в уездных городах.

И главное — система скидок «приведи соседа». Купил сам — получи скидку, если уговоришь купить соседа. Распространение слухов через самих клиентов — самый мощный инструмент. Этакое «сарафанное радио», но в его мужском варианте.

Последним штрихом стало решение о проведении «Дня поля». Через два месяца, когда результаты на нашем демонстрационном участке и у первых клиентов будут налицо, пригласить представителей губернской власти, крупнейших землевладельцев, редакторов газет. Устроить показ, угощение, раздачу каталогов и подарков. Сделать из этого событие.

Разослав указания с нарочным в Петровское к Полугрюмову и в Саратов к дяде, я почувствовал, как хаотичная энергия начала упорядочиваться. Не просто производство и надежда на продажи. А система. Хорошая работа, как сказали бы в моём прошлом мире.

Оставалась, конечно, главная головная боль — «коллекционер» Линд и те, кто стоит за ним. Но с ними нужно было бороться другими методами. Своему знакомому жандарму я про это непонятное тело подробно написал. Пусть отработает.

А пока — сельское хозяйство. Твёрдая, понятная, земная почва, на которой можно было заработать не только деньги, но и репутацию. Репутацию надёжного поставщика чудес, которые можно потрогать руками и измерить в пудах урожая. Не только для отдельно взятой губернии — в перспективе, для всей страны.

И, возможно, именно эта скучная, агрономическая слава станет лучшей ширмой для тех, настоящих чудес, что тихо зрели в лаборатории профессора Энгельгардта и появлялись на «прилавках» у границы Купола.

— Самойлов! — открыв форточку, окликнул я своего десятника, заметив его через окно, — Зайди!

— Звали, вашбродь, — появился на пороге бывший фельдфебель, ожидая команды или приглашения.

— Что за мутанты с утра вышли? — махнул я рукой, указав на стул перед собой.

— Пф-ф… Смех один. Три коровы. Лядащие, но крупные в холке. Ни на кого не бросались, просто вышли и брели себе. Два Камня с них достали. А мясо… его же полдня варить надо. Ужасть, какое жёсткое! Зато шкура крепкая, с толстым волосом. Парни полдюжины ножей затупили, пока их разделывали. Но с мясом… тут без чудо-котла нашего профессора не обойтись, — словно сам того не заметив, причислил Самойлов моего дядюшку к себе в отряд, — В его волшебной кастрюле даже кости, и те развариваются.

Это он про котёл — скороварку. Обещать пока ничего не буду. Первые тесты ранее сваренной тушёнки у нас с дядюшкой через неделю. Если там магия из мяса «выдохнется», то не стоило и огород городить. «Волшебной тушёнки» не выйдет.

— Васильков про трофеи знает?

— Так он разделкой и командовал, — пожал плечами бывший десятник.

Хм. По-справедливости мне бы его официально в сотники переименовать. Но… нет тут пока такой традиции. Я про то, чтобы барин сам звания назначал. А впрочем… Отряд у меня или не отряд? А раз он только мне подчиняется, то быть посему!

— Подготовь послезавтра общее построение и себе форму соответствующую. Объявлю тебя сотником!

— Вашбродь…

— Иди, Самойлов, иди, — выпроводил я его, чтобы не видеть, как скупая мужская слеза капает на усы, уже начинающие изрядно седеть.

Пытаюсь осмыслить, что услышал.

Так-то мы привыкли, что из-под Купола вырываются агрессивные тварюшки — мутанты, а не меланхоличные коровы — переростки. Это знак? Или дело в их происхождении? В том, что они привыкли к людям и никогда не были дикими.

Или, возможно, дело было в самом Куполе. Вернее, в том, что внутри него. Может быть, Аномалия, получив от нас образцы культурных растений, семян, сложных артефактов, начала экспериментировать не только с неорганической материей? Не просто «обрабатывать» и «возвращать», а создавать нечто новое, используя попавший внутрь биологический материал?

Мысль была одновременно захватывающей и пугающей. Если Аномалия способна воспринимать и воспроизводить — пусть и в искажённом виде — формы земной жизни, то границы нашего «обмена» расширялись до невообразимых пределов. Мы могли получить не просто кристаллы или ткань. Мы могли получать новых животных. Новые растения. Или нечто промежуточное.

Мне срочно нужно было обсудить это с профессором. Но он был в Петровском, в самой гуще посевной. Я решил дождаться вечера и направился в лабораторию — ту самую, не в центральной усадьбе, где он оставил часть оборудования и свои записи, а у отставного полковника. А пока что приказал Василькову: если из-под Купола выйдет что-то неагрессивное и непривычное — не убивать без крайней нужды. Попытаться отогнать обратно или изолировать. Нам нужны образцы. Живые.

Вечером, когда сумерки сгустились, я подошёл к лаборатории. В прихожей, к своему удивлению, я столкнулся с Карташёвым. Отставной полковник сидел в кресле перед дверью, нервно теребя усы.

— Барон, — отрывисто кивнул он. — Я к профессору. По делу. Чрезвычайно важному!

— Профессора нет, он в Петровском. Что случилось?

Карташёв помялся, оглянулся по сторонам и понизил голос.

— У нас на форпосте… с прибором что-то. Тот, что вы после прошлого обмена привезли. Осколок с искрой.

Моё внимание обострилось.

— Что с ним?

— Он… ожил. Или как это сказать. Искорка внутри начала пульсировать быстрее. И не просто так. Сначала — ритмично, как сердце. А сегодня… стала выдавать какие-то вспышки. Короткие и длинные. Как будто… — он замялся, — Как будто азбукой Морзе. Только я этой азбуки не знаю.

Ну, так-то эту азбуку Морзе уже лет сорок, как изобрели и в телеграфном общении пользуют.

Ледяная волна пробежала по коже. Осколок был «ответом» на мой вопрос о возможности использования артефактов бездарными. Он был не просто индикатором. Он был передатчиком. Или приёмником.

— Показывайте, — коротко сказал я.

Мы молча добрались до форпоста. В казарме, в отдельной комнатке, которую Карташёв использовал как свой кабинет, на столе под стеклянным колпаком лежал тот самый прозрачный осколок. Внутри него изумрудная искорка действительно пульсировала, вспыхивая с чёткой периодичностью: три коротких вспышки, пауза, одна длинная, снова пауза, две коротких… Схемы повторялись, но не были хаотичными. Это был какой-то код.

Я сел за стол, достал бумагу и карандаш. Начал записывать: точка, точка, точка, тире… Получалась последовательность. Она не была знакомой мне азбукой Морзе — по крайней мере, для русских или латинских букв. Но ритм был нарочитым, искусственным. Это было сообщение.

— Когда это началось? — спросил я, не отрывая глаз от пульсирующего света.

— Сегодня утром. Сразу после того, как те коровы вышли. Я подумал, может, совпадение…

— Не совпадение, — пробормотал я. — Это отклик. Они увидели, что мы не убили тех тварей сразу. Или… они сами их выпустили, как пробный шар. А теперь дают знать, что видят нашу реакцию. Или хотят установить связь.

Я смотрел на записанные точки и тире. Нужен был ключ. Простой бинарный код? Или что-то сложнее, связанное с энергетическими паттернами? Мне нужен был Энгельгардт с его аналитическим умом. Или…

Или нужно было попробовать ответить тем же.

— Полковник, распорядитесь чтобы принесли мои седельные сумки, — там у меня один из тех дисков. Тяжёлых, тусклых.

Сумки принесли и я нашёл там диск. Я взял его в одну руку, а другой прикоснулся к осколку, сняв колпак. Энергия диска тут же отозвалась слабым гулом. Искорка в осколке вспыхнула ярче и замерла, будто ожидая.

Я медленно, кончиком пальца, коснулся поверхности диска, пытаясь передать не мысль, а простой образ. Ритм. Точка-точка-точка. Пауза. Точка-тире-точка. Пауза.

Ничего. Осколок молчал.

Тогда я попробовал иначе. Закрыв глаза, я представил не код, а картинку. Трёх коров. И рядом — знак вопроса.

Искра в осколке вдруг погасла, а потом вспыхнула одним долгим, ровным светом. Потом снова погасла. И снова замерцала, но уже другим кодом: долгий-долгий-короткий.

Это было не объяснение. Это было подтверждение. «Да, мы. Да, связаны». Или что-то в этом роде.

Я отстранился, чувствуя, как от напряжения болит голова. Контакт был. Прямой, почти интерактивный. Но «язык» оставался тарабарским. Мы обменивались символами, не зная языка и грамматики.

— Полковник, — сказал я, обернувшись к Карташёву. — Этот осколок и диск отныне — объекты строжайшей секретности. Никому о них. Ни слова. Вы будете вести журнал наблюдений. Записывайте все изменения в пульсации. Все коды. И если искорка начнёт реагировать на что-то ещё — на приближение людей, на время суток, на погоду — отмечайте и немедленно докладывайте мне.

— Понял, — твёрдо сказал Карташёв. В его глазах горел не страх, а азарт старого солдата, получившего сверхсекретное задание. — Будет как шифрограмма на передовой. Не извольте беспокоится!

Возвращаясь в свою усадьбу, я думал о том, что Кольцо вокруг Купола теперь было нужно не только для защиты от внешних интересантов. Оно защищало и сам процесс этого тихого, медленного диалога. Диалога, который с каждым днём становился всё сложнее. Сначала — обмен товарами. Потом — обмен идеями, зашифрованными в материи. Теперь — попытка прямого общения через код.

Аномалия не просто торговала. Она училась. И учила нас. Медленно, осторожно, как дикое, но умное животное, которое начинает узнавать в человеке не врага, а… партнёра по странной игре.

И в этой игре наши сельскохозяйственные артефакты, наша «скучная» слава, были не просто ширмой. Они были фундаментом. Прочным, земным, понятным всему миру основанием, на которое мы могли опереться, строя нечто несравненно более высокое и опасное. И первые флегматичные, а не агрессивные «коровы-переростки» были тому подтверждением. Мост между мирами начинался не с великих открытий, а с корма для скотины и урожая пшеницы. И, возможно, это был самый мудрый путь из всех возможных.

А язык… Пожалуй, это одно из главных достижений человечества.

Он стал тем уникальным инструментом, который позволил людям не просто общаться, но и передавать знания, культуру, опыт из поколения в поколение. Благодаря языку мы можем делиться мыслями, чувствами, переживаниями, создавать произведения искусства и научные открытия.

Без языка невозможно себе представить развитие цивилизации. Именно он позволил человечеству выйти за пределы простого выживания, создав сложные социальные структуры, государства, правовые системы. Язык стал основой для формирования мышления, позволив нам анализировать, рассуждать, творить.

Каждый язык — это не просто набор слов и правил, это целая вселенная культуры, истории и мировоззрения народа. Он хранит в себе мудрость веков, отражает особенности национального характера и менталитета. Изучая языки, мы открываем для себя новые горизонты понимания мира и самих себя, но и достижения чужой культуры. Громадное поле для расширения мозгов!

— И что, они предлагают мне изучить язык их мира? — задал я сам себе вопрос, на который никто другой не ответит.