Реинкарнация архимага 5

Глава 21 Новые знакомства

Утро в Петровском выдалось на редкость спокойным.

Но не успел я толком насладиться тишиной и допить вторую кружку кофе, как в дверь постучали. Вошёл Федот с конвертом в руках.

— Владимир Васильевич, только что нарочный из города прискакал. Велено лично в руки передать.

Я взял конверт, сломал сургучную печать. На плотной гербовой бумаге витиеватым почерком было выведено:

— "Милостивый государь, Владимир Васильевич!

Имею честь покорнейше просить Вас пожаловать ко мне для дружеской беседы по делам, касающимся общих наших интересов и пользы дворянского собрания. Буду ожидать Вас завтра, в полдень, в моём доме на Дворянской улице.

Всегда готовый к услугам,

Губернский секретарь Хрисанф Михайлович Готовицкий,

Камышинский уездный предводитель дворянства".

Я перечитал письмо дважды. Готовицкий… С этим господином мы пересекались не часто, в основном на дворянских собраниях и однажды я даже был у него в гостях. Человек он влиятельный, в возрасте, с большими связями в губернском правлении. И вдруг — «дружеская беседа». Интересно, что ему от меня нужно?

— Федот, передай на конюшню, чтобы завтра к десяти утра пролётку готовили. И Самойлова ко мне позови.

— Слушаюсь, — денщик исчез так же быстро, как появился.

Через несколько минут вошёл сотник, по обыкновению подтянутый и серьёзный.

— Звали, вашбродь?

— Звал, Илья. Завтра еду в город к Готовицкому. Поедешь со мной. Возьми двоих надёжных бойцов верхами, пускай за пролёткой следуют, но в глаза не бросаются. В городе всякое бывает.

— Понял, — кивнул Самойлов. — А что за дело?

— Пока не знаю. Но предводитель дворянства просто так не зовёт. Либо на ковёр, либо с предложением.

— А вы чего больше опасаетесь?

— Предложений, — честно признался я. — Откажешь — обидится. Согласишься — влипнешь в историю. Но посмотрим.

Наутро, ровно в полдень, я входил в особняк Готовицкого на Дворянской. Особняк был старый, похоже, ещё екатерининских времён, с колоннами и лепниной, но содержался в образцовом порядке. Видно было, что хозяин — человек основательный и средств на представительство и его содержание не жалеет.

Встретил меня сам Хрисанф Михайлович — высокий, сухощавый старик с бакенбардами и цепким взглядом из-под густых бровей. Одет был по-домашнему, но со вкусом — в сюртук тонкого сукна и с неизменной золотой цепочкой часов на животе.

— Барон! — распахнул он руки в приветственном жесте. — Рад, рад видеть! Проходите в кабинет, там и побеседуем, наедине, без лишних ушей.

Кабинет у него был под стать хозяину — шкафы тёмного дерева с книгами в кожаных переплётах, тяжёлые портьеры, большой письменный стол, заваленный бумагами, и несколько кресел у камина, где уже был накрыт небольшой столик с графинами и закусками.

— Присаживайтесь, Владимир Васильевич, — указал он на кресло. — Водочки? Коньячку? Или, может, чаю?

— Пожалуй, коньяку, — выбрал я, понимая, что разговор предстоит не на пять минут.

Мы чокнулись, выпили, закусили. Хрисанф Михайлович крякнул довольно и приступил к делу.

— Я, барон, человек старый, светский, и ценю своё время, — начал он без предисловий. — Поэтому буду с вами откровенен, как с человеком, который за короткий срок сумел доказать свою деловитость и, осмелюсь сказать, ум.

— Весь в внимании, — склонил я голову.

— Дело вот в чём. По губернии пошли разговоры о вашем небывалом урожае. Профессор Энгельгардт, ваш дядюшка, человек известный, ему верят. Но верят на слово, а хочется… документально. Сами понимаете, в наше время, когда из столицы то и дело требуют отчётов и показателей, такой урожай — это не просто гордость губернии, это… государственной важности событие!

Я слушал и кивал, стараясь не показывать удивления. Готовицкий говорил почти теми же словами, что и я недавно профессору. Совпадение? Или… Или это он так технично меня подготавливает к тому, что тоже желает поучаствовать в дележе наград.

— И вот я, как предводитель дворянства, обязан инициировать создание комиссии, которая бы засвидетельствовала этот урожай. С привлечением лучших агрономов, чиновников из палаты государственных имуществ и, возможно, даже кого-то из министерства земледелия. Вы меня понимаете?

— Понимаю, Хрисанф Михайлович, — ответил я осторожно. — И даже более того — не так давно мы с дядюшкой как раз обсуждали эту идею. Он собирается писать письмо своему знакомому из комитета по земледелию с предложением возглавить такую комиссию.

Готовицкий удовлетворённо хмыкнул.

— Умён ваш дядюшка. И вы, барон, тоже не лыком шиты. Но есть один нюанс.

— Какой же?

— Комиссия комиссией, но пока она соберётся, пока приедет, пока оформит документы — время уйдёт. А урожай, говорят, у вас уже почти готов. Не ждать же, пока он перестоит или осыплется?

— Это верно, — согласился я. — Но мы можем начать уборку части полей до приезда комиссии, а для фиксации результатов пригласить местных чиновников, нотариуса, кого-то из уважаемых помещиков. Это будет предварительная фиксация, а комиссия потом её подтвердит уже по факту осталного урожая.

Готовицкий постучал пальцем по столу, но покачал головой.

— Дельно. Очень дельно. Но я не затем вас позвал, чтобы только об урожае говорить. Есть у меня к вам, барон, дело более деликатное.

Я внутренне подобрался. Вот оно.

— Слушаю вас.

Хрисанф Михайлович встал, прошёлся по кабинету, остановился у окна, глядя на улицу.

— Слышал я, что вы земли вокруг Купола скупаете. Много земель. И цену даёте хорошую, даже за те участки, которые под Зону ушли.

— Есть такое, — признал я. — Но цена зависит от состояния земель и близости к Зоне. За те, что уже внутри, я даю символическую плату, больше как жест доброй воли. За те, что рядом — по договорённости.

Готовицкий резко обернулся.

— А зачем вам это, барон? — спросил он прямо, глядя в глаза. — Что вы с этими землями делать будете? Там же ничего не растёт, скотина дохнет, люди болеют. Это мёртвая зона, пропащая.

Я вполне спокойно выдержал его взгляд.

— Хрисанф Михайлович, а вы сами в это верите? Что там — мёртвая зона?

— А во что же ещё? — усмехнулся он. — Официальные отчёты, военные сводки — всё одно говорят: Зона опасна, Зона смертельна, приближаться нельзя.

— А я там был, — спокойно сказал я. — И не раз. Ещё с Булухты начал. И не просто был, а изучал, что там внутри. Как видите, с этой Аномалией пока мне удаётся решать вопросы вполне мирно. Главное, чтобы никто другой её на агрессию не спровоцировал.

Готовицкий замер. Потом медленно подошёл к креслу и сел, не сводя с меня глаз.

— Вы шутите?

— Нисколько. Я действительно установил контакт с Аномалией. И то, что я узнал, переворачивает всё, что мы прежде думали о Куполе.

Я кратко пересказал ему крайне урезанную версию — без подробностей, но достаточно, чтобы он понял главное: Купол не враг, он довольно необычная Сущность из другого мира, как и я (эту часть я, конечно, опустил), он страдает, он хочет мира, и его можно кормить мукой, получая взамен как минимум — пристойное поведение.

Готовицкий слушал молча. Когда я закончил, он долго сидел неподвижно, потом потянулся к графину, налил себе полную рюмку коньяку, выпил залпом, крякнул.

— Владимир Васильевич, — сказал он хрипловато, — Вы либо гений, либо безумец. Но я склоняюсь к первому. Слишком уж складно у вас всё получается. И урожай, и артефакты, и земли… Значит, вот для чего вам эти участки?

— Да, — кивнул я. — Я хочу окружить Купол своими владениями. Создать буферную зону, где я смогу контролировать доступ, кормить его, изучать, защищать. И защищаться, если что.

— А дворяне, чьи земли вы покупаете? Они знают, зачем вам это?

— Знают только то, что я плачу хорошие деньги. Остальное их не касается. Но если вы, Хрисанф Михайлович, поможете мне ускорить этот процесс, я буду крайне признателен. И даже готов уступить вам «право первой ночи» на оглашение важной губернской инициативы.

Готовицкий усмехнулся.

— Ах вы, хитрец! Вот куда вы клоните! Хотите, чтобы я, как предводитель дворянства, повлиял на колеблющихся помещиков, чтобы они быстрее продавали вам свои пропащие земли?

— Именно, — не стал скрывать я. — И не только повлияли. Я хочу, чтобы комиссия, которая приедет фиксировать урожай, заодно засвидетельствовала и пользу моего соседства с Куполом. Чтобы официально было признано: барон Энгельгардт не вредит, а помогает. Что его деятельность идёт на благо губернии и, осмелюсь заметить, всего Отечества.

Готовицкий задумался. Долго молчал, перебирая пальцами по подлокотнику кресла. Потом поднял на меня взгляд.

— А вы знаете, Владимир Васильевич, ведь это может сработать. Комиссия, официальное признание, ваши заслуги перед дворянством и губернией… Это прикроет вас от любых нападок. Даже если кто-то из завистников попытается что-то сказать, у вас будет бумага с подписями и печатями.

— Именно так я и рассуждал, — улыбнулся я.

— Но есть условие, — поднял палец Готовицкий. — Вы должны будете поделиться частью вашего плана с местными чиновниками. Не со всеми, конечно, а с теми, кого я укажу. Пусть учатся у вас, пусть пробуют выйти на влиятельных лиц, а заодно и вас защищают, каждый по своей линии.

Я на мгновение задумался. Делиться секретами? С незнакомыми людьми? Нет! Рискованно. А вот славой и почестями — запросто. Опять же, без поддержки местной элиты мне не обойтись. А Готовицкий — довольно ключевая фигура.

— Согласен, — сказал я твёрдо. — Но с одним условием: любые визиты к Куполу только под моим контролем. Я не собираюсь туда допускать кого попало. Чревато, знаете ли…

— Идёт, — кивнул Готовицкий. — Я сам отберу кандидатов для взаимодействия с вами. Трёх — четырёх, не больше. Пусть учатся, а там видно будет.

Мы чокнулись ещё раз, теперь уже за сделку.

— А теперь, барон, — Хрисанф Михайлович хитро прищурился, — Расскажите-ка мне подробнее про ваши дела с Аномалией. Это же надо! Живая, мыслящая тварь… или не тварь? Как её называть?

— Разум, — ответил я. — Просто Разум. Он не тварь, он личность. И ему очень одиноко.

Готовицкий покачал головой.

— Чудеса… Ладно, давайте-ка ещё по одной, и я расскажу вам, кто из наших помещиков особенно упрямится и не хочет продавать земли. Может, вместе придумаем, как их убедить.

До самого обеда мы просидели в кабинете, обсуждая планы, стратегии и возможные препятствия. Готовицкий оказался не только хорошим собеседником, но и опытным человеком, с острым умом и практической хваткой. Он быстро схватывал суть моих идей и предлагал дельные поправки.

К концу разговора у нас был готов целый план действий:

1. Максимально ускорить создание комиссии по фиксации урожая, включив в неё нужных людей.

2. Через комиссию провести официальное признание полезности моей деятельности.

3. Используя это признание, надавить на колеблющихся помещиков, чтобы они продавали земли.

4. Доложить губернатору о «мирном сосуществовании» с Куполом, как о великом достижении губернской науки и хозяйства.

Уезжал я от Готовицкого уже после обильного застолья, усталый, но довольный.

Самойлов, дремавший в пролётке, встрепенулся при моём появлении.

— Ну как, вашбродь?

— Лучше некуда, Илья Васильевич. Едем домой. Завтра много дел.

По дороге я думал о том, как удачно всё складывается. Ещё полгода назад я был один, без связей, без поддержки. Зато теперь у меня есть союзники. И все они, так или иначе, заинтересованы в моём успехе.

А главное — у меня есть Разум. Тот, кто понимает моё желание вернуться домой лучше всех в этом мире. Тот, кто тоже хочет найти себе дом.

И если по дороге в свой саратовский особняк я ещё раздумывал, возвращаться мне сегодня в Петровское или в Саратове заночевать, то все сомнения решила записка от Ларисы Адольфовны. Она приглашала меня на ужин и «для важного разговора».

Я как чувствовал, что прибыть мне стоит «при параде».

Потому и распорядился, чтобы из гардероба достали свежий фрак, накрахмаленную рубашку и все мои ордена, включая свежеполученный Станислав. Федот, мотавшийся со мной в качестве камердинера, понимающе кивнул и побежал распоряжаться насчёт горячего утюга.

— Владимир Васильевич, а галстук какой: строгий или модный, с широким узлом? — уточнил он, примеряясь к моей шее.

— Строгий, — решил я. — К фраку строгий лучше. И запонки те, с бриллиантами, что Канин откуда-то достал.

Федот одобрительно цокнул языком. Есть него какой-то свой, врождённый вкус, и он явно гордится, что ему доверяют такие ответственные вещи.

Через час я стоял перед зеркалом и остался доволен. Фрак сидел идеально (портной в Саратове оказался золотом), ордена поблёскивали в свете свечей, запонки переливались огнями. Из зеркала на меня смотрел не провинциальный помещик, а чуть ли не столичный лев, готовый покорять любые салоны.

— Хорош, — коротко оценил я отражение. — Хоть сейчас на приём к Императору.

Особняк Янковских я знал, как родной. Но сегодня подъезжал с особым чувством — записка была слишком интригующей, чтобы не насторожиться.

Встретил меня вышколенный лакей в ливрее, принял верхнее платье и проводил в гостиную. Лариса Адольфовна, как всегда элегантная, в платье тёмно-синего шёлка, поднялась мне навстречу с улыбкой, в которой читалось и удовольствие, и лёгкое лукавство.

— Владимир Васильевич! — протянула она мне руку для поцелуя. — Как я рада, что вы смогли приехать. Выглядите безупречно, как всегда.

— Лариса Адольфовна, — поцеловал я её пальцы, — Ваше приглашение — закон. Я лишь его покорный исполнитель.

— Ой, не льстите старухе, — отмахнулась она, но глаза её довольно блеснули. — Проходите, проходите. У нас сегодня почти семейный вечер. Я хочу познакомить вас с одной очаровательной особой и, надеюсь, нашей будущей партнёршей.

Я внутренне подобрался. «Почти семейный вечер» и «очаровательная особа» в устах такой опытной свахи, как Янковская, могли означать что угодно. Но в данном случае, судя по контексту, речь шла о делах.

В гостиной, кроме нас, уже сидела девушка. И сидела она так, что сразу было видно — не просто гостья, а человек, который здесь чувствует себя почти как дома. Одета строго, но дорого, осанка безупречная, руки сложены на коленях, взгляд прямой и открытый.

— Позвольте представить, — Лариса Адольфовна взяла девушку под руку и подвела ко мне, — Эмилия Максимилиановна Бехагель фон Адлерскрон*. Дочь моего давнего друга и, смею надеяться, наша будущая соратница по коммерции.

* Основателями волжского пароходства «Самолёт» были титулярный советник Максимилиан Густавич Бехагель фон Адлерскрон и отставной капитан флота Владимир Александрович фон Глазенап.

Я поклонился, стараясь не выказать удивления. Фамилия была мне знакома — одно из двух крупнейших пароходств на Волге, «Самолёт», гремело на всю губернию. Но чтобы дочь титулярного советника, да ещё с такой фамилией, занималась коммерцией лично? Это было необычно.

— Эмилия Максимилиановна, — произнёс я, целуя её руку, — Рад знакомству. Ваш батюшка — легендарная личность на Волге. Про его пароходы знают все от Твери до Астрахани.

Девушка улыбнулась, и улыбка у неё оказалась тёплой, не дежурно-светской.

— Благодарю, Владимир Васильевич. Отец действительно много сделал для пароходства. Но, как это часто бывает, за мужскими достижениями не всегда замечают женский вклад. А я, признаться, в делах пароходства участвую активно.

— И очень успешно, — вставила Янковская, подталкивая нас к дивану. — Присаживайтесь, господа. Ужин подадут через полчаса, вы пока — побеседуйте, а я на кухне распоряжусь.

И она исчезла с ловкостью, которая выдавала в ней опытную хозяйку, умеющую создавать нужные ситуации.

Мы с Эмилией Максимилиановной остались вдвоём. Повисла небольшая пауза, которую я решил заполнить светской беседой.

— Вы давно знакомы с Ларисой Адольфовной? — спросил я, устраиваясь в кресле поудобнее.

— О, с детства, — ответила девушка. — Она дружила с моей матушкой. А после того, как мама… ушла, Лариса Адольфовна на какое-то время стала для меня почти второй матерью. — В голосе её на мгновение мелькнула грусть, но она быстро взяла себя в руки. — Но довольно обо мне. О вас, Владимир Васильевич, в Саратове говорят столько, что я чувствую себя почти знакомой с вами.

— И что же говорят? — поинтересовался я с лёгкой усмешкой. — Надеюсь, ничего слишком ужасного?

— Напротив, — Эмилия Максимилиановна внимательно посмотрела на меня. — Говорят, что вы гениальный изобретатель, удачливый помещик и… опасный сердцеед. Последнее, правда, с оттенком зависти со стороны мужской половины губернии.

Я рассмеялся.

— Сердцеед? Это, наверное, про мои отношения с крестьянками? — решил я быть откровенным, раз уж разговор пошёл в таком ключе. — Должен вас разочаровать: это скорее хозяйственная необходимость, чем романтические похождения.

— Знаю, — кивнула она. — Лариса Адольфовна мне рассказывала. И, признаться, я нахожу это… разумным. Вы не скрываете своих действий, не лицемерите, не строите из себя чрезмерно добродетельного дворянина. Это вызывает уважение.

Я удивился. Девушка из хорошей семьи, дворянка, и так спокойно говорит о таких вещах? Впрочем, времена меняются, да и Эмилия, судя по всему, была не из тех кисейных барышень, что падают в обморок от одного слова «любовница».

— Благодарю за честность, — ответил я. — А теперь, раз мы так откровенны, может, перейдём к делу? Лариса Адольфовна намекнула на некоторые коммерческие интересы.

Эмилия Максимилиановна чуть подалась вперёд, и в её глазах загорелся деловой огонёк.

— Вы правы. Я не просто так напросилась на этот ужин. Дело вот в чём: наше пароходство «Самолёт» заинтересовано в расширении грузоперевозок. Но есть одна проблема — конкуренция с «Кавказом и Меркурием» обостряется, нам нужно предлагать клиентам что-то особенное, чего нет у них. И тут вы, артефактор!

— И вы думаете, что мои артефакты могут стать этим «особенным»?

— Именно! — она даже хлопнула в ладоши от восторга, что я так быстро понял её мысль. — Представьте: пароходы, оснащённые вашими защитными амулетами от пожаров, от кораблекрушений, от… ну, мало ли что в пути случается. Это же колоссальное преимущество! Купцы будут выбирать наши суда, зная, что груз в большей сохранности.

Я задумался. Идея была здравая. Артефакты для транспорта — это то, о чём я пока не думал, а зря. Волга — огромная торговая артерия, пароходство — серьёзный бизнес. Если удастся заключить договор с «Самолётом», это откроет новые горизонты.

— Но есть нюанс, — осторожно сказал я. — Артефакты требуют подпитки. Не энергией, нет, но… вниманием. Их нужно проверять, иногда обновлять. Это не разовое вложение, а постоянное сотрудничество.

— Мы готовы к этому, — твёрдо ответила Эмилия. — Более того, отец уполномочил меня вести переговоры о долгосрочном контракте. Если вы согласны, мы можем обсудить детали уже завтра, в конторе пароходства.

— А сегодня? — улыбнулся я. — Сегодня просто ужин и приятная беседа?

— Сегодня — просто ужин, — кивнула она, и в её улыбке мелькнуло что-то… нет, не кокетство, а скорее любопытство. — Я давно хотела познакомиться с человеком, который сумел подружиться с Куполом. Лариса Адольфовна рассказала мне немного… вы не против?

Я на мгновение задумался. Насколько можно доверять этой девушке? С одной стороны, рекомендация Янковской — серьёзный аргумент. С другой — тайна есть тайна.

— Расскажу, но не всё, — решил я. — То, что знают многие — про то, что я пытаюсь с ней не воевать, а дружить. А то, что касается… личного общения, оставим для более близкого знакомства.

— Договорились, — легко согласилась она.

В этот момент вернулась Лариса Адольфовна, а за ней лакеи внесли закуски и вино.

— Ну что, молодые люди, — пропела она, — Подружились? Нашли общий язык?

— Нашли, — ответили мы почти хором и рассмеялись.

Ужин прошёл великолепно. Лариса Адольфовна, как опытная хозяйка, умело направляла беседу, не давая ей скатываться в скучные деловые обсуждения, но и не превращая её в пустую светскую болтовню. Эмилия оказалась не только умной, но и остроумной собеседницей, с тонким чувством юмора и широким кругозором. Мы говорили о литературе (она обожала Тургенева, я — Чехова, и мы сошлись на том, что оба гениальны), о музыке (она играла на фортепиано, я признался, что только слушаю), о путешествиях (она мечтала увидеть Европу, я — вернуться… но эту мысль я, конечно, не озвучил).

После ужина, когда подали десерт и ликёры, Лариса Адольфовна вдруг сказала:

— Владимир Васильевич, а ведь Эмилия не только в пароходстве помогает. У неё свой небольшой бизнес — она скупает у помещиц старинные кружева и вышивки и перепродаёт их в столицу. Представляете? И очень успешно.

— Правда? — удивился я. — Это же требует тонкого вкуса и знания рынка.

— Требует, — согласилась Эмилия. — Но я люблю красивые вещи и умею их ценить. Кстати, Лариса Адольфовна сказала, что у вас в Петровском есть удивительные образцы вышивки, которые делают местные мастерицы?

Я вспомнил, что действительно, бабы в сёлах, вдохновлённые моими артефактами, иногда вышивали узоры, которые потом использовались в оберегах. Некоторые вещи получались на удивление красивыми.

— Есть, — кивнул я. — Если интересно, могу показать при случае.

— Очень интересно, — оживилась она. — Может быть, даже удастся совместить полезное с приятным — и кружева посмотреть, и дела обсудить.

— Почему бы и нет? — улыбнулся я. — Приезжайте в Петровское. Хотя бы через неделю, когда у нас комиссия будет работать. Заодно увидите наш знаменитый урожай.

— Комиссия? — переспросила Лариса Адольфовна. — Какая комиссия?

Я кратко рассказал о планах с профессором и Готовицким. Женщины слушали с большим вниманием.

— Ай да Владимир Васильевич, — покачала головой Янковская. — Всех обскакали. И урожай, и комиссия, и дворянство на свою сторону перетянули. Ну, молодца!

— Лариса Адольфовна, вы тоже мне помогли, — заметил я. — Без ваших связей у меня бы не было и половины таких знакомств.

— Ой, льстец, — отмахнулась она, но было видно, что похвала приятна.

Разговор затянулся далеко за полночь. Когда я наконец собрался уходить, Эмилия подала мне руку и сказала:

— Владимир Васильевич, я очень рада знакомству. Надеюсь, оно перерастёт в долгое и плодотворное сотрудничество. И не только деловое.

Я поцеловал её руку, чувствуя лёгкое пожатие пальцев.

— Взаимно, Эмилия Максимилиановна. Жду вас в Петровском.

На улице меня ждал Самойлов, мирно дремавший в пролётке, к которой был привязан его конь.

— Ну что, вашбродь, домой?

— Домой, Илья. Завтра важный день — В пароходство ехать, предварительный контракт подписывать.

Самойлов крякнул, кучер тронул лошадей, и мы покатили по пустынным ночным улицам Саратова. А я всё думал об этой удивительной девушке. Эмилия Бехагель фон Адлерскрон — имя, которое стоило запомнить. И не только из-за пароходства.