Реинкарнация архимага 5

Глава 14 Страда

А у нас началась страда… И нет — это не относилось к началу сельхозработ, хотя и до них уже недалеко. Ждём, когда земля хоть немного просохнет.

Страда началась по артефактам. И по письмам.

Несмотря на то, что каждый артефакт был снабжён подробной инструкцией, в которой всё до мелочей было прописано, покупатели писали письма, желая подтверждений своим решениям. Наиболее часто повторялся вопрос — а правильно ли он, помещик, разместил артефакт на своём поле весьма необычной формы. Обычно в таких случаях прилагался чертёж, выполненный от руки, с указанием примерных размеров.

На такие письма в России принято отвечать. Иначе можно недобрую славу заслужить. И всем глубоко плевать, что у меня совершенно нет времени на эту переписку, а решение геометрических задач в стоимости артефакта не предусмотрено. Но я выкрутился! И не поверите, как просто — Вера!

В смысле — дочь профессора.

Наше с профессором предложение — стать секретарём Рода Энгельгардтов, она восприняла с волнением и удовольствием. А обещанный оклад за работу — сорок рублей в месяц, заставил её покраснеть и счастливо захлопать глазами. За дочь профессор поручился — сметлива и старательна. Просто в тот момент, мы ещё не предполагали, насколько!

Свои первые ответы на письма она показала отцу, а тот и мне привёз пару образцов. Безупречно составленное письмо, наверняка не без участия её матушки, написанное каллиграфическим почерком, и план участка, с тремя кругами, заштрихованными разным цветом. Зона сильного, среднего и слабого воздействия артефакта. И внизу гордая подпись — секретарь Рода Вера Александровна Энгельгардт.

— Отлично! Пожалуй, я бы лучше и понятней не написал! — оценил я качество работы, — Предлагаю поднять ей оклад на десять рублей в месяц.

— Не рано ли? — засомневался счастливый отец.

— Получив такое письмо любой помещик почешет в затылке, а затем ещё три артефакта закажет! — воодушевлённо заверил я профессора, — А затем не раз перед соседями похвастается.

— Может не любой, — приспустил он градус моих эмоций, — Но какая-то финансовая отдача безусловно будет.

— Вот и не стоит жадничать. А Вере передайте моё искреннее восхищение и благодарность, — добавил я от чистого сердца.

Уф-ф… Какую заботу она с нас сняла!

— Может стоит мне в очередной статье по размещению артефактов подробней пройтись? — задумался профессор, глядя на письма дочери.

— И про минеральные удобрения ещё раз написать, — подсказал я ему, напоминая то, о чём мы не раз говорили долгими зимними вечерами, — Но пока мы не увидим на страницах газет восторженные отклики помещиков, которые сейчас недоверчиво покупают артефакты и удобрения «на пробу», аграрной революции в России не произойдёт.

— А ты не замахиваешься ли широко, племянник? — Александр Николаевич отложил пару писем, которые мы только что обсуждали, и снял очки, протирая стёкла замшевой тряпицей. — Революция… Слово-то какое нехорошее. В столице за одни такие слова и в Сибирь сослать могут. Не ровён час, пристав какой услышит.

Я усмехнулся.

— Дядюшка, местный пристав сам у меня артефакт для огорода купил. За полцены, по знакомству. И теперь его капуста размерами с тыкву будет. Так что пристав теперь за мои революции сам кого хошь в Сибирь сошлёт.

Профессор хмыкнул, но глаз не поднял — всё протирал стёкла, хотя те уже давно блестели. Я знал эту его привычку — когда волнуется или обдумывает что-то важное, обязательно найдёт занятие для рук.

— Ты вот что скажи, — начал он после паузы. — Цифры. Конкретные цифры. В статьях я писал об «увеличении урожайности». Об «эффективности минеральных удобрений в сочетании с артефактами». Но ты мне, как артефактор и как… как человек, который с Зоной разговаривает, скажи прямо. На сколько? На сколько реально можно поднять урожай?

Я подошёл к окну. За ним, на ещё не просохшем поле, работники возились с инвентарём, готовились к севу. Обычные мужики в обычных лаптях. Которые через месяц-другой должны были увидеть нечто необычное.

— Помните, Александр Николаевич, мы с вами в декабре опыты ставили? В теплице? С рожью и пшеницей?

— Помню, — профессор оживился. — Три одинаковых делянки. Одна — контрольная, без ничего. Вторая — с вашими артефактами, но без удобрений. Третья — с артефактами и с моими фосфоритами.

— И что мы получили?

— Контрольная — обычный урожай, как в поле. Вторая — в три с половиной раза больше. Третья… — он запнулся, будто до сих пор не верил собственным записям. — Третья дала в пять с половиной — шесть раз больше контрольной. Но это же теплица, племянник! Это идеальные условия! В поле…

— В поле будет меньше по весу, но не в пропорциях. Они, скорей всего останутся на уровне опытов, — согласился и не согласился я. — Не намного. Если, конечно, помещик не дурак и выполнит все инструкции.

Я вернулся к столу, сел напротив.

— Вот смотрите. Артефакт сам по себе даёт прирост. Но он не пашет, не сеет, не поливает. Он только создаёт условия. Помогает зерну взять из земли всё, что можно. А если в земле этого «всего» нет? Если почва истощена десятилетиями хищнического хозяйства?

Профессор кивнул, подхватывая мысль.

— Тогда артефакт вытянет последнее и урожай будет, но земля умрёт. На следующий год — пустыня.

— Именно. А минеральные удобрения, ваши фосфориты и прочие, возвращают земле силу. Не на один год — на десятилетия. Артефакт плюс удобрения — это не просто урожай, а восстановление пашни. Система. Круговорот.

Я достал из ящика стола лист с расчётами, которые вёл последние недели.

— Я тут прикинул. Если взять среднюю помещичью землю в нашей полосе, не чернозём, а так… суглинки да подзолы… Обычный урожай ржи — сам-три, сам-четыре. С одним артефактом — сам-семь, сам-восемь. С артефактом и правильным внесением фосфоритов по вашей методе — сам-двенадцать, сам-пятнадцать.

Профессор присвистнул. Для него, агронома-практика, эти цифры значили больше, чем для любого министра, придуманные сводки.

— Сам-пятнадцать… — повторил он. — Это же… это же прокормить можно втрое больше народу на той же земле. Этак цены на хлеб упадут до копеек. Это…

— Это — голод в России кончится, — закончил я за него. — Раз и навсегда. Если, конечно, не будет дураков, которые специально хлеб сжигают, чтобы цену держать. Но таких мы… лечить будем. Артефактами. Другими. Зато сколько народа для промышленности можно будет высвободить! Пора стране выбираться в мировые лидеры промышленности!

Профессор долго молчал, глядя в одну точку на стене. Потом повернулся ко мне, и в глазах его стояли слёзы. Не от слабости — от нахлынувшего чувства.

— Знаешь, Владимир… Я ведь несколько лет этому посвятил. Статьи писал, опыты ставил, с мужиками спорил, доказывал, что землю любить надо, а не драть как сидорову козу. Что удобрения — это не блажь, а наука. Что можно кормить страну, а не нищенствовать на самых обширных землях мира! — он сжал кулак. — И что? Смеялись надо мной. Чудаком считали, профессором заумным, от жизни оторванным. А ты пришёл со своими артефактами, со своей Зоной… и за полгода сделал то, о чём я эти годы лишь мечтал.

— Дядюшка, — мягко сказал я. — Без вашей науки мои артефакты были бы просто дорогими игрушками. Бесполезными побрякушками. Это вы дали им смысл. Вы наполнили форму содержанием. Я — только инструмент, а система — наша общая. Нашего Рода.

Он вытер глаза платком, кашлянул, прогоняя нахлынувшую слабость.

— Ладно… Ладно. Значит, сам-пятнадцать. И это не предел?

— Не предел, — покачал я головой. — Есть идеи, как поднять до двадцати и выше. Но там нужны уже не просто артефакты роста, а кое-что посерьёзней. То, что Зона дала в последний раз. Чёрный кристалл. Я пока не понял его природу, но чувствую — это не про урожай. Это про… качество. Про что-то совсем иное. Я, как вы знаете, травничеством балуюсь. И должен заметить, что многие травы, выросшие рядом с Куполом, обладают куда более высокими свойствами, чем те же образцы, добытые на берегах Волги.

— Растения мутируют, и это добавляет им усиленные свойства? — тут же уловил дядюшка мою мысль.

— Не знаю. Но зелья получаются гораздо сильней, а некоторые, так вообще неповторимы, — вспомнил я свой трудный, но удачный опыт с модификатором. — Не исключено, что с помощью Зоны можно и по два — три урожая в сезон снимать, вот только пока не знаю, как с ней об этом договориться.

Профессор перекрестился.

— Господи, прости… Это уже не агрономия. Это… это как в Библии, манна небесная.

— Не манна, — улыбнулся я. — Работа. Просто работа на другом уровне. Где человек не только пашет, а… договаривается. С землёй. С Зоной. С миром.

Я помолчал.

— Но до этого ещё далеко. А пока — будем работать с тем, что есть. Ваши статьи, мои артефакты, Верины письма. И через год, когда у первых сотен, а может тысяч помещиков урожай взлетит до небес, когда соседи увидят и побегут спрашивать «как» — тогда и начнётся настоящая революция. Тихая. Без крови. Без баррикад. С плугом, артефактом, хорошим зерном и мешками удобрений.

Профессор встал, подошёл к окну, долго смотрел на поле, на мужиков, на лужи и бегущие ручьи.

— А знаешь… я ведь доживу, наверное. Увижу. Спасибо тебе, племянник.

Я подошёл и встал рядом.

— Это вам спасибо, дядюшка. За науку. За веру. И за Веру, которая дочь, — усмехнулся я. — Кстати, насчёт неё. Я серьёзно насчёт прибавки. Десять рублей — не деньги за такую работу.

— Ладно, — махнул он рукой. — Уговорил. Обрадуем девку. А то она всё переживает — достойна ли такой чести, Роду служить.

— Достойна, — твёрдо сказал я. — Ещё как достойна. Из неё такой секретарь вырастет — министры нам завидовать будут.

Профессор хмыкнул, но в глазах его светилась отцовская гордость.

А за окном, на поле, где-то далеко-далеко, в сиреневой дымке весеннего утра, я вдруг увидел едва заметное, призрачное свечение. Не магическое — другое. То самое, серебристое, от Зоны. Оно пульсировало ровно, спокойно, будто дышало в такт с пробуждающейся землёй.

Я улыбнулся про себя.

— «Здравствуй», — подумал я. — «И спасибо за наш разговор».

Аномалия, словно понимая некоторые наши трудности, время от времени выкидывает из-под Купола мутантов. В основном тот скот, который не успели выгнать за пределы региона до его расширения. То свинья-матка выскочит, с несколькими подсвинками, то овец полторы дюжины. И нет, они далеко не так агрессивны, как те мутанты из Булухты. Бойцы даже сумели взять нескольких особей живыми, и они за неделю привыкли к тому, что их кормят, и даже на ограду перестали бросаться.

Учёный Совет в великое возбуждение пришёл, когда профессор предложил им довольно дорого выкупить нескольких живых особей для дальнейшей доставки в Петербург. И я могу этих деятелей понять. За визит высочайших лиц в какую-то из Академий, где будет организован зверинец, не одну награду можно заполучить. А затем и вовсе аттракцион организовать. Про Тварей все жители столицы наслышаны, но посмотреть своими глазами… Тут смело за вход можно деньги брать, и немалые. Любопытствующие в столице никогда не переведутся. Семьями будут приезжать, чтоб на такие диковины поглядеть.

Но меня куда более радовал другой момент. Полугрюмов предложил замороженное мясо мутантов ряду купцов в Камышине и Саратове. И покупатели нашлись. Но тут меня не столько деньги интересовали, как тот флер опасности, который сопровождал эти объявления и покупки. Ну, и слухи о таких продажах. Ведь это были реальные туши, подтверждающие, что «Отряд Энгельгардта» работает, и не пропускает Тварей в сторону города. Вроде и трофеи есть, которые можно потрогать руками, а то и вовсе попробовать на зуб, и оба города спокойно живут. Это ли не чудо…

Проверки от государственных чиновников и армейцев… они были. Сначала часто, чуть ли не через день, а потом сами собой понемногу затихли. Взяток за них никто ни разу не предложил, а тут ещё весенняя распутица. Чиновники первыми всякий интерес потеряли, хотя в победных реляциях не раз описали «тройное кольцо защиты, созданное под их контролем». За что многие получили награды и повышения.

Признаться, когда я об этом услышал, то лишь посмеялся.

Россия. Многоступенчатое очковтирательство здесь — система, которая создавалась веками, ещё задолго до «Потёмкинских деревень» и скорей всего, пересмотру не подлежит.

Так было, так есть, так будет. И тут, пожалуй, лишь Александр Первый с его Аракчеевым из правил выбивается. Сумел, всеми нелюбимый Аракчеев и воровство среди армейских интендантов сократить в разы, и чиновников приструнить. Жаль, команды у них не сложилось. Вдвоём воровство в России не победить.

Кольцо, где у нас уже создана целая система застав и оповещений, работает. И лишь немногие знают, что особой нужды в нём нет. Уже нет или пока нет — это вопрос вопросов! Положа руку на сердце, я надеюсь на первый вариант, но, опять же — чуждый Разум…

Я пока только пытаюсь продраться через логику его ответов, но того же японца, наверное, в разы легче понять, даже не зная культуру его страны и не владея их языком, чем иноземного посланца. Там хотя бы понятен механизм общения. А тут… поле не паханное.

Задачка предстоит архисложная, но чем сложней задача — тем выше и весомей приз победителя! Прорвусь!

В очередной мой приезд к Куполу я взял с собой не только привычный груз муки и экспериментальных образцов, но и кое-что новое. Полудюжину горшков с пророщенной пшеницей — таких, как в прошлый раз. Только теперь каждый горшок был помечен: на одном — красная тряпица, на другом — синяя, на третьем — зелёная. И на каждом — нацарапанный символ: солнце, вода, земля, воздух, огонь, человек.

— Для статистики, — объяснил я Гринёву, который косился на мои приготовления с суеверным ужасом. — Посмотрим, на что Купол откликнется.

Бойцы остались на дальней заставе, я пошёл к границе один. Выложил горшки в ряд. Рядом — мешок муки, на всякий случай, для поддержания «коммерческих отношений». И сел на землю, скрестив ноги, лицом к мерцающей сфере.

— Я знаю, что ты меня слышишь, — сказал я негромко. — И знаю, что ты понимаешь больше, чем показываешь. Давай поговорим. Не знаками. Не обменом. Словами. Мне так проще.

Тишина. Даже мутанты, которые обычно бродили где-то на периферии, сегодня куда-то попрятались.

— Вот смотри, — я взял горшок с красной меткой, где был нацарапан символ солнца. — Это — свет. Ты уже забрал у меня стекло. Значит, понимаешь, что свет важен. Для меня. Для ростков. Для жизни.

Я поставил горшок на место, взял синий, с символом воды.

— Это — вода. Без неё тоже ничего не растёт. Я могу принести воду. Могу не приносить. Скажи — надо?

Я ставил горшки один за другим, объясняя каждый символ. Земля. Воздух. Огонь — тепло. Человек — я сам, мои намерения, мои вопросы.

Когда я закончил, Купол молчал. Но молчал иначе, чем прежде. Не пусто — напряжённо. Будто прислушивался, переваривал.

Я ждал.

Прошло полчаса. Час. Солнце поднялось выше, припекая уже по-весеннему. Я начал думать, что эксперимент провалился, и придётся возвращаться ни с чем.

Но тут один из горшков — тот, что с символом земли — медленно, очень медленно, втянулся в мерцающую поверхность. Исчез бесследно, даже тряпица не выпала обратно.

Я замер.

Прошла ещё минута. Из Купола выпало… нечто. Похожее на тот самый чёрный кристалл, что я получил в прошлый раз. Только не один — их было три. И рядом с ними — горсть серебристого песка, уже знакомого.

Но самое главное — на песке, ровным слоем рассыпанном, кто-то (или что-то) оставило знак.

Круг. В круге — точка. И от круга — три расходящиеся линии. Как лучи. Или как ростки.

Я смотрел на этот простой рисунок и чувствовал, как в голове что-то щёлкает, вставая на место.

— Земля, — сказал я вслух. — Ты взял землю. И отдал… камни. И песок. И этот знак. Что он значит? Что из земли растёт? Что из неё можно сделать три вещи?

Тишина. Но теперь — ожидающая. Словно Купол ждал, догадаюсь я или нет.

— Три вещи, — повторил я. — Три артефакта? Три направления? Или три ответа на три моих вопроса?

Я перебрал в памяти всё, что знал о рунах, символах, магических соответствиях. Круг с точкой в центре — это часто обозначало «начало». «Источник». «Зерно». А три луча — развитие, рост, распространение.

— Ты говоришь мне: «Начни с земли. Из неё вырастет три». Так?

Купол чуть заметно запульсировал, и я готов был поклясться, что это — согласие.

Я осторожно собрал кристаллы, а песок ссыпал их в холщовый мешочек. Горшки, которые остались, не тронул. Пусть лежат. Может, заберёт позже. Может, оставит как знак того, что разговор продолжается.

— Спасибо, — сказал я, поднимаясь. — Я вернусь. И принесу что-то из земли. То, что вырастет. И тогда, может быть, ты покажешь мне следующий шаг.

Я поклонился — не низко, но уважительно — и пошёл к своим бойцам.

За спиной, уже на границе слышимости, мне почудился лёгкий, почти музыкальный звон. Будто кто-то провёл пальцем по хрустальному бокалу.

Я не оглянулся. Нельзя. В таких разговорах важна не спешка, а последовательность.

На месте остановки меня ждали встревоженные бойцы.

— Вашбродь! — Гринёв подбежал, едва я показался из-за бугра. — Мы уж думали… Часа четыре вас нет! Чуть на поиски не бросились!

— Всё в порядке, — успокоил я его. — Разговор был долгий. Но, кажется, продуктивный.

Он покосился на мешочек в моей руке, но вопросов задавать не стал. Не его уровень.

— Едем в имение, — распорядился я. — И передай Самойлову — пусть готовит людей. Кажется, у нас намечается… новая страда.

— Какая, вашбродь? — не понял Гринёв.

Я усмехнулся, глядя на запад, где за горизонтом прятался Купол.

— Посевная, Гринёв. Пожалуй, самая важная посевная в нашей жизни.