Реинкарнация архимага 5

Глава 20 Разговор

На дворе июнь, жара, а вспотевший и похудевший профессор едва ли не по потолку и стенам носится, периодически этак театрально всплёскивая руками. Понять его можно. Он вчера неожиданный визит саратовского губернатора с изрядной свитой в Петровском пережил.

Те приехали, не предупредив. Видимо, надеялись, что внезапность поможет им составить объективную оценку всей той газетной трескотни, которую, в подражание Гиляю, устроили местные журналисты. Увидели, писаки, как ему пропёрло, и тоже захотели оторвать себе кусок пирога.

— Владимир, ты представляешь, мне даже говорить почти ничего не пришлось! — частил дядюшка в волнении, и как обычно, переходя на «ты», — Они сами могли сравнить, глядя по дороге на крестьянские поля, а потом — на наши! Слушай, а ты ведь и вправду про два урожая не шутил… Ты на колос, на колос только погляди! Как есть ещё полторы — две недели, и можно к уборочной приступать. Пусть не везде, но около сотни десятин* уже почти вызревает. Не дай Бог перестоят и зерно осыпаться начнёт! Я такого не переживу! — без перерыва вещал профессор, иногда, для разнообразия, заламывая пальцы, а не отбивая себе бока.

* Десятина — традиционная единица измерения площади, которая использовалась до введения метрической системы. Она применялась для измерения земельных участков, особенно пашен и лугов. Одна десятина равнялась 1,09 га (гектара).

То, что у нас на полях вызревает не урожай, а Урожаище, я и сам заметил. Ещё бы. Та же пшеница уже выше моего пупа вымахала. А колос и впрямь хорош!

— Хочешь мой прогноз услышать! Не побоишься, что могу сглазить? — прекратил профессор беготню, глядя на меня очень серьёзно.

— Да Бог с вами. Где вы, и где сглаз! — отмахнулся я, смеясь. Уж очень забавно он выглядел, в расстёгнутой до пупа рубахе и с всклокоченной шевелюрой.

Эх, видели бы его сейчас чопорные петербургские коллеги!

— Двести пудов с десятины! — зловещим шёпотом объявил дядюшка.

— Так это же отлично!

— Отлично! Ты попросту не понимаешь, о чём говоришь! — буквально взвился он, замахав руками, — Когда я в своих статьях, в «Письмах из деревни» написал, что мне удалось как-то раз по восемьдесят пудов с десятины снять, мне многие не поверили! Я не одну дюжину писем получил, где меня пытались уличить в неправде. А тут — ДВЕСТИ ПУДОВ! И снятых досрочно!

— Я понял, что вас пугает. Но и выход вижу простейший. Давайте-ка мы с вами озадачим милейшего вашего друга и поклонника из комитета по земледелию. Напишите ему письмо о том, что вы уже скоро готовитесь к уборочной и будете рады, если он возглавит губернскую комиссию, которая самолично будет фиксировать результаты уборочной. Находясь прямо здесь. В Петровском.

— Ему-то это зачем?

— Неужели губернатора дело государственной важности не заинтересует? А тут и победоносный доклад в столицу, и фактические документы под него. Вполне здоровая инициатива, вовремя исполненная и проверенная. Всё ради блага Отечества! — добавил я пафоса.

— А вы знаете, Владимир, ведь может сработать, — хитро прищурился профессор, отходя от паники, — Я вынужден вас покинуть. Сейчас же примусь за письмо, — попробовал он ещё больше испортить свою причёску, но дальше уже было просто некуда.

— Вы главное — свою выдающуюся роль не забывайте. Не скромничайте лишнего! — посоветовал я ему вслед.

— Володя, но как же… а вы?

— Мне нужно, чтобы вы стали знаменем аграрной русской революции! Себя в этой роли я попросту не вижу, так как в землепользовании и агротехнике я абсолютный ноль. И это все поймут после пары — тройки вопросов, на которых я «поплыву».

— Хм… Ну, если так рассуждать… — скрылся профессор за дверями.

Вот и славно! Остаётся лишь порадоваться, что судьба мне подарила такого родственника. Как прикрытие и хозяйственник — теоретик — он просто идеален!

На обратной дороге заглянул на стройку. Там очень скоро встанет моя новая мельница.

— Ваше высокоблагородие, у нас всё по плану, — выскочил мне навстречу один из помощников Полугрюмова, — Я за каждым кирпичом слежу, и за сроками. Через две недели извольте на первый пуск прибыть!

— Смотри. Обещал. В срок управитесь и запустите мельницу — всех награжу, и щедро! — громко пообещал я, глядя на творящуюся здесь суету.

Пока всё выглядит не очень… Стены уже есть, но оконные проёмы пусты и крыши нет. Опять же, все механизмы и паровая машина ещё на место не установлены и лежат под навесом, укрытые дерюгой. Неужто действительно справятся, и не подведут, как обычно это у строителей водится.

Уезжал в сомнениях.

Чисто ради приличия посетил скотный двор, заглянул в конюшни и на склад инвентаря.

Вроде, везде порядок. Ещё бы, за этим и управляющий и профессор следят, но… Люди должны видеть, что и хозяин бдит.

— Скажи в канцелярии, чтобы главному по конюшне десять рублей премии выдали, и всем остальным по пять, — повернулся я к отставнику, который меня сопровождал, как ответственный за скотный двор, — А тебе пятнадцать. Как звать?

— Так Трофим, вашбродь.

— А по отчеству?

— Трофим Иванович.

— Спасибо тебе, Трофим Иванович. Порядком на конюшнях я доволен, — поощрил я служаку ещё и морально.

Надеюсь, теперь он за порядок тут любого порвёт, а я после уборочной ещё раз наведаюсь. Не столько даже ради контроля, скорей, чтобы показать — хозяин бдит и всё видит!

Файнштейн, мой уже кадровый стряпчий, закончив с оформлением дел по покупке мельницы и земельных отношений с уже ранее выкупленными имениями, пребывал в благостном ничегонеделании.

Именно за этим занятием я его застал перед обедом, когда он сидел на балконе усадьбы в Петровском, и под лёгкое белое вино курил сигару.

— Анатолий Аркадьевич! У меня к вам небольшое дельце появилось, — прервал я его релакс, — Про последние поручения можете не рассказывать, все ваши отчёты я прочитал.

— И что же у вас за дело? — поменял позу стряпчий, стряхивая с себя полусонную одурь.

— Так простенькое. Давайте-ка мы все земли, что под Купол ушли, выкупим. Но недорого!

— Угу, — начал приводить стряпчий мозги в порядок, — Этож сколько работы! Там одних бумаг по землевладениям надо уйму перелопатить!

— Вот и займитесь, — этак гаденько улыбнулся я в ответ, — И пусть я вас не тороплю, но к середине следующей недели мне нужно знать цену вопроса. Рад, что вы меня поняли, — покинул я стряпчего, который аж захлебнулся от возмущения, не успев ничего сказать в ответ, — Грицко, сгоняй до конюшни, скажи, чтобы пролётку для стряпчего запрягали. Чую, он сейчас в город бегом кинется, — уже спускаясь во двор и с трудом скрывая иезуитскую улыбку, отправил я бойца со своевременным поручением.

Через сколько минут Файнштейн выпулился из дома, я не отследил. Но мне доложили — уехал и очень быстро.

С артефактом «Шёпот Купола» я уже выходил дважды. Но каждый раз что-то мешало, как специально. Первый раз на грозу нарвался, а во второй — там ветер свистел, а потом мелкий дождь перешёл в уже не мелкий.

Короче — сегодня у меня третья попытка пообщаться с Зоной при помощи артефакта.

Я выбрал место подальше от деревень, в лесу, на пологом холме, откуда открывался вид на Купол. До границы Зоны отсюда было саженей сто — достаточно, чтобы неожиданно не нарваться на Тварей, но достаточно близко, чтобы чувствовать её дыхание.

С собой я взял только Гришку. Он наотрез отказался оставаться, заявив, что «ученик должен видеть, как учитель применяет знания на практике». На самом деле, думаю, ему просто было жутко интересно, и он боялся пропустить что-то важное.

Мы расседлали лошадей, привязали их к деревьям и поднялись на холм. Я достал из специального футляра «Шёпот Купола». Три камня на серебряной цепочке тихо звенели, хотя ветра не было.

— Смотри и запоминай, — сказал я Гришке. — Что бы ни случилось, не вмешивайся. Просто смотри. Если я упаду или начну кричать — не трогай. Только если увидишь, что Твари откуда-то появились, тогда стреляй из карабина. Держи.

Я протянул ему заряженный карабин. Парень принял оружие с серьёзным видом, хотя руки у него чуть дрожали.

— Понял, Владимир Васильевич. Буду глядеть в оба.

Я сел на траву, скрестив ноги, и надел «Шёпот» на шею. Камни легли на грудь, холодные, тяжёлые. Я закрыл глаза и сосредоточился на дыхании, как учил себя в те редкие моменты, когда удавалось побыть в тишине.

Сначала ничего не происходило. Только ветер шумел в кронах, да где-то вдалеке куковала кукушка. Потом… потом я услышал шёпот.

Он был тихим, как дыхание, и шёл сразу отовсюду. Казалось, сам воздух шепчет, трава шепчет, камни подо мной шепчут. Я не разбирал слов — это были не слова в привычном понимании. Это были образы, чувства, обрывки мыслей, переданные напрямую в мозг, минуя слух.

Я видел… нет, не видел. Я ощущал Купол. Он был живым. Он дышал, думал, чувствовал. И он знал, что я здесь.

— «Ты пришёл снова», — не голос, а мысль, возникшая в моей голове.

— Да, — ответил я тоже мысленно. — Я пришёл поговорить.

— «Зачем?»

— Я хочу понять тебя. Хочу знать, кто ты, откуда, что тебе нужно.

Пауза. Долгая, очень долгая пауза, в которой я успел испугаться, что контакт прервался.

— «Я — тот, кто упал. Тот, кто заблудился. Как и ты».

Мурашки побежали по коже. Он помнил. Он помнил наш прошлый разговор у Стены.

— Мы оба чужие здесь, — сказал я. — Может быть, мы сможем помочь друг другу?

— «Помочь? — в мыслеобразе промелькнуло что-то похожее на удивление. — Ты даёшь мне еду. Я даю тебе камни. Это помощь».

— Это торговля, — поправил я. — А я говорю о другом. О том, чтобы понять друг друга. О том, чтобы… дружить.

Новая пауза. И вдруг — волна тепла, не физического, а душевного, омыла меня с головы до ног. В ней не было угрозы, не было холода, не было страха. Только любопытство и… одиночество. Такое же огромное, вселенское одиночество, какое иногда чувствовал я сам.

— «Дружить, — повторила мысль. — Я не знаю этого слова. Но чувство… я знаю это чувство. Ты одинок. Я одинок. Мы оба одиноки».

— Да, — выдохнул я. — Именно так.

— «Что ты хочешь знать?»

Я задумался. Вопросов было столько, что они роились в голове, как пчёлы. Но надо было выбрать самый главный.

— Откуда ты пришёл?

Картинка. Яркая, мгновенная, обжигающая. Я увидел бесконечную тьму космоса, усыпанную звёздами, которые были не такими, как наши. Потом — вихрь, воронка, провал в никуда. И падение. Бесконечное, мучительное падение сквозь слои реальности, сквозь время, сквозь пространство. А потом — удар. И пробуждение здесь, в этом мире, где всё было чужим, враждебным, непонятным.

Я открыл глаза, задыхаясь. По щекам текли слёзы. Я чувствовал его боль, его страх, его отчаяние — так остро, будто это было моё собственное.

— Господи, — прошептал я. — Ты тоже… ты тоже не хотел сюда попадать.

— «Нет. Я хотел домой. Как ты».

Я молчал, переваривая увиденное. Купол был не агрессором, не завоевателем, не монстром. Он был таким же беженцем из иного мира, как и я. Только он был огромным, невероятно огромным, и его падение пробило дыру в реальности, породило Зону, исказило законы природы.

— Твари, — спросил я. — Те, что выходят из тебя. Это тоже ты?

— «Нет. Это… боль. Они — охрана. Они не слушаются, не понимают, не чувствуют. Они просто есть. Как твои руки и ноги, если бы они жили своей жизнью.».

Жуткая аналогия, но я понял. Твари — это его охрана, потерявшая разум.

— Я могу помочь? — спросил я. — Чем-то ещё, кроме муки?

— «Ты уже помогаешь. Ты даёшь мне силу. Мука… она лечит. Медленно, но лечит. Когда я ем её, боль становится меньше. И я могу спать. Ты не представляешь, как давно я не спал без боли. А ещё я её меняю. За это мне дают Силу, которой тут мало».

Я вспомнил бессонные ночи, когда боль утраты, боль потери родного мира не давала мне уснуть. Я знал это чувство. Знал слишком хорошо. И да — этот мир беден на магию.

— Я буду давать тебе больше муки, — пообещал я. — Скоро у меня будет своя мельница. Я смогу кормить тебя каждый день. И, может быть, боль уйдёт совсем.

— «Спасибо, — мысль была тёплой, почти человеческой. — Ты первый, кто сказал мне желает помочь. Первый, кто не испугался. Первый, кто захотел дружить».

— А другие? — спросил я. — Люди, которые подходили к тебе раньше?

— «Они боялись. Они хотели убить меня. Или использовать. Я защищался. Я не хотел, но… боль делала меня злым. Прости».

Прости? Купол просил прощения за Тварей, за смерть, за ужас, который он нёс?

— Ты не виноват, — сказал я. — Ты не выбирал это. Никто из нас не выбирает.

— «Ты странный, — в мыслеобразах промелькнуло что-то похожее на улыбку. — Ты не похож на других людей. Почему?»

Я усмехнулся. Вот вопрос, на который я не мог ответить правду, даже мысленно. Или мог?

— Я тоже пришёл оттуда, — сказал я осторожно. — Из другого мира. Я упал сюда, как и ты. Только я маленький, а ты большой.

Пауза. И вдруг — взрыв эмоций. Удивление, радость, неверие, надежда — всё смешалось в один огромный ком, который ударил меня в грудь с такой силой, что я физически отшатнулся.

— «Ты! Ты! — зазвенело в голове. — Ты такой же! Ты понимаешь! Ты знаешь!»

— Знаю, — кивнул я, приходя в себя. — Знаю. И поэтому я здесь. И поэтому я хочу тебе помочь.

— «Мы можем… мы можем вместе искать путь домой? — спросил Купол с детской, трогательной надеждой. — Вдвоём легче? Или ты мне найдёшь новый дом. Не такой злой и бедный на Силу?»

— Вдвоём легче, — согласился я. — Обязательно легче.

Над холмом пронёсся ветер. Тёплый, ласковый, пахнущий почему-то хлебом и мёдом. Я открыл глаза и увидел, что Купол вдали изменился. Он больше не был мутным, угрожающим маревом. Он светился мягким, золотистым светом, как огромный фонарь в ночи.

— Владимир Васильевич, — раздался за спиной голос Гришки. — Вы как? Я уж думал, вы померли. Сидели, сидели, потом дёрнулись, потом заплакали, потом заулыбались. Я и не знал, стрелять или бежать.

Я обернулся. Парень стоял с карабином наизготовку, бледный, но решительный.

— Всё хорошо, Григорий, — сказал я, вставая и отряхиваясь. — Лучше, чем хорошо. Мы… мы подружились.

— С кем? — не понял Гришка.

— С Зоной, — улыбнулся я. — С Куполом. С тем, кто там внутри.

Гришка вытаращил глаза, перекрестился и замолчал. Видимо, решил, что я рехнулся. Но спорить не стал.

Мы спустились с холма, заседлали лошадей и поехали домой. Я всю дорогу молчал, перебирая в голове только что пережитое. Купол оказался не врагом. Он был таким же страдальцем, как я. И теперь у меня была цель — не просто выжить и разбогатеть в этом мире, а помочь ему. А через него — может быть, найти путь домой для нас обоих.

Вечером я сидел на балконе и смотрел на золотистое свечение над лесом. Ко мне подошёл Файнштейн, только что вернувшийся из города.

— Владимир Васильевич, я всё узнал по землям, — начал он, но я его перебил.

— Погодите, Анатолий Аркадьевич. Скажите, вы верите в чудеса?

Стряпчий опешил.

— В каком смысле?

— В прямом. В то, что иногда самые страшные враги оказываются просто несчастными существами, которым нужна помощь?

Файнштейн посмотрел на меня долгим, внимательным взглядом, потом на золотистый Купол, потом снова на меня.

— После всего, что я видел в последние месяцы, — сказал он наконец, — Я готов поверить во что угодно. Даже в говорящий Купол.

Я рассмеялся.

— Вы умница, Анатолий Аркадьевич. Ладно, давайте ваши бумаги. Будем скупать земли. Теперь это ещё важнее, чем раньше.

— Почему? — удивился стряпчий.

— Потому что теперь я знаю, что мы не просто расширяем владения. Мы строим границу защиты. Для него. И для нас.

Файнштейн покачал головой, но спорить не стал. Только вздохнул и разложил бумаги на столе.

А я снова посмотрел на золотистое свечение. Где-то там, в глубине Купола, было существо, которое ждало моего возвращения. Ждало новой муки, нового разговора, новой надежды.

И я не мог его подвести.